Чернила и перья

С самого детства аль-Хайтам был человеком далёким от эмоций и чувств. И это его нисколько не утруждало (или, возможно, он самолично вдолбил этот тезис на подкорку своего мозга и в итоге свыкся). Абсолютное безразличие к окрущающему миру и людям, полная независимость от их никому-не-нужного мнения дарили юноше желанный покой. Однако без каких либо взаимодействий с миром в нём пожить-то и не получится, поэтому Хайтам взял в привычку подвергать всё рационализации. Буквально всё. Эмоции людей тоже. И свои в том числе (точнее те скупые крупицы чувств, которые, по мнению самого аль-Хайтама, у него были). Ещё юный учёный считал, что прекрасно разбирается в себе. Ключевое слово считал. До одного момента, перевернувшего его жизнь с ног на голову. Однако значимость этого события даже его безупречному и рациональному мозгу удалось осознать только спустя долгие годы. *** На первый взгляд, тот день совершенно не отличался от вереницы предыдущих, однако так казалось лишь поначалу. Аль-Хайтам, тогда ещё студент Академии, по обыкновению сидел в Доме Даэны, уткнувшись своим ничего-не-выражающим лицом в очередную унылую (по мнению большинства, конечно) книгу. Рядом ошивалась компашка его сокурсников из Хараватата, которые увлечённо что-то обсуждали. Хайтам всеми фибрами души (если, конечно, таковая у него имелась) ненавидел подобные шумные сборища, однако пригретое местечко покидать не спешил, надеясь, что архонты над ним смилуются, и у этого балагана появятся дела поважнее. Услышав очередной то ли взволнованный, то ли встревоженный возглас, юный учёный даже не дёрнулся, а лишь поправил наушники и попытался сосредоточиться на тексте перед глазами, мысленно проклиная свой острый слух. Вдруг над книгой появилась тень. Аль-Хайтам не обратил на это никакого внимания. И новый отвлекающий голос, в этот раз раздавшийся совсем рядом, он тоже успешно проигнорировал. Однако незнакомец был настойчив. Он замолчал, но продолжил сверлить Хайтама взглядом. Юный учёный мог бы игнорировать подошедшего до тех пор, пока тот не решит наконец свалить (по крайней мере, аль-Хайтам надеялся, что у этого настырного болвана рано или поздно закончится терпение), но наблюдать боковым зрением блондинистую макушку становилось просто невыносимо, поэтому юноша наконец сдался. Книга опустилась на стол. Хайтам поднял взгляд на лицо незнакомца и без зазрения совести стал пялиться в ответ. Первое, что отметил юный учёный, разглядывая стоящего напротив парня, так это его необычную красоту. И суждение аль-Хайтама было абсолютно объективным. Даже слово "необычайная". Юноша не отводил взгляд от лица незнакомца, жадно рассматривая его черты: прямой, слегка вздёрнутый нос, тонкие брови, в гневе сведённые к переносице... — Э-э-й! – Хайтам невольно вздрогнул. Что это с ним такое творится? Сначала, как казалось, бесконечное терпение не продержалось дольше нескольких минут, теперь он ещё и дрогнул, хотя ранее всегда был непоколебим, как статуя. Аль-Хайтам даже парой слов с этим человеком не обмолвился, а тот уже успел выбить его из колеи. Уму непостижимо! Незнакомец неразборчиво хмыкнул, сильнее нахмурился (хотя казалось бы, куда уж сильнее) и наконец перестал заслонять свет, отпрянув от стола и скрещивая руки на груди. В такт движениям качнулась и его странная причёска: довольно аккуратно уложенная чёлка ниспадала на лоб, в то время как остальная копна блондинистых волос представляла собой мессиво из маленьких косичек, заколок, неряшливых кудряшек, каких-то блёсток и невесть чего ещё. Невероятный образ гнезда сороки прямо на голове завершали несколько перьев, то тут, то там торчащих из-под прядей. "Ну и павлин, – подумал аль-Хайтам, – да я на его фоне выгляжу не лучше воробья", – и наконец соизволил взглянуть в глаза оппоненту. Радужки павлина (как его отныне окрестил Хайтам), ранее тёмно-рубиновые, теперь налились красным, в полной мере отражая гнев. Однако под пеленой ярости всё же проскользнула тень беспокойства. Аль-Хайтам наконец соизволил снять наушники и опустить их на плечи. — Что-то не так? – холодно спросил он (холодно – это, конечно, для окружающих, сам Хайтам считал этот тон совершенно обычным). Услышав такой ответ, блондин, кажется, разгневался ещё сильнее. — Уже ничего, – огрызнулся он. – я просто подумал, что ты, должно быть, расстроен или что-то в этом роде, раз сидишь тут с такой кислой миной, пока рядом щебечут другие студенты, – павлин перевёл взгляд на то место, где всего несколькими минутами ранее стояла непозволительно громкая компашка сокурсников его собеседника. "Этот парень отлично умеет привлекать к себе внимание, я даже не заметил, когда они ушли", – подумал аль-Хайтам. — Не нужно беспокоиться обо мне, я в порядке, – Хайтам выдержал небольшую паузу. – а вот ты, видимо, нет, – блондин хотел было возмутиться, но собеседник, снова скользнув взглядом по своеобразному гнезду на голове оппонента, продолжил – судя по тому, как выглядят твои волосы, на твоей голове свила гнездо сорока и, кажется, распотрошила тебе мозги. Эти словами аль-Хайтам попытался выразить своё беспокойство (естественно, в своей особой манере), однако, судя по реакции павлина, получилось у него из рук вон плохо. Лицо блондина побагровело (как и его глаза, что не мог не отметить Хайтам), кулаки со всей силы ударились о стол, торчащие из волос перья угрожающе качнулись. — Да ты... ты... ты как с людьми разговариваешь, а, воробей общипанный?! – рявкнул павлин, прожигая аль-Хайтама взглядом так, будто это он виноват в катаклизме пятисотлетней давности. Его крик прогремел, кажется, на весь Дом Даэны. Какой-то студент, стоявший у книжной полки, уронил целую стопку книг; всё ещё болтавшие неподалеку сокурсники юного учёного разом замолкли. — Так... со старшими... – растерянно закончил блондин, сам испугавшись своего крика. Все посетители Дома Даэны сейчас смотрели на него. — Ты? Старше меня? – аль-Хайтам удивился искренне, однако павлин, и так уже уязвлённый комментарием в адрес своей внешности, увидел в этом издёвку. — Да чтоб... да чтобы у тебя крыша в доме обвалилась! – Хайтам сразу же распознал в блондине студента Кшахревара. Никто другой не пожелал бы смерти подобным образом. Павлин тем временем развернулся на каблуках, злобно зыркнув на оппонента, и зашагал к выходу, пробурчав под нос: — Вот же бесчувственный зануда!.. — От неуравновешенной истерички слышу, – бросил ему в спину аль-Хайтам, снова беря в руки книгу. Уши кшахреварца запылали (что не ускользнуло от взгляда юного учёного), он шумно вздохнул и наконец покинул помещение, громко хлопнув дверью. Хайтам как ни в чём не бывало снова погрузился в заунывную литературу, не обращая внимания на любопытствующие взгляды. Однако кое-что важное аль-Хайтам для себя отметил – ему понравилось выводить этого павлина из себя. А если точнее, то наблюдать его реакцию. "Надо было хотя бы имя его узнать", – подумал воробушек. В его голову, заполненную мыслями о необычайно красивом блондинчике из Кшахревара, замудрёные предложения из книги совсем не лезли. *** На следующий день аль-Хайтам бродил по коридорам Академии, выискивая знакомую пернатую макушку. Как юный учёный и предполагал, в Доме Даэны блондин так и не появился. Хайтам уже был готов сдаться, так и не не найдя истеричного павлина, но вдруг услышал знакомый голос. Эту интонацию он ни с чем не спутает. Юноша подошёл ближе и сквозь толпу взглянул на говорящего (хотя, скорее кричащего). Держа под мышкой тубус, кшахреварец махал какими-то чертежами перед лицами, скорее всего, своих сокурсников, и объяснял что-то на повышенных тонах. "Так вот почему я его раньше не заметил", – подумал аль-Хайтам, взглянув на причёску блондина. От прежнего сорокиного гнезда осталось только несколько красных заколок на затылке. Неожиданно для самого себя, Хайтам вдруг почувствовал укол совести. Этот блондин колдун какой-то что-ли? Ну а как иначе объяснить то, что он сумел вызвать у "бесчувственного зануды" столько эмоций? Аль-Хайтам вздохнул. Получилось как-то непривычно расстроенно. Покончив с учёбой, он направился на Большой Базар. *** — Что это? – спросил блондин, рассматривая протянутую ему коробочку. — Бомба, – невозмутимо ответил аль-Хайтам. Собеседник отшатнулся и с удивлением взглянул на него. – можешь подорвать чей-нибудь дом. Или Академию. Кшахреварец с опасением взял коробочку и повертел её в руках. "Не очень пожоже на бомбу... а как вообще должны выглядеть бомбы?" – задумался он. Аль-Хайтам уже было развернулся, чтобы уйти, но блондин схватил его за плечо. — С какого ты даршана? – почти крикнул он. Кажется, моментами этот павлин совсем не контролировал тон своего голоса. — Не логичнее ли сначала спросить имя? – заметил Хайтам. Уши блондина запылали. Осознав, что сморозил глупость, он поспешил убрать свою руку с чужого плеча. — Аль-Хайтам, Хараватат. — А... я Кавех из... — Да, я понял. — Что? – Кавех удивлённо посмотрел на собеседника. — Только студент Кшахревара мог пожелать умереть из-за обвалившейся крыши дома, – ответил юноша. О том, что он видел блондина, кричащего на своих сокурсников, Хайтам решил не упоминать. У павлина тем временем пылали уже не только уши. Аль-Хайтам развернулся и исчез в толпе спешащих на занятиях студентов. На следующий день Кавех появился в Академии с длинным синим пером за ухом. "Он не понял", – с грустью подумал аль-Хайтам. Всё-таки он очень плох в намёках. Или этот павлин просто недальновиден... Но не мог же Хайтам просто подойти к нему и с абсолютно невозмутимым лицом сказать: "На самом деле мне нравилось это гнездо на твоей голове, продолжай так ходить"! Прямолинейность аль-Хайтама, кажется, впервые пошатнулась.