Не имеет права

      Юри стоял на пьедестале, но мысли были совсем о другом. Он знал, что это — конец.       Конец его карьеры, конец тренировок и любых отношений с Виктором. Конец его жизни.       Конец его любви.       Когда их отпустили и он вышел со льда, вручив Виктору серебряную медаль, и тренер что-то начал говорить, Кацуки его проигнорировал и пошел дальше, даже не надев чехлы на лезвия.       «Скорее скрыться, убежать, спрятаться», — тревожно крутилось в голове.       Заглянув в раздевалку и удостоверившись, что никого в ней нет, тяжелыми шагами прошел до скамейки и свалился на нее. Прикрыв в отчаянии глаза и оперевшись на руки, Юри натужно задышал, борясь с подступающей паникой.       «Я не имею права присваивать Виктора себе, Крис был прав. И я больше не в состоянии кататься, тело не выдерживает».       Он скрипнул зубами в бессильной ярости. Чувство безысходности окутывало с головой.       — Юри, ты здесь? — послышался голос Виктора из коридора. — Почему ты убежал? — не заметив состояния спортсмена, Никифоров переступил порог раздевалки и подошёл вплотную.       Юри обдало освежающим ароматом морозной мяты, можжевельника и гигиенической помады со вкусом клубники. Фигурист постарался не дышать, лишь бы это прекратилось, лишь бы оказаться подальше.       — Виктор, я… — вздохнув и открыв глаза, Кацуки поднял голову.       Взгляд глаза в глаза. Отчаяние, безысходность и какая-то обречённость встретились с недоумением, непониманием и поистине детским задором.       — Я больше не могу. — припечатал он безропотно. И отвернулся, чтобы не видеть, чтобы не передумать.       — Юри… но, но почему?       «Какой наивный тон, — мысленно фыркнул фигурист, — ты всегда был таким, с самой первой встречи». Но вслух произнёс он совершенно другое:       — Если я продолжу, то не уверен, что соберу себя по кусочкам. Я отдал всего себя, и теперь я пуст.       Виктор поднял руку и ладонью обхватил подбородок Юри. Наклонился, приблизился — как делал сотни раз до этого — и Кацуки лишь чудом прикусил язык, вместо того чтобы прокричать «Прекрати!» во всю мощь лёгких. Он лишь гулко сглотнул, вновь тяжело задышав.       — Неужели ты думаешь, что я тебя оставлю?       О, этот проникновенный, вкрадчивый тон, почти шёпот, сводил его с ума! Он не мог ему противостоять, не мог противиться. Стоило Никифорову использовать этот приём, и Кацуки был более не в состоянии спорить.       Но сейчас он должен, он просто обязан отгородиться от бурлящих в душе эмоций, взять свои чувства под контроль и поставить точку. Потому что он не имеет права.       — Прекрати. — оборвал спортсмен, ударяя по чужой ладони. Мягкой, тёплой ладони. — Тебе нужно думать о возвращении.       — Да как у тебя язык поворачивается такое говорить! — Вспылил в ответ Россиянин, стискивая челюсти. — Почему ты такой эгоист!       — Я видел, как ты смотрел на Криса и на Юрио! — выпалил Кацуки. — Я видел азартный блеск в твоих глазах, и я понимаю, чего ты хочешь! — Он поднялся, и теперь был почти одного роста с тренером — коньки-то он не снял. — А я своё откатал, и мне самое место на скамейке!       — Да что с тобой не так, — устало пробормотал Виктор, убирая волосы со лба. Рука закрывала выражение его лица, но Кацуки мог поклясться, что там было ярко выраженное осуждение, смешанное с неодобрением.       — Со мной всё так, — горько ухмыльнулся фигурист, вновь падая на лавку, — просто все тебя ждут и любят, и забирать всё внимание себе — нечестно.       — Почему ты решаешь за меня? — спросил Виктор тяжело, вновь заглядывая в карие глаза.       — Потому что я не в состоянии это выносить, — повторил Кацуки. — Хватит, этот разговор ни к чему не приведёт. Иди, — он кивнул в сторону выхода, — договаривайся с Яковом и возвращайся как можно скорее, а я найду себе какое-нибудь другое занятие.       — Какой же ты… — Виктор не договорил, но по щекам его текли слёзы, — жестокий, — шмыгнув, закончил он, утирая нос.       Россиянин присел на корточки и, подняв кончиками пальцев чужой подбородок, заставил смотреть на себя.       Следующее мгновение показалось сном.       Чужие губы, пышущие жаром, накрыли его собственные, оставляя горький, солёный поцелуй. Длился он не более секунды, больше походил на фантомное прикосновение, но тем не менее Кацуки хватило и этого. Глаза широко распахнулись, ресницы задрожали.       — Что ты… — только и смог выдохнуть Юри, а после пришёл в себя.       Резко оттолкнув Виктора, из-за чего тот упал на пятую точку, он безразлично произнёс:       — Забудь. Это ошибка. — И молча принялся расшнуровывать коньки, не обращая внимание ни на старавшегося дозваться его Никифорова, ни на тяжёлые вздохи, ни на хлопнувшую дверь.       Только когда повисла тягостная, вязкая тишина, Кацуки прошептал:       — Так правильно. У тебя не должно быть якоря, чтобы не утонуть.