Откройте дверь пушечному мясу!

До отъезда в орден оставалось две недели. В ожидании чего-то важного людям часто кажется, что время тянется слишком медленно, и переживание целых семнадцати дней становится непосильной задачей. Мысли полнятся ожиданиями, мечтами и надеждами перед предстоящими событиями. Но для Сун Яо это было всего лишь семнадцать дней. И они не шли, а пролетали. Мальчик проводил как можно больше времени с сестрой – помогал ей по дому, ложился спать рядом и даже на рынок одну её не отпускал. Так, обрадованный словами Си Му в первые минуты, теперь он понимал, что отъезд в орден означает расставание с сестрой на неопределённое время, и эта мысль сильно огорчала. Старшая сестра сыграла далеко не последнюю роль в жизни Сун Яо. Она была единственной, кто относилась к мальчику с теплотой и добротой, и именно благодаря ей он знал каково это – когда тебя любят. Она также была той, кто воспитал в Сун Яо стремление идти вперёд, несмотря на отношение других, уверенность в своих силах, силу воли и терпение. Потому Мэйли являлась одной из первых причин, ради которых Сун Яо неустанно стремился выползти из грязи и обрести свободу и статус. Мэйли всегда была молчалива, спокойна и сдержанна. Она не выражала недовольства или несогласия открыто, но это ничуть не умаляло её внутреннего достоинства. По её образцу Сун Яо позже и выбрал в свои кумиры Си Му – заклинатель тоже был сдержан, спокоен и терпелив, и его лицо не выражало ярких эмоций, а поведение не было наигранным. Су Яо, конечно, будучи ребёнком, не осознавал этого до конца, но люди, которые вызывали у него симпатию, внешне или характером неизменно напоминали его старшую сестру. Впрочем, если к Сун Яо девушка относилась очень доброжелательно и заботливо, то с Чун Ли дело обстояло иначе. Зная особую любовь отца к старшему сыну, Мэйли внешне никак не обделяла его, но в присутствии Чун Ли само её поведение менялось – она становилась более отстранённой и в какой-то мере даже холодной. К тому же Сун Яо она всячески поддерживала, учила и окружала любовью – в той степени, в какой сама была научена, – а старшему и слова лишнего не говорила. Но сам Чун Ли не особо горел желанием что-то менять. Подражая отцу, он относился к старшей сестре как к служанке, не высказывая ни малейшего уважения. А Мэйли вообще-то было за что уважать. Она выполняла почти всю работу по дому. Порой ей даже приходилось чинить стулья или убирать снег зимой, вопреки отцовским делениям работы на мужскую и женскую. Мужчина же, вместо того, чтобы выразить хоть какую-то благодарность дочери, лишь находил изъяны в её работе, за что ругал, а, бывало, и поднимал руку. Такие моменты не были редкостью в их доме. Чун Ли, слыша пьяный голос отца, – чаще всего тот распускал руки, когда напивался, – пулей летел в свою комнату и запирался внутри. Когда мужчина был под действием алкоголя, он и любимца своего не щадил. Мэйли большую часть времени проводила на кухне, откуда улизнуть незамеченной было невозможно, поэтому каждый раз оказывалась той, кто попадал под раздачу. Все побои она сносила терпеливо и молча, не пытаясь ни вырваться, ни дать отпор. Взгляд её оставался прикован к какой-нибудь точке на полу, и она лишь стискивала зубы, но не позволяла себе издать ни звука. Сун Яо видел это. И каждый раз желание выбежать и помочь сестре разрывало его изнутри, но строгий взгляд Мэйли, брошенный как раз вовремя, останавливал. Если смотреть на вещи как есть: что Сун Яо мог сделать? Он был ребёнком. Отец был взрослым. Противостояние было бессмысленным. Всё, что он мог, это наблюдать из-за угла и сжимать кулаки, стараясь подавить разгорающееся в груди чувство сильнейшей ненависти к этому ужасному человеку, которого он должен был звать отцом. Сун Яо твёрдо обещал Мэйли положить конец их кошмару. В мечтах он уже расписал и устроил их замечательное будущее: большой дом, счастливая сестра с семьёй, а он – тот самый великий заклинатель, гордость сестры и дядя её детей. Однако среди этих радужных картин зрело и навязчивое, раздражающее чувство — неизвестность. Он не знал, сколько лет уйдёт на обучение. Не знал, когда сможет вернуться за ней. Но Сун Яо знал наверняка: он это сделает. Цена и сроки не имели значения. В свои десять лет он был не просто мечтателем. То, чего он хотел по-настоящему, из разряда несбыточных грёз неизбежно переходило в категорию конкретных, пусть и отдалённых, планов. Чем ближе подходил день отъезда, тем больше Сун Яо переживал и думал о том, что не хочет оставлять Мэйли с отцом одну надолго. Даже будучи ребёнком, он уже знал все наклонности и ужасные стороны их отца, поэтому оправданно боялся за сестру. Родитель их, в принципе, не был человеком, которого заботила мораль, а уж когда напивался, так и вовсе терял последние остатки человечности. Он не совершал грехов, как таковых – не убивал, не грабил, не насиловал. Но в глазах Сун Яо он всегда был и останется монстром, недостойным жизни. Размышляя об этом, Сун Яо ступил за порог дома и тут же скривился. В прихожей витал стойкий запах алкоголя, да такой сильный, что начала кружиться голова. Мальчик сморщил нос, помахал ладонью перед лицом и быстро прошёл внутрь. Картина, представшая перед ним далее была знакомой. На пороге кухни на коленях стояла Мэйли. Её одежда была расстёгнута, и на оголённой бледной коже спины уже отчётливо виднелись несколько красных полосок. Фигура девушки в этот момент казалась особенно хрупкой и уязвимой, что делало возвышающегося над ней отца в сотни раз страшнее. Раздался короткий свист. Плеть, которую мужчина сжимал в руке, рассекла воздух и опустилась на хрупкую спину Мэйли. Та еле заметно вздрогнула. Несмотря на то, что отец явно вкладывал в удар силу и ярость, под действием алкоголя тело слушалось его плохо, и удары получались смазанными. Но, кажется, это злило его ещё больше – лицо исказилось гримасой бешенства, и он замахнулся снова. Сун Яо видел эту сцену не раз и не два. Но именно сегодня что-то в его голове словно переклинило. Спиртной запах показался вдруг невероятно удушливым, из-за чего перед глазами даже начали плясать разноцветные пятна. Мальчик приоткрыл рот, дыша рвано и часто. В ушах раздался давящий звон, и по лицу прошёл странный жар. Тонкий свист рассекаемого плетью воздуха прорезал нарастающий гул, и Сун Яо внезапно услышал резкий звук рвущейся бумаги.

***

– Что значит ты не понимаешь?! – заорал мужчина и с размаху смахнул листок на пол. – Почему Чун Ли понимает, а ты нет, идиот?! Сун Яо вздрогнул от такого резкого жеста и весь сжался. Его руки, спрятанные под столом, начали неконтролируемо дрожать, а в ушах загрохотало. – Что здесь не ясно, а?! – Най Синь поднял лист, с грохотом вернул его на стол, после чего схватил сына за волосы и наклонил его голову к исписанному листу так резко, что тот носом чуть не впечатался в стол. – Что не понятно? – прорычал он. – Всё…всё понятно, отец… – пробормотал ребёнок. Его губы дрожали. Резкая боль пронзила кожу головы, когда отец ещё сильнее оттянул пряди, будто намереваясь оторвать их вместе со скальпом. – Вот и отлично, – тот отпустил Сун Яо, и мальчик, не ожидавший этого, с глухим стуком врезался лбом в столешницу. Тончайшая бумага ничуть не смягчила удар. Сун Яо прижал ладошку ко лбу и зажмурил глаза, стараясь не выпустить ни слезинки, не вскрика, хоть это было очень трудно. Но он знал, уже убедился, если сейчас расплачется, будет ещё больнее. Приходилось терпеть. Най Синь в это время уже стоял за другим сыном и смотрел, как тот, высунув кончик языка от усердия, выводит иероглифы. Чун Ли понимал больше Сун Яо, но вот писал явно хуже. Тем не менее, на это отец благополучно закрыл глаза, с нежностью потрепал сына по голове и отошёл. Сун Яо закусил губу так сильно, что через мгновение почувствовал на языке солоноватый привкус крови. Его лоб немного болел от ушиба, но эта боль были ничтожна по сравнению с болью, поедавшей его нежное, детское сердце от жестокости отца. Обида бушевала внутри, но мальчик проглотил слова возмущения. Пора бы уже привыкнуть, что на него отец никогда не будет смотреть так, как на Чун Ли. Задания были даны одинаковые, но Сун Яо всё ещё ничего не понимал, поэтому незаметно скосил глаза в лист старшего брата. Как и ожидалось, его каллиграфия красотой не отличалась, зато выполнено задание было верно. Сун Яо начал аккуратно переписывать то же самое в свой лист, молясь, чтобы отец не заметил этого подглядывания. – Отец, – Чун Ли поднял голову и посмотрел на обернувшегося родителя честными глазами. – Сун Яо у меня списывает. Сун Яо вздрогнул, бросив на брата гневный взгляд. На лице того на мгновение расплылась гадкая усмешка, но он быстро отвернулся к своему листку, делая вид, что нет ничего важнее, чем его задание. – Сун Яо. – Голос Най Синя прогремел как гром, прямо за спиной. Сун Яо даже не решался обернуться. Ему хотелось зажать уши, не слышать его ужасный голос, что пугал до дрожи в коленках; зажмурить глаза, дабы никогда не видеть того сурового выражения лица, и его взгляда, полного непонятной необоснованной ненависти; свернуться в клубочек. Но это были нереалистичные мечты. Кисть выпала из тонких пальцев и покатилась по полу. Мальчик тихо всхлипнул и зажмурился. Най Синь дёрнул его за ухо, прошипел очередное ругательство и потащил младшего сына прочь из комнаты.

***

В момент, когда плеть с хлёстом опустилась на спину девушки, в сердце Сун Яо всколыхнулось, ожило сильнейшее чувство ненависти к отцу. За прошедшее время мальчик успел привыкнуть к жестокому отношению с его стороны. Конечно, злость никуда не ушла, просто спряталась где-то на задворках сознания, копясь и дожидаясь момента, когда сможет вырваться и отомстить. Но так было, когда дело касалось самого Сун Яо. В этом случае он мог терпеть. Но сейчас… сейчас больно было его любимой сестре. И он не мог просто стоять и спокойно смотреть на это. В эту секунду всё существо Сун Яо жаждало лишь одного – избавиться от монстра перед ним. Тело мальчика тряслось от сдерживаемых эмоций, гнев жёг грудную клетку, и он сделал шаг вперёд, уже почти не соображая. Но в следующую секунду его словно окатили ледяной водой. Нет. Здесь была сестра. Он не мог сделать ничего из того, что уже готов был, при сестре. Сун Яо сглотнул. В одно мгновение весь жар схлынул, оставив его сознание кристально ясным. Мальчик подбежал и с силой толкнул отца в бок. Тот, будучи уже пьяным в хлам, пошатнулся, сделал несколько шатких шагов, замахал руками, но в итоге запутался в собственных ногах и упал. – Ты что?! – Мэйли вскочила, побледнела. – Теперь и тебе достанется! – она с испугом схватила Сун Яо за руку и прижала к себе. Но отец, стоило ему принять горизонтальное положение, не важно в каком месте дома, уснул. Мэйли с облегчением выдохнула. Сун Яо аккуратно высвободился из её защищающих объятий, внимательно осмотрел хрупкую спину девушки, и, лишь убедившись, что следы от плети остались безопасными красными полосами, которые сойдут через пару дней, помог ей застегнуть одежду. После брат и сестра молча прошли на кухню и более этого события не обсуждали. Мэйли предпочитала делать вид, будто ничего страшного не происходит. Нет, она вовсе не принимала избиение как данное, но и не видела смысла бунтовать против отца. Что она могла сделать? Высказать недовольство и получить за это лишь ещё более суровое наказание? Сбежать? Да куда же ей, девушке, податься, и где её примут? Мир за окнами дома мог представлять даже бóльшую опасность своей неизвестностью. Здесь же она хотя бы знала чего ожидать. Думая таким образом, она и представить не могла, что её младший братец сейчас мыслит совсем в ином русле. Оставшийся вечер Сун Яо был необычайно молчалив. Лицо его казалось пустым, словно мальчик был глубоко погружён в себя. Он предложил пойти спать довольно рано, объяснив это тем, что очень устал, и Мэйли не стала препятствовать. Она списала такое поведение на волнение перед предстоящим отъездом. Но, как только сестра уснула, Сун Яо неслышно поднялся с кровати и прошёл на кухню. Без труда отыскав на полке спички, он принялся рыться в небольшом сундуке. Никогда раньше мальчик и думать не смел залезть сюда, ведь отец отчего-то особенно дорожил вещами, спрятанными здесь, поэтому сейчас он даже чувствовал некоторую интригу, ожидая увидеть что-то интересное. Но, когда он достал содержимое, улыбка с его лица спала, а в глазах мелькнуло разочарование. В сундуке хранились книга с настолько сухими и старыми страницами, что её было противно трогать, стеклянный кулон на дешёвой, поржавевшей цепочке и кинжал в потёртом чехле. Сун Яо тихо фыркнул. Даже вещи, которыми дорожил его отец, выглядели настолько же прогнившими, как и он сам. Мальчик покрутил в руках кулон, а затем вдруг вскочил и раздавил хрупкое стекло пяткой. Раздался жалобный звон, и на полу осталась лишь россыпь мелких осколков. “Тебе всё равно это больше не понадобиться, старый ублюдок!” – подумал Сун Яо со злорадством и схватил кинжал. Он намеревался расправиться с ним тоже, но остановился. Видавший виды чехол валялся на полу, а мальчик с восхищением разглядывал сверкающее лезвие. Оно было идеально остро наточенным, девственным, нетронутым ни единой царапиной, а рукоять и вовсе была отдельным произведением искусства – покрытая гравировкой в виде лоз терновника и неизвестными символами. Ладно, это вещь была достойна того, чтобы ею дорожить! Сун Яо улыбнулся и вновь убрал кинжал в чехол, а затем сунул себе за пазуху. Он ещё раз обвёл взглядом помещение небольшой кухни, будто мысленно прощаясь с ним, и направился к комнате отца. Най Синь всё так же спал беспробудным пьяным сном на полу. Мальчик наклонился, схватил его под мышки и потащил в комнату. Мужчину нельзя было назвать грузным или полным, но его вес был слишком тяжёл для десятилетнего ребёнка. Но Сун Яо это не останавливало. Рывок. Рывок. Ещё один. Ещё чуть-чуть. Дыхание мальчика стало тяжёлым, на лбу выступили капли пота. Через несколько минут безвольное тело лежало в комнате. Плотно прикрыв дверь, Сун Яо подошёл к отцу. Он не знал, спал ли он или был без сознания после такого количества выпитого, но это не имело значения. Мальчик нарочито медленно, смакуя каждое мгновение этого долгожданного момента мести, вынул кинжал из чехла и занёс его над неподвижным мужчиной. Он не сомневался, ни капли не сомневался: то, что он делает – единственное правильное решение. Сейчас перед ним был не его отец, а монстр, угрожавший его сестре и много лет травивший его самого. И этот монстр должен был умереть. Первый удар был самым решительным. Сун Яо понимал, что если он хоть на секунду засомневается, то пиши пропало. Да и отец мог проснуться. Мальчик замахнулся и ударил, целясь в самую середину грудины, но руки дрожали от адреналина и странного возбуждения, и смазанный удар пришёлся выше, куда-то в ключицу. Най Синь, хоть и был под действием алкоголя, не мог не почувствовать такую сильную боль. Он тихо застонал, не открывая глаз. От звука болезненного стона, этого ненавистного голоса перед глазами Сун Яо будто встала пелена. Разум затуманился, сознание куда-то поплыло. Мир сузился до всё ещё вздымающейся груди перед ним. Мальчику даже показалось, что он слышит стук сердца отца, и это звук был до того жутким и противным, что ему пришлось закусить губу, чтобы не закричать от бессильной ярости. “Умри! Умри! Умри! Чёртов ублюдок! Я ненавижу тебя! Умри!”. Сун Яо безостановочно наносил новые хаотичные удары, вкладывая в них всю свою ненависть, копившуюся годами, мстя этим за все унижения и обиды. Его собственное дыхание стало прерывистым от такой нагрузки, но он будто не замечал этого. Всё, что ребёнок тогда знал об анатомии человека, что сердце находится в груди. А также: чтоб убить человека, нужно ранить его в сердце. Потому, для уверенности, он искромсал всю грудь мужчины. Сун Яо остановился лишь тогда, когда куда бы он ни ткнул, нож входил легко, не встречая никаких препятствий, и издавал мерзкое чмоканье. Когда окровавленное орудие убийства выпало из его рук, он только испугался, что сестра проснётся, но этого не произошло. Сун Яо вновь перевёл взгляд на тело отца, и почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. И, нет, вопреки ожиданиям, вовсе не из-за того, насколько ужасно и кроваво он с ним расправился, не из-за вида месива на месте грудной клетки, а из-за его лица. Сун Яо казалось, что распахнутые, покрытые застывшим мёртвым блеском глаза отца смотрели на него с презрением. Вязкий туман вновь окутал разум, мешая мыслить здраво. Когда он сделал шаг назад в следующий раз, лицо Най Синя стало неузнаваемым. Сун Яо, мальчик десяти лет, исколол его и изрезал с той же беспощадностью, что и грудь, испытывая невероятное отвращение к этому человеку. Ну, теперь трупу. Вся верхняя часть тела была сплошь месивом из крови, мяса и обломков белёсых костей, но ребёнок смотрел на это с довольным выражением лица. Аккуратно положив кинжал на пол, он на пару мгновений залюбовался, как лунный свет, льющийся из окна, красиво отражался на небольшом чистом участке лезвия и в растекающейся луже крови на полу. Залитое этим мягким светом пространство казалось волшебным, что добавляло какой-то таинственной атмсоферы происходящему. “Пушечное мясо… – Сун Яо усмехнулся, медленно пятясь к двери – мясом стал этот монстр. А я буду главным героем, который побеждает монстров!”. Мальчик тихо выскользнул на улицу. Тщательно вымыв руки и смыв всю кровь, он вернулся в дом. Осмотрев свою одежду, он с неудовольствие отметил, что на ней осталась кровь и какие-то противные, плотные ошмётки. Фу. Даже в последние минуты жизни отец решил добавить ему работы. Бесит. Стащив с себя одежду, мальчик скинул её на труп и переоделся в чистую. Использованный кинжал он также без сожаления оставил рядом с мертвецом. После он прошёл на кухню, взял немного соломы, которую сестра обычно использовала, чтоб топить баню, и, обложив ею крепко закрытую дверь комнаты с жертвой, поджёг. Пока Сун Яо бежал до комнаты Мэйли, это заняло секунд десять, он успел нацепить на лицо испуганное выражение. – Мэйли, Мэйли, пожар! – мальчик растормошил сестру. Как и ожидалось, Мэйли первым делом вывела из дома младшего брата и лишь потом вспомнила о том, что там остался отец, но было уже поздно. Во-первых, дом уже вовсю горел, а во-вторых за её рукав цеплялся ребёнок, плача и умоляя сестрёнку не уходить. Они ушли в город и всю ночь просидели на улице. Мэйли успокаивала Сун Яо, гладила по голове, прижимала к груди, и обещала, что всё будет хорошо, а тот правдоподобно отыгрывал роль испуганного ребёнка. Всё-таки дитя, воспитанное аморальным отцом, само моралью наделено не будет.