Последний сезон цветения

– Зачем только женился на тебе! Чёртова пила, дай мне жить спокойно, я вкалываю сутками! – Да нихрена ты не делаешь, не допроситься до тебя! Говорила мне мама, что ты никуда не годен! – Да пошла ты! Ниран с трудом оторвал голову от подушки – ткань прилипла к щеке влажным пятном, оставив на коже складку, которую он сразу почувствовал пальцами, едва коснувшись лица. Сквозь стены – словно из тонкой бумаги… нет, даже не бумаги, в папиросной кальки, через которую проступают чернила чужой жизни – до его гудящей головы вновь и вновь доносились ругательства. Крепкие, отборные, от всего сердца, с той особой интонацией людей, которые уже не помнят, когда обращались друг к другу не в гневе. Проведя ладонью снизу вверх – от подбородка, где кожа была немного шершавой после сна, до горячего, липкого лба. Ниран прочесал пальцами свои безупречные светлые волосы и наткнулся спутанный узел. Небольшой колтун. Волосы, которые всегда лежали идеально, теперь были спутаны, как мысли, как планы, как сама жизнь за последнюю неделю. Как сильно он вертелся? Насколько это вообще важно – считать повороты тела на старом, скрипучем диване, когда за стеной кто-то пересчитывает вслух накопленные обиды? С тех пор, как он сюда въехал, спокойный сон покинул его первым. Вздох. Ниран взял в руки смартфон и сощурился от яркого экрана, который ударил по глазам белым светом. 6:43 утра. Снова подняли до будильника. Снова этот концерт ненависти через стену начался раньше, чем он сам решил проснуться. – Чудное утро… Просто чудесное. Он отложил телефон - экран погас, оставив слабое свечение по краям. Ниран начал медленно выползать из-под одеяла. Ткань сползала с неохотно, как будто тоже не хотела отпускать. На секунду ему захотелось остаться: в этом коконе из чужого, затхлого белья, пропитанного запахом порошка и чем-то ещё… может, прежними жильцами. Их страхами и надеждами. А теперь и его. Мужчина опустил босые ноги на холодный пол – линолеум под ступнями был как лёд, и это ощущение прошлось по позвоночнику мелкой дрожью. Пальцы ног сами собой подогнулись, словно пытаясь спрятаться от реальности, а мурашки торопливо, почти паническими волнами пробежали по телу – от пяток до затылка, вынуждая кожу сжаться, напрячься. Порыскав руками под пыльной кроватью, Ниран выудил оттуда пару розовых шлёпанец. Каждую ночь они магическим образом оказывались там, под кроватью, словно у них был свой маршрут, своя жизнь. Или, может, это его ноги сами, во сне, сбрасывали их в темноту? Неважно. Он нацепил их на ступни – резина была тёплой изнутри, странно уютной, и это казалось почти утешительным. Под отзвуки бьющейся посуды – звон, потом глухой удар, потом снова звон – Ниран устало огляделся. Взгляд скользил по комнате медленно, будто через старое мутное стекло. Пожелтевшие от времени обои – от никотина или от отчаяния, кто знает – были местами заляпаны чем-то коричневым: может, кофе, а может, чем-то похуже. Где-то они были подраны – очевидно, какой-то невоспитанной кошечкой, точившей когти о чужие стены. Уставшая мебель: спинка стула покосилась, столешница вздулась, и если провести по ней ладонью – под пальцами ощутишь шершавые бугры. Скромный кухонный гарнитур с дверцами, которые не закрываются до конца, оставляя щель, в которую видны хозяйские вещи: пара тарелок, кружка, банка с какими-то специями. Ещё недавно он мог позволить себе абсолютно любое жильё, какое только угодно извращённой фантазии, ведь его родители были неприлично богаты. И оно, это жильё, у него было буквально неделю назад! Апартаменты в жилой башне "Beaudry", 25 этаж – там пол был тёплым, из настоящего дерева, по которому приятно было ходить босиком. Когда ступал, дерево чуть пружинило под весом, живое, дышащее. Две спальни, в одной из которых он даже ни разу не ночевал – зачем, когда одному человеку хватает и одной кровати? Роскошный вид на город – огни, мерцающие в ночи. Чужие жизни. Чужие окна. Он стоял у панорамного стекла, прижимаясь лбом к холодной поверхности. Стекло запотевало от его тёплого дыхания. Он рисовал пальцем узоры, бессмысленные, как сама эта его жизнь. Всё это было, роскошное, красивое и… бессмысленное. Пустое. Ниран чувствовал, глядя на просыпающийся Лос-Анджелес с высоты птичьего полёта, что живёт не своей жизнью – будто надел чужую одежду, которая сидит идеально по размеру, но натирает в самых неожиданных местах. Жизнью, которую спланировали для него родители – расписали по пунктам, по годам, по достижениям, оставив ему только право расписаться внизу. И старшая сестра, и младший брат отлично вписались в этот расчётливо-структурированный спектакль. Они умели носить эти костюмы – с улыбкой, с гордо поднятой головой, не замечая, как она натирает. Он не жалеет. Не жалеет… ведь теперь, сепарированный от родителей, он на пути к своей мечте. Настоящей, живой, красивой и ароматной. Той, что пахнет землёй и цветами, а не духами из бутиков и кожаными салонами дорогих автомобилей. Кстати об ароматах... Взяв с ободранного кресла, что временно служило шкафом, бежевые велосипедки и совершенно не сочетающуюся с ними зелёную футболку, Ниран отправился в, как он сам прозвал это место, "рассадник грибка и другой нечисти" – душевую. Невольно создавалось впечатление, что предыдущие жильцы были пещерными неандертальцами, коих до кучи на эту однушку было десятка два, а все вырученные с них деньги хозяин квартиры спустил на психотерапию вместо ремонта. Иначе Ниран не мог объяснить, почему эта квартира настолько гадюшник. Зато дёшево, как раз ему по карману, знатно прохудившимуся за последнюю неделю. Ниран прямо в шлёпанцах зашёл в душевую кабинку и, с гримасой омерзения, держась кончиками пальцев за бледные от известкового налёта пластиковые ручки, осторожно потянул их, закрывая дверцы. Колёсики жалобно скрипели, нуждаясь в очистке, как нуждался и сам Ниран. В уголках и по низу кабинки располагалась некая чёрно-зелёная субстанция, и Ниран даже не хотел выяснять, что это и насколько оно разумное. Он повернул ручку в сторону, где, согласно обозначению, должна находиться горячая вода, однако, как только Нирана окатило холодом – резким, жестоким, пробирающим до костей – он резко проснулся окончательно и повернул регулировщик температуры в противоположную сторону. На чёртовом кране всё перепутано. Но даже эта холодная струя кажется честнее – она не притворяется тёплой, не обещает комфорта, который не собирается давать. В отличие от всей его прошедшей жизни, которая так и осталась где-то между ожиданиями родителей и унылыми цветочками на дешевых выцветших ободранных обоях; между "должен" и "хочу"; между апартаментами в жилой башне и этой грязной душевой. Впрочем, долго понежиться в тёплой воде ему не удалось. Вода становилась то холодней, то горячей. Скачками, непредсказуемо. Приходилось постоянно дёргать ручку туда-сюда, ловить тот короткий момент, когда температура была терпимой. Никакой стабильности, прямо как в его настоящем – одна большая импровизация на тему выживания. *** На завтрак сегодня была пакетированная имитация зелёного чая – во рту оставалось послевкусие картона и чего-то отдалённо травяного, и побитый жизнью полудохлый персик. Кожица его была морщинистой, сам он был мягким, почти даже кажется переспелым, но когда Ниран откусил кусочек, сладость разлилась по языку – густая, настоящая, и это было неожиданно приятно в этом дурацком утре. И Ниран был рад этому – не персику, а самому факту, что есть что съесть. Буквально позавчера ему не так повезло с продажами. Когда ложился спать, чувствовал, как тело само себя ест изнутри. Временная работа была далеко не идеальной, но это лучше, чем ничего. Лучше, чем протянутая рука, лучше, чем звонок родителям с просьбой простить и вернуть всё обратно. Вернуть безопасность. Вернуть контроль над жизнью. Мужчина уже сто раз пожалел о своих поспешных тратах: тогда он был уверен, что его план безупречен – как всё в его прежней жизни, где планы всегда работали, потому что под ними была подушка из денег. Однако финансы поют не то что романсы, а баллады о финансовой неграмотности своего владельца – грустные, заунывные, с припевом "где же деньги, Ниран, где же?". Ну кто арендует цветник с первой зарплаты, не оставив денег на еду и квартплату? Тот, кто всю жизнь привык жить припеваючи, не волнуясь о деньгах. Тот, кто никогда не видел дна кошелька, потому что дна там не было, только новые слои купюр. Тот, кого весна обманула – нашептала на ухо сладкие обещания, показала цветущие сады, заставила поверить, что мечты растут сами, без удобрений и счетов за аренду. Это весна виновата – она всегда провоцирует на ошибки, на необдуманные поступки, на веру в то, что всё как-нибудь образуется. Взгляды на будущее у Нирана и его родителей разошлись в разные стороны, как трещина в стекле, которая начинается с одной точки и расходится лучами – и никто из них не собирался отступать. Страстью Нирана с самого детства были цветы. Он помнил, как в шесть лет трогал лепестки роз в саду – прохладные и бархатные, а под пальцами слегка пружинили. Живые. Отзывчивые. И Ниран мечтал так или иначе связать свою жизнь с ними. Но это не входило в планы родителей, которые собирались передать мужчине в наследство бразды правления корпорацией – холодные, тяжёлые, металлические бразды, которые натирают ладони. Недолго думая – или слишком долго, кто теперь разберёт – Ниран объявил, что собирается быть флористом, а родители – что лишают его доступа к счетам, пока он не передумает. Вот так просто: одно предложение с его стороны, одно с их, и всё рухнуло, как карточный домик от лёгкого дуновения. Так он и оказался здесь: без запаса денег, которые раньше были просто фоном жизни, воздухом, которым дышишь, не замечая; с заработком от процента продаж в чахлом китайском сувенирном магазинчике, где пахнет дешёвым пластиком и пылью; в ужасных жилищных условиях, где стены тонкие и унылые, но с достаточно крупным цветником и надеждой на светлое будущее, которая пока что единственное, что не требует оплаты. У меня ещё не всё так плохо, – утешал себя Ниран. Бедняжка Сатья сломала ногу. Нужно постараться навестить её в обеденный перерыв… Если, конечно, господин Чэнь разрешит. *** Он шёл по уже знакомому маршруту: мимо прачечной, где всегда пахнет кондиционером для белья и влагой, мимо парикмахерской с облезлой вывеской, мимо тату-салона, откуда доносилось жужжание машинки и приглушённая музыка. Весна в Лос-Анджелесе была уже в самом разгаре – воздух тёплый, а солнце било в глаза, заставляя щуриться. Ниран думал о Сатье: о её загипсованной ноге, о том, как она, наверное, лежит сейчас в больничной палате и ворчит на медсестёр. О том, что нужно обязательно навестить её, принести что-то приятное. Цветы. Обязательно цветы. В больнице их никогда не бывает много. Белые стены, простыни, кафель – всё слишком... бесцветное. Безжизненное. Ниран свернул в узкий переулок – здесь было тише, прохладнее, тень от зданий падала густо, и можно было на минуту передохнуть от солнца. По стенам вились яркие граффити. Кричащие, местами талантливые, местами просто бессмысленные, как попытки заявить о себе. Под ногами хрустел мусор: бумажки, окурки, осколки стекла – один из них в первый день оставил на мизинце Нирана тонкий, противный порез. Магазин "Lucky Cat" находился в конце этого переулка, на первом этаже старого здания с облупившейся штукатуркой. Не самое удачное расположение для сувенирного магазина... Вывеска была яркая: красная с золотыми иероглифами, над входом висел большой пластиковый золотой цзиньмао, машущий лапкой в бесконечном приветствии. Ниран посмотрел на эту кошку – её улыбка казалась дружелюбной, но безумный взгляд чёрных глаз нагонял жуть. Он глубоко вдохнул - воздух пах чертовски аппетитными жареными креветками из забегаловки по соседству, и направился к чёрному входу. Господин Чэнь запретил пользоваться парадным - он только для покупателей. Это первое и одно из множества важных правил, озвученное владельцем сувенирной лавки.