Последний сезон цветения

Ниран толкнул дверь чёрного хода. Металл под ладонью уже нагрелся от утреннего солнца. Он толкнул сильнее, и дверь нехотя подалась, издав омерзительный скрежет, пробирающий до костей. Давненько её не смазывали… Не заботились. Ниран бы и сам озаботился. Смазал бы эту чёртову дверь, будь у него свободный цент. Сделал бы если не мир, то хотя бы себе лучше. В нос ударил запах жженых благовоний, отчего Ниран закашлялся. Он придержал дверь открытой, чтобы концентрированный аромат выветрился. Господин Чэнь жёг благовония каждый день. Мания, привычка или маркетинговый ход - никто толком не знал. Может, пытался перебить какой-то другой запах: сырости или, может, плесени. Или пытался создать атмосферу, которую сам считал "привлекательной для покупателей". Запах унёс Нирана в Чиангмай: в деревянный дом его бабушки в районе старого города, где двор утопал в прекрасных цветах. И как же чуждо выглядела на этом фоне вилла его родителей в элитном районе – стерильная, обесцвеченная, как выставочный образец. Место, где были запрещены цвета, радость, спонтанность, детская непосредственность… и, кажется, сам он. Ниран ненавидел ту виллу. Она никогда не была домом. Настоящим домом был дом бабушки и её сад, в переулке у храма Ват Лок Моли. Одноэтажный, с потемневшим фасадом и черепичной крышей, он прятался за кованым забором и высокой зеленью. Каждое утро бабушка проводила ритуал благословения возле домашнего храма, зажигая сандаловую палочку, позволяя Нирану и его младшему брату Виттае присоединиться. Дым вился в воздухе, как сказка, которую можно потрогать, рисуя узоры над головами. – Смотри, братик, это дракон! – шептал Виттае, тыча пальцем в завитки. Бабушкин сад был их убежищем. Все вместе они сажали цветы, делая это место лучше и лучше. Ниран верил, что цветы это магия: они росли из ничего, превращая грязь в красоту. А маленький, робкий Виттае всегда шёл за ним следом, неся лейку с такой серьёзностью, словно это была самая важная миссия. – Ты будешь архитектором, как все члены нашей семьи. Pruksamanee Constructs строят вечное, – повторяла мать, едва ли не как мантру, едва ли не вместо "доброе утро". Ежедневное напоминание о том, что за него всё давно решили. За его сестру, за его брата. За них всех. Напоминание о том, что инакомыслие не поощряется в этом доме. Вечерами, когда родители уезжали на встречи, они с братом зажигали палочки и танцевали, представляя, что дым уносит их мечты в небо - подальше от планов родителей и Pruksamanee Constructs. – Мы сбежим, братик, – шептал Виттае уже в темноте, лёжа в своей постели. – Вместе, да? Тогда Ниран верил, что да. Но не знал, как сильно всё изменится. Когда бабушки не стало, семья переехала в Лос-Анджелес. Pruksamanee Constructs покоряли Америку, строя небоскрёбы с "тайской душой", как хвасталась мать. Ниран потерял любимого человека и любимое место, свою отдушину. Родной Чиангмай менялся: старые дома бабушкиного квартала сносили под кондоминиумы, похожие на те, что строили родители. Все дети были устроены в архитектурную академию "Vishkar", а его дорогой младший брат Виттае отдалился, став больше и больше походить на отца. Ниран, стоя у открытой двери лавки господина Чэня, кашлянул снова, чувствуя, как запах благовоний режет лёгкие. В Чиангмае они были волшебством. Здесь – напоминанием о том, что он потерял всё. Кроме, разве что, своей любви к цветам. Он прошёл к своему шкафчику – металлическому, ржавому по краям. Замок, как всегда, заедал, и Ниран привычно дёрнул его три раза, бормоча под нос что-то про "упрямую железяку". Бежевые велосипедки и зелёная футболка отправились в шкафчик, вместо них – красная униформа с эмблемой улыбающегося котика на груди. Ткань дешёвая, синтетическая. К вечеру снова всё будет чесаться... Последний штрих – обруч с милыми кошачьими ушками. В институте он и сам не прочь был щегольнуть в чём-нибудь дурашливом, но сейчас... как-то не было настроения. Ниран посмотрел на своё отражение в мутном зеркале на внутренней дверце шкафчика. Нелепо и смешно. Такое впечатление он должен создать, как продавец? Ниран сжал губы и напомнил себе: это его выбор. Лучше терпеть эту униформу и глупые ушки, чем утопать в бездушных чертежах небоскрёбов, которые он никогда не хотел строить. Дверца шкафчика была захлопнута. Он вышел из подсобки в торговый зал. Очень тесное помещение, не больше двадцати квадратных метров. Весь зал был заставлен китайскими сувенирными кошками – цзиньмао, с их вечно поднятыми лапками и застывшими улыбками. Они были повсюду: на шатких деревянных полках, на стеклянных витринах, на маленьких столиках, заваленных коробками, на пыльном подоконнике, даже в углах на полу, где их никто не трогал. Фарфоровые, пластиковые, керамические; от крошечных, размером с напёрсток, до громоздких, почти в полметра высотой. Белые, золотые, красные, чёрные – сотни этих морд, будто следящих за каждым движением Нирана. Витрины были переполнены до предела: кошки стояли так плотно, что казалось, одно неосторожное движение – и вся эта армия рухнет в лавине осколков. Ниран двигался медленно, почти крадучись, держа руки ближе к телу, чтобы не задеть ничего. Он знал, что господин Чэнь не простит разбитую фигурку – каждая кошка, даже самая дешёвая, была для старика драгоценностью. Лучше всего было просто стоять у кассы, как статуя, как ещё один цзиньмао, только из плоти и крови, и ждать, пока кто-нибудь зайдёт. Господин Чэнь уже был на своём месте – за прилавком, натирал до блеска очередного цзиньмао. Низкорослый, сгорбленный, с длинными жидкими усами, свисающими до подбородка, он напоминал Нирану восточного дракона. – Доброе утро, господин Чэнь. Чэнь не поднял головы, лишь слегка кивнул – знак, что можно приступать к работе. Ниран занял своё место у кассы. Он провёл пальцем по краю прилавка, стирая невидимую пыль, и приготовился к долгому утру. Часы показывали 9:15. До обеда – целая вечность. Покупатели заходили редко. Магазин прятался в переулке, вдали от шумных туристических улиц, и вывеска с машущей кошкой редко привлекала внимание. Сюда забредали случайно – те, кто свернул не туда или просто искал укрытие от солнца. Пожилые туристы – парочка в одинаковых футболках и соломенных шляпах. Они долго выбирали себе сувенир, и главная дилемма была между тем, машет кошка правой лапкой или левой. По итогу они взяли обе. Девушка с розовыми волосами фотографировала витрины минут пять и ушла, не купив ничего. Господин Чэнь проводил её взглядом, полным презрения, и пробормотал что-то по-китайски – явно не комплимент. А потом влетела семья с ребёнком – мальчик лет пяти носился между витринами, тыкал липкими от мороженого пальцами в кошек и хихикал. Когда его рука задела край полки, и золотая цзиньмао опасно качнулась, Ниран уже было собирался выбежать из-за прилавка, готовый ловить падающих кошек... Мать успела схватить мальчика, пробормотала извинения, купила первую попавшуюся кошку и почти выбежала из магазина. Господин Чэнь был недоволен, хоть и заработал на продаже. – Дети. Маленькие разрушители. До полудня Ниран занимался тем, что оттирал котов от липкого мороженого. Он взглянул на часы: 11:47. Ещё тринадцать минут до обеда. – Господин Чэнь, я могу уйти на обед ровно в двенадцать? Мне нужно навестить подругу в больнице. Старик поднял взгляд и хмуро изучал Нирана. – Час. Ни минутой больше. В час ноль-ноль ты здесь. Понял? – Понял, – кивнул Ниран, чувствуя, как облегчение смешивается с лёгким раздражением. – Иди. Ниран вернулся в подсобку, бросил обруч в шкафчик – виски тут же перестали ныть, и это было почти блаженством. Униформу он решил не снимать. Переодеваться было некогда, да и не так уж важно. Ниран вышел через заднюю дверь - солнце ударило в глаза, горячий воздух обволок тело, но он уже думал о цветах. Ярких и живых. Для Сатьи. *** Больница была шумной. Той особенной шумностью, которая складывается из множества приглушённых звуков: шаркающих шагов, скрипа каталок, приглушённых разговоров, кашля, звона лифта и скрипа дверей. По коридорам сновали медсёстры с каталками - их кроссовки тихо стучали по линолеуму, а халаты развевались за спинами. Уставшие врачи и студенты ходили с осунувшимися лицами: тени под глазами, опущенные плечи… но руки всё ещё продолжали работать по инерции - заполняли документы, проверяли показатели. Ниран, несмотря на утро и первую половину дня, выглядел свежо и ясно, и совершенно не вписывался в местную обстановку. А скромная, но яркая веточка голубой астрольмерии, что он принёс с собой, радовала глаз хмурых людей вокруг. Ниран чувствовал, как от этих мимолётных улыбок внутри теплеет. Мысленно он уже представлял Сатью - хмурую, недовольную, ворчащую на всё подряд. Как обычно. Дорогая подруга со студенческих времён - они познакомились в архитектурном, вместе снимали жильё с ещё двумя одногруппниками. И вот теперь она, угораздило же, умудрилась заработать себе перелом. В юношестве гимнастка, завоевавшая множество наград. На фоне подобных достижений, перелом на бытовом уровне выглядел уныло и печально. Упала с лестницы – будто сама жизнь решила пошутить над человеком, который годами тренировал координацию. Но, что поделать. Никто, увы, не застрахован. Ни от падений, ни от разочарований, ни от того, что мечты стоят дороже, чем ты рассчитывал. Ниран просунул свою светлую голову в палату, осматриваясь. Небольшое помещение, рассчитанное на несколько человек: четыре койки, все заняты. Женщины разного возраста, в больничных халатах - кто-то спит, кто-то листает журнал, кто-то просто смотрит в окно. – О, Вашвани! Я тебя нашёл. - читающая девушка подняла глаза и сдержанно улыбнулась. Сатья пребывала в спокойном расположении духа, совсем не такая, какой мужчина себе её представил по пути сюда. Ниран вошёл в помещение, аккуратно прикрыв за собой скрипучую дверь. Петли жалобно взвизгнули, и он поморщился от звука. – Дамы, – поприветствовал мужчина других пациенток и прошёл к койке своей подруги, что стояла в противоположном конце палаты. Несколько женщин подняли головы, одна даже улыбнулась. Загипсованная нога девушки была подвешена на металлической дуге над кроватью - белый тяжёлый гипс с подписями маркером, едва различимыми с такого расстояния. К прикроватной тумбочке были прислонены костыли. Ниран взглянул на это с некоторой грустью и негромко вздохнул. – Выглядишь… волшебно. Я принёс тебе подарок, - мужчина протянул Сатье одинокую веточку голубой астрольмерии, упакованную в шуршащий целлофан. Сатья беззлобно рассмеялась, отложив книгу в сторону и принимая подарок. Страсть Нирана к цветам нескончаема, она это знала, она видела это тысячу раз. Как он останавливается у клумб, как трогает лепестки, как залипает на цветочные магазины, как вдыхает запахи, словно это наркотик. – Эти цветы выбиваются из строгости больничной палаты, - не могла не прокомментировать девушка-архитектор. В её голосе слышалась профессиональная оценка - она смотрела на мир через призму линий, форм, цветовых сочетаний. Как и все выпускники архитектурной академии "Vishkar". – Цветы поднимают дух. Тебе это не помешает. – Ниран улыбнулся одной из своих очаровательных улыбок и обернулся на скрип входной двери. В помещение вошёл чернокожий мужчина с короткими кудрявыми волосами в белом халате. Врач. Высокий, с широкими плечами, с уверенной походкой человека, который знает своё дело. Подходя ближе к койке Сатьи, Ниран разглядел бейджик на его халате. "Жан-Батист Огюстен". Буквы напечатаны чётко, под именем маленькая фотография, где он чуть улыбается. – Гляжу, кое-кто постарался украсить это место, – доктор улыбнулся тёплой, искренней улыбкой, от которой в уголках глаз появились мелкие морщинки – Красивые цветы. Батист опустил глаза в планшет – экран слегка подсветил его лицо снизу, после чего обратился к Сатье: – Как Вы сегодня, госпожа Вашвани? – Бывало и лучше, – она холодно улыбнулась дежурной улыбкой. Той, которой улыбаются незнакомцам, когда не хочется впускать их в своё пространство. Руки она сложила на груди - отстранённый, защитный жест. – Что ж… Тогда продолжаем лечение по плану. Скоро поправитесь и всё будет хорошо, – сказал Батист. Голос у него был низкий, бархатный и успокаивающий, как тёплое одеяло в холодную ночь. Он перевёл взгляд на Нирана, и на секунду их глаза встретились. Карие глаза доктора, внимательные, тёплые, чуть прищуренные, задержались на лице Нирана чуть дольше, чем было необходимо для вежливости. Он улыбнулся - чуть шире, чем Сатье, и пошёл к следующей пациентке. Но Ниран почувствовал, как что-то ёкнуло внутри, где-то под рёбрами, быстро и неожиданно. Почти так же неожиданно, как Сатья пихнула его в бок. – Ауч, ты чего? – Вот это химия. – с усмешкой прошептала она. – Между вами сейчас искры пошли, ты заметил? Ниран коротко фыркнул, но быстро отвёл взгляд. На щеках его проступил румянец. Он помолчал, а потом вполголоса ответил, почти себе: – Вряд ли он во мне заинтересован. Да и... мне сейчас не до отношений. – отмахнулся он, хотя где-то внутри было тепло, ведь доктор и сам показался ему приятным человеком. Очень приятным. Слишком приятным, пожалуй, для случайной встречи в больнице. Сатья только многозначительно подняла бровь. – Ну-ну. Посмотрим. Пауза. – Кстати, как твои финансовые дела? – Терпимо. – лаконично ответил Ниран, вспоминая сегодняшнее утро. Наилучший ответ, верхушка айсберга на фоне его реальных проблем, что огромной тенью нависают над его жизнью. – Знаешь что тебе поможет? – Конечно знаю. Деньги. – буркнул Ниран, а Сатья чуть наклонила голову, и на лице её мелькнуло сомнение. Он всё понял. – Ладно, – Ниран улыбнулся, – мне пора возвращаться на работу. Выздоравливай, Сатья. – он наигранно пригрозил пальчиком, говоря чуть громче, - Слушай милашку-доктора. Стоящий неподалёку доктор Огюстен заулыбался от услышанного, а девушка слегка рассмеялась, прикрыв рукой рот. Ниран достал смартфон. Экран загорелся, показав время: 12:47. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Чёрт, я опаздываю! Он спешно покинул палату - шлёпанцы звонко зашлёпали по полу. Веточка альстромерии осталась в руках Сатьи, прожигаемая заинтересованным взглядом доктора Огюстена. Взглядом, который вскоре проводил его до самой двери, задержался на изгибе спины, на светлых волосах, на розовых шлёпанцах. И не отрывался, даже когда дверь за Нираном закрылась.