Социальный эксперимент

      Выходные превратились для Гермионы в пытку ожидания. Она была сама не своя. Бессонница терзала ее каждую ночь: она ворочалась, комкая простыню, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца, а днем ее пальцы мелко подрагивали, когда она пыталась читать. В субботу еще теплилась иллюзия, что впереди целая вечность, чтобы все обдумать, взвесить каждое слово, прокрутить все возможные диалоги и все возможные варианты развития сюжета, разработать идеальный план действий. Но воскресенье ударило своей холодной реальностью: с каждой секундой встреча с Беллатрикс неизбежно приближалась.              Она распахнула глаза в слишком раннее утро для выходного дня несмотря на то, что за окном было тепло. Но ее уже накрыло.              — Джинни, вставай. Проснись же, я иду сегодня в театр с Беллатрикс, — зашептала она, нагло толкая соседку в плечо.              Джинни что-то нечленораздельно промычала в подушку или прохрапела, но Гермиона была неумолима и толкнула еще несколько раз подругу. Поняв, что Джинни просыпается, она ушла, дав ей время раздуплиться.              Через полчаса кухня наполнилась ароматом и шумов, от которых даже Джинни приоткрыла один глаз из любопытства. Гермиона, словно жрица языческого культа, колдовала над туркой, засыпая в чугунный сосуд с красивыми птицами и ветками дорогущий кофе с изысканным вкусом, купленный в прошлом месяце для выходных. Доведя напиток до нужной кондиции, она сняла турку с плиты и разлив по чашкам, добавила миндального молока.              — Но это же почти свидание, — выпалила она, ставя перед Джинни чашку и хватая сковороду, где жарился омет с грибами и беконом. — Понимаешь? Сначала мы будем говорить в машине, потому что ехать молча — это верх странно. Потом мы приедем и будем молчать, потому что пьеса. А потом нам снова придется говорить! О чем? О чем я буду говорить с Блэк? — голос Гермионы сорвался на отчаянный полушепот. — Я же не ее уровня. Совершенно.              — Господи Иисусе, успокойся, — Джинни наконец-то разлепила веки и с наслаждением втянула носом кофейный пар. — Женщина, одиннадцати утра еще нет, а ты уже разогналась быстрее, чем мы с пар убегаем. Поговори с ней о погоде. Все англичане так делают, — она сделала глоток и прикрыла глаза от наслаждения. — И что значит «не ее уровня»? Ты умеешь жарить гренки с чесночком. Ты варишь кофе, от которого хочется жить это утро. Ты умеешь крутить шаву. Ты знаешь разницу между стаутом и лагером. Умеет открывать пиво пятью разными способами. И ты можешь поддержать любой разговор. Буквально. Это Блэк, возможно, до тебя не дотягивает. Вот честно, будь я по девушкам, я бы женилась на тебе.              — Чёрт! — Гермиона застыла с лопаткой в руке, глядя на Джинни округлившимися глазами. — Она же ещё и богатая! Чертовски-пиздец-богатая!              — И старая! — парировала Джинни, попивая кофе.              — Я бы сказала… взрослая, — задумчиво поправила Гермиона, возвращаясь к омлету. Голос её дрогнул и ушёл куда-то вниз, став ниже и тише. Она помолчала, глядя, подгорает бекон, и, словно признаваясь в страшной тайне, добавила едва слышно: — И очень… очень горячая.              — Не поспоришь. Но ты как бы тоже очень горяча. А еще очень хорошо дрочишь.              — А ты откуда знаешь? — удивилась Грейнджер, раскладывая омлет по тарелкам.              — Мне сон приснился, в котором ты мне подрочила. Спасибо, кстати, дорогая. Я кончила.              — Ты точно уверена, что ты натуралка? — Гермиона наконец-то села напротив. Их скромный завтрак был готов.              — На процентов восемьдесят, — Джинни отправила в рот ломтик хрустящего бекона, довольно жмурясь. — Но эти двадцать… Слушай, когда у меня не будет секса ровно год, я наброшусь на тебя, честно. — Она соблазнительно подмигнула, и Гермиона невольно фыркнула, впервые за утро. — А если серьезно. В общем, успокойся, позавтракай, прими долгий душ, побрейся… ну, вдруг чего, — Джинни улыбнулась и многозначительно кивнула. — А потом надень то дорогущее черное платье, которое ты купила полгода назад и так ни разу и не надела. И в путь. Блэк офигеет. Она же не видела тебя настоящую.              — Я не могу успокоиться, Джинни. Я накручиваю себя так, что, кажется, ещё чуть-чуть и я словлю пердечный сриступ.              Джинни подавилась омлетом и закашлялась от смеха.              — Пердечный сриступ. Ладно, вообще есть несколько способов решения этой проблемы… Но сначала завтрак, — она подцепила вилкой гриб, утонувший в яйце, и отправила его в рот. — Я готова каждый твой пальчик расцеловать за твои кулинарные навыки, Грейнджер. Серьёзно.              После завтрака, пока Гермиона механически, словно в трансе, терла сковородку губкой, Джинни загадочно исчезла в своей комнате. Минут через десять она вернулась с маленькой деревянной коробкой, которую с почтительным трепетом поставила на кухонный островок. Крышка полетела в сторону, и взору Гермионы предстало настоящее сокровище.              — В общем, — начала Джинни. — Я берегла всё это на черный день. Но, думаю, он настал. Добро пожаловать в мою аптечку первой помощи при социальных катастрофах и плохих днях.              Она достала первый лот — маленький зип-пакет с зеленью.              — Травка. Плюсы: ты расслабишься, кайфанешь, поймаешь дзен, а может, даже поговоришь. Но тут важно рассчитать дозу, — Джинни говорила серьёзно, как профессор на лекции. — Первое состояние: ты весёлая и говоришь без умолку. Второе: ты смеешься со всего. Буквально. В таком состоянии поддержать беседу ты уже не сможешь. Третье: ты сидишь как овощ и просто смотришь в одну точку.              — Последнее было один раз, — задумчиво сказала Гермиона, рассматривая пакетик на свет. — Когда Том переборщил с гашиком на дне рождения Робин. Я два часа смотрела телевизор без звука, параллельно слушая стерео, и думала, что я теперь всегда буду в такой. И после этого я больше не курила.              — Возможно, так вышло, потому что мы ещё и пиво пили. Пиво было решающим фактором, — Джинни покачала головой, убирая пакетик в сторону. — Ещё минус: запах. От тебя будет пахнуть, как от хиппи на Гластонбери. И тебя пробьет на еду ровно через час. А сколько идёт пьеса, напомни? Сутки? Короче, здесь есть свои плюсы, минусы и риски, — она отложила первый вариант и достала блистер. — Фенибут. Классика жанра. Расслабишься, разговоришься, станешь душой компании, — Джинни повертела таблетки в руках. — Но есть нюанс. У тебя под ним просыпаются странные вкусовые предпочтения.              — Беляш и ряженка, — тут же вспомнила Гермиона, и щеки её слегка порозовели. — Но это было вкусно. Не смотри на меня так. Сочетание неожиданное, но работающее.              — Извращенка, — хмыкнула Джинни и положила блистер рядом с травой. Потом достала новую упаковку, и голос её стал торжественным. — И моё любимое. Таблетка Паркинсон от шиза. Единственная в своём роде, эксклюзивный экземпляр. Пэнси была так любезна, что поделилась со мной. — Джинни покрутила маленькую голубую пилюлю между пальцев. — Это лотерея, русская рулетка. Поэтому это самый интересный и самый рискованный вариант. Никто не знает, что с тобой будет: может, ты станешь гениальным собеседником; а может, начнешь рассказывать Блэк о том, как наблевала напротив уника после текилы или протрубишь ей «Интернационал» на ухо. Короче, выбор за тобой, — и она положила синюю пилюлю к пакетику и фенибуту.              Гермиона обвела взглядом разложенное на столе богатство: скромный зелёный пакетик с травой, блистер фенибута, одинокая голубая таблетка-загадка.              Выбери своего бойца, Грейнджер.              — О, точно! — Джинни вдруг подскочила, будто её ужалили, и метнулась к нижнему шкафчику, где у них хранился импровизированный бар. Она извлекла на свет божий новую бутылку водки. — «Водка, дорогая водка, но почему же ты так манишь», — как сказала великая Аннализа Китинг. Классика, которую мы чуть не забыли. Минусы: запах, но это поправимо. Плюсы: придаст храбрости, — Джинни водрузила бутылку на стол рядом с остальными «бойцами» и довольно оглядела свою армию. — Теперь точно всё. Выбирай, подруга.              — Таакк, — протянула Гермиона, обводя взглядом разложенное богатство. Она постучала пальцем по столу, размышляя. — Сразу минус таблетка Паркинсон, — она решительно отодвинула голубую пилюлю в сторону. — Я не готова рисковать. Такое событие… надо произвести на Блэк хорошее впечатление вне работы.              — Зря-зря, — Джинни покачала головой с деланым сожалением. — Ваша недосвиданка заиграла бы новыми красками.              — Ты делаешь из меня наркоманку, — проворчала Гермиона, но в голосе не было осуждения, скорее усталое смирение. Она ещё раз пробежалась взглядом по оставшимся вариантам. — Ладно. Выбираю: фенибут, — она взяла блистер, повертела в пальцах. — Самый безопасный вариант. Вообще, откуда он у тебя?       — А, это, — Джинни махнула рукой, уже направляясь к двери. — Мы с Пэнси на двоих заказали десять упаковок из Латвии ещё летом. Там без рецепта, представляешь? Зашла на сайт, нажала кнопку, а через две недели посылка в почтовом ящике. Чудеса логистики, — она остановилась в дверях и обернулась. — Я тебе не говорила тогда, чтобы ты меня не осуждала. Ну, ты понимаешь, интеллектуалка Грейнджер и всё такое.              Гермиона только закатила глаза, но блистер предусмотрительно сунула в карман спортивных штанов, которые она использовала как домашние.              — Время собираться, — тоном, не терпящим возражений, объявила Джинни. — Давай, подруга. Душ, бритьё, макияж, платье.              Часы до выхода растянулись в вечность и одновременно пролетел как одно мгновение. Гермиона металась между ванной, спальней и кухней, оставляя за собой шлейф паники и сбитого дыхания.              В спальне царил хаос, словно здесь разорвало бомбу в гардеробной. Наконец она нашла то самое вечернее платье, которое оставляло плечи и изящную линию ключиц полностью открытыми — ту самую зону, которую Гермиона всегда считала своей самой выигрышной деталью. Ключицы выступали четкой графичной линией, кожа на плечах казалась фарфоровой в мягком свете лампы, и Гермиона уже знала: при движении свет будет скользить по этим открытым участкам, приковывая взгляды всех. Какой же идеальный был контраст между полностью закрытыми руками и обнаженными плечами. Он создавал тот самый эффект, ради которого такие платья и покупают: невинность и одновременно заявление: обратите внимание и соблазнитесь.       Главным же секретом платья, помимо открытых плеч, оказался высокий разрез на левом бедре, открывающий ногу при каждом шаге. В неподвижном состоянии платье казалось почти скромным, но стоило сделать движение — и из черного шелка выглядывала полоска кожи.       Платье идеально село по фигуре, облегая каждый изгиб, она замерла перед высоким зеркалом. Из отражения на неё смотрела другая женщина: уверенная, элегантная, с глубокими карими глазами и четко очерченными скулами. Гермиона моргнула, и женщина моргнула в ответ. На секунду показалось, что это не она, а кто-то более смелый, более взрослый.              — Вау, — сказала она своему отражению.              К шести десяти Гермиона уже была полностью готова и сидела на кухне, в том самом платье, с идеальной прической и безупречным макияжем, но с таким видом, будто её приговорили к казни через повешение. Пальцы теребили салфетку, превращая её в клочья бумажного кружева.              Вторым изменением в кухонном пейзаже стало присутствие Паркинсон. Пэнси, вопреки всем законам приличия и времени суток, уже открыла банку пива и теперь сидела, забросив ногу на ногу, попивая холодный лагер и наблюдая за мучениями Грейнджер с интересом орнитолога, изучающего редкую птицу.              — А вы чем собираетесь заняться сегодня вечером? — спросила Гермиона, радуясь любому поводу отвлечься от навязчивых мыслей о Блэк.              — Есть там одно дельце, — туманно ответила Пэнси, отпивая пиво и глядя в окно с загадочным видом заговорщицы.              — Выкладывай.              Паркинсон помолчала, поставила банку на стол и сказала с пугающей серьёзностью:              — Я хочу подбросить горящий пакет с говном Малфою под дверь.              Гермиона поперхнулась воздухом, а потом рассмеялась, потому что после напряжения последних часов это было настолько абсурдно, что не рассмеяться было невозможно. Но смех застрял в горле, когда она заметила выражение лица Пэнси. Та не шутила.              — Ты… ты серьёзно? — Гермиона замерла, забыв про салфетку.              Паркинсон медленно кивнула, глядя ей прямо в глаза. Взгляд у неё был твёрдый, как у человека, который уже всё для себя решил.              — А где ты возьмёшь… ну, это? — Гермиона замялась, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Своё собственное?              — Я хотела, но потом подумала… — начала Пэнси.              — Ты не боишься, что Драко заявит в полицию и тебя по говноследу найдут? — Джинни возникла в дверях.              — Поэтому я и отказалась от этой идеи. — Пэнси вздохнула с неподдельным сожалением. —Надо где-нибудь своровать говно. У собаки, например. В парке, например.              — Опасная преступница выходит на охоту, — хохотнула Гермиона, и в голосе её впервые за день появилось что-то похожее на веселье. Она даже позволила себе расслабить плечи, откинуться на спинку стула и почувствовать, как дорогой шёлк платья приятно холодит кожу.              — Ой, замолчи и ешь свой фенибут, — игриво огрызнулась Паркинсон, но в глазах её плясали черти. Она сделала большой глоток пива, поставила банку на стол и вдруг добавила будто между прочим: — Он бросил меня через смс.              Повисла пауза. Джинни замерла. Гермиона чуть нахмурилась.              — А этого ты не говорила, — осторожно произнесла она, вглядываясь в лицо подруги.              — Я забыла, — Пэнси пожала плечами, но в жесте этом не было равнодушия, скорее усталость. — И сам факт расставания через переписку оскорбителен. Понимаете? Два года, и вот так, — она полезла в задний карман джинсов, достала телефон, нашла сообщение и протянула Гермионе. — Два года коту под хвост.              Гермиона взяла телефон с таким выражением лица, будто ей вручили бомбу замедленного действия. Она прокашлялась и начала читать вслух, чтобы и Джинни слышала:              — «Пэнси, я тут думал, долго думал и решил, что нам надо расстаться, чтобы не мучать тебя и все такое. Пишу так, потому что лично вряд ли что-то путное скажу. Я не чувствую чего-то ментального близко, к сожалению, а, может быть, к счастью, а для меня важно это. Но спасибо за опыт, который я получил в наших отношениях. Наверное, встретиться придется, чтобы ты забрала вещи из моей квартиры. Ты все еще милая».              Гермиона усмехнулась. Потом ещё раз. На моменте «ментально близко» она фыркнула, а на «ты все еще милая» уже откровенно смеялась, прикрывая рот ладонью.              — Типа он чувствует ментальное далеко? — выдавила она сквозь смех, возвращая телефон. — «Ментально близко»… Господи, это же надо так сформулировать.              Она покачала головой, переваривая прочитанное, и, чтобы занять руки, вытряхнула из блистера на стол четыре маленьких белых таблеток. Они рассыпались по деревянной поверхности кухонного островка, похожие на крошечные пилюли храбрости. Рядом с ними она с решительным стуком поставила пузатую рюмку и бутылку водки, которая уже успела запотеть от комнатного тепла.              — А может, лучше пиво? — Джинни приземлилась на соседний стул, прихватив из холодильника ещё одну банку светлого нефильтрованного. Капли конденсата стекали по алюминию, оставляя мокрые дорожки.              — От пива хочется в туалет, — резонно заметила Гермиона, косясь на банку с лёгким сожалением. — А в театре я не хочу выбегать каждые пятнадцать минут.              — Верно. А я буду, после такой новости, — Джинни с шипением откупорила банку — Ну что, будем? За твою свободу, — она кивнула Паркинсон, — и за то, что ты избавилась от мудака. Теперь надо искать партнёра, чтобы чувствовать то самое ментальное близко.              Паркинсон закатила глаза, но на губах её мелькнула благодарная улыбка.              Гермиона взяла первую таблетку, положила на язык — горьковато, с едва уловимым химическим привкусом — и, чокнувшись с подругами, запила водкой. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу, оставляя за собой тёплый след.       — Теперь вы понимаете, почему я хочу подбросить какашку под дверь этому хорьку? — Пэнси убрала телефон в карман и снова взялась за пиво. В голосе её звучала уязвлённая гордость.              — А ведь этот человек учится на журналиста, — добавила Грейнджер, наполняя рюмку снова. — Я возьму «ментально близко» себе в лексикон. Это настолько плохо, что даже хорошо, — она подняла рюмку.              — Поэтому он и работает в отделе иллюстраций, — добавила Пэнси. — Если бы не семья, его бы никуда не взяли. Он никчемность.              — Как ты себя вообще чувствуешь? — спросила Гермиона.              Паркинсон помолчала, собираясь с мыслями. За окном уже стемнело, и кухонное окно отражало их троих.              — Мне… хорошо, — наконец сказала Пэнси, и в голосе её действительно не было боли — Мне обидно, что я потратила своё время на этого жалкого мудака, у которого даже не хватило смелости в глаза мне всё это сказать. Я хочу отомстить, хотя бы так по-детски. Но… я не чувствую… — она запнулась, подбирая слово. — Вы называете это любовью… А Малфой ментальное близко. Так вот, я ничего подобного не чувствую. Совсем. И это, наверное, самое странное.       — Ну и славно, — Джинни подставила свою банку. — Выпьем?              Гермиона запила водкой вторую таблетку и поморщилась: обжигающая горечь всё ещё неприятно щипала горло, но тело уже начинало откликаться теплом, разливающимся от желудка к кончикам пальцев.              Она повторяла этот ритуал, пока не закончились все четыре таблетки, разложенных на столе. Под конец уже все смешалось: горечь от таблетки, тяжесть от рюмки, глухой стук и тостов, обжигающий вкус в горле.              К концу седьмой рюмки в голове приятно зашумело. Гермиона откинулась на спинку стула, прикрыла глаза и позволила себе просто расслабиться.       — Ну как ощущения? — спросила Джинни спустя минуту, вглядываясь в лицо подруги с профессиональным интересом.              — Не думаю, что они так быстро… — начала Гермиона и тут же замолчала, потому что мир вокруг слегка качнулся. Она глянула на экран телефона, и цифры на секунду показались ей чужими, неродными. — Чёрт. Блэк уже внизу. Она раньше назначенного.              Гермиона встала, и это оказалось сложнее, чем она думала. Пол под ногами ощущался странно-упругим. А дверь, к которой она направилась, как будто отодвинулась дальше, чем была на самом деле. Ноги двигались будто сами по себе, не слушаясь команд из мозга, но при этом несли её удивительно плавно, словно она плыла по воздуху.              Она сделала несколько шагов и действительно поплыла. Или ей только казалось? Стены комнаты мягко расступились, уступая дорогу.              — Напиши, как всё идёт, и не делай того, что не делала бы я! — крикнула Джинни вдогонку.              — Твоя фраза — буквально карт-бланш на всё, — отозвалась Гермиона, и собственный голос показался ей чужим.              Она схватила с полки жвачку, сунула одну подушечку в рот — мята взорвалась на языке холодным фейерверком. С крючка в прихожей лёгкими, почти невесомыми пальцами сняла пальто и накинула на плечи. Ткань скользнула по коже, как прикосновение. Всё вокруг казалось таким спокойным, воздушным и манящим, словно она попала в другое измерение.              Она рассмеялась какой-то шутке, которая родилась и тут же умерла в голове, не успев оформиться в слова.              — Похоже, таблетки начали действовать, — прокомментировала Паркинсон, провожая её взглядом.              — Боже, что я наделала? — прошептала Гермиона сама себе, надевая ботильоны. — Я обдолбанная пойду с Блэк в театр…              — Не нуди и иди, — отрезала Пэнси тоном, не терпящим возражений.              — Я бы записала эту фразу в словарь «Пословицы и поговорки», — усмехнулась Джинни, когда входная дверь щёлкнула замком, отрезая Гермиону от безопасного мира их кухни и выпуская в большую, пугающую и вдруг ставшую удивительно прекрасную жизнь.              В подъезде пахло дешевым табаком, въевшийся в стены запах, от которого обычно Грейнджер морщила нос и ускоряла шаг. Но сегодня всё было иначе. Сегодня запах обернулся вокруг неё мягким облаком, вызвав острое, почти физическое желание закурить. Не эти дешевые сигареты, конечно, а что-то необычное: с привкусом яблока или вишни, чтобы на губах оставался приторно-сладкий химозный сироп с фильтра.              Спускаясь по лестнице, она плыла вниз, не касаясь перил. Каждая ступенька отдавалась в висках лёгким эхо, а в голове уже выстраивался план: может, попросить у Блэк остановиться у ларька?              Она вышла из подъезда и замерла.              Беллатрикс стояла в нескольких метрах — ни у машины, ни у двери, а ровно посередине, будто не могла выбрать, куда податься в ожидании. В руке её дымилась сигарета, толстая, явно не из дешевого табака. Струйка дыма поднималась в вечернее небо, и в этом было что-то до невозможности эстетично-кинематографичное.              — Мисс Блэк, — выдохнула Гермиона, и голос её прозвучал непривычно низко, с хрипотцой.              Беллатрикс обернулась.              И застыла.              Это длилось всего секунду, но Гермиона успела увидеть всё: как расширились зрачки, как приоткрылись губы, как рука с зажатой между пальцев сигаретой замерла на полпути, так и не дойдя до рта. Беллатрикс смотрела на неё так, будто видела впервые. И в каком-то смысле так оно и было.              Потому что Гермиона Грейнджер, которую она знала всё это время, — та, что носила дурацкий пиджак, глупые усики, прыщи, очки и собирала волосы непонятно во что, — исчезла. Точнее эксперимент был завершен.              Черное платье, выглядывавшее из-за не застегнутого пальто, облегало фигуру так, словно было сшито специально для неё, подчеркивая каждый изгиб, каждую линию, о существовании которых Беллатрикс даже не подозревала. Волосы, обычно спрятанные, мягкими волнами спадали на плечи, переливаясь в свете уличных фонарей. Большие карие глаза, с поволокой смотрели прямо на неё, и во взгляде было что-то новое, пьянящее, опасное.              Беллатрикс почувствовала, как пересохло во рту, но она естественно попыталась взять себя в руки.              — Здравствуйте, мисс Грейнджер, — выговорила она с трудом. Голос прозвучал хрипло, чуждо. — Вы…              Она замолчала, потому что язык отказывался слушаться. Что она хотела сказать? Что Гермиона сегодня по-другому выглядит? Что она чертовски красива? Что у нее сердце остановилось на секунду? А последнее вообще для нее опасно: все-таки она уже не молода.              — Гермиона, — мягко поправила та, приближаясь. — Мы же договаривались.              Она подошла вплотную, и Беллатрикс уловила аромат её духов — терпкий, тяжелый и винтажный. А потом произошло то, отчего мир вокруг перестал существовать.              Гермиона протянула руку и забрала у неё сигарету.              Совершенно естественным, будничным движением, словно имела на это полное право. Беллатрикс смотрела, как тонкие пальцы с аккуратным маникюром подносят сигарету к губам, накрашенным тёмно-вишнёвой помадой, которая делала их невероятно соблазнительными. Гермиона сделала глубокую, медленную затяжку, смакуя каждое мгновение. Это было как полёт на Луну. Как первый глоток воздуха после долгого пребывания под водой. Как момент перед падением в пропасть, когда сердце замирает.              Она чуть прикрыла глаза от наслаждения, и Беллатрикс проследила взглядом за движением длинных ресниц. Увидела, как дрогнули ноздри, как приоткрылись губы, выпуская тонкую струйку дыма. Дым поднялся вверх, закрутился в спираль и растаял в сумерках, а Беллатрикс всё стояла, не в силах возразить.              В голове билась одна-единственная мысль: «я ее хочу».              Гермиона перехватила сигарету поудобнее, посмотрела на неё сквозь дымку и совершенно буднично спросила:              — Мы не опаздываем?       Беллатрикс моргнула. Потом ещё раз. До неё доходило с трудом, что от неё ждут ответа. Какого-то связного предложения. Она заставила себя оторвать взгляд от фигуры Гермионы — от этого платья, этих губ, этих глаз — и посмотреть куда-то в сторону, на припаркованную машину. На водителя, который тактично изучал асфальт под ногами.              — Эмм… наверное, — выдавила она.              Гермиона улыбнулась уголками губ и, затушив окурок, выбросила его в урну у подъезда. Движения её были плавными, тягучими, словно она плыла в другом временном потоке. Фенибут делал своё дело, превращая обычную походку в танец.              Водитель уже открывал заднюю дверь чёрного автомобиля с кожаным салоном. Гермиона скользнула внутрь первой, и Беллатрикс на секунду задержала взгляд на том, как платье обтянуло бёдра при этом движении. Она сглотнула, заставляя себя думать о чём-то другом. О погоде. О театре. О чём угодно, кроме того, что через пять минут они окажутся в замкнутом пространстве, и этот запах духов сведёт её с ума.              Она села рядом. Дверь захлопнулась, отрезая их от внешнего мира.              В машине было темно и тихо. Двигатель мягко заурчал, автомобиль тронулся с места, а Беллатрикс вдруг осознала, что понятия не имеет, о чём говорить. Совсем. Абсолютно. Словно все слова английского языка исчезли из её памяти.              И эта тишина, которая бывает только между двумя людьми, чувствующими притяжение, но боящимися признаться в этом даже себе, наполняла салон. Бентли медленно покачивался, поглощая неровности дороги, а за тонированными стёклами проплывали огни вечернего Лондона.              — От вас вкусно пахнет, — нарушила молчание Беллатрикс, и голос её прозвучал ниже обычного, с едва уловимой хрипотцой. — Что за парфюм?              Гермиона медленно повернула голову, и на губах её заиграла лёгкая, чуть пьяная улыбка. В полумраке салона глаза её блестели, как тёмный янтарь.              — Водка, — ответила она просто. — И я не шучу.              Беллатрикс моргнула, а потом коротко рассмеялась.              — Волнуетесь? — спросила она, и плечи её чуть расслабились, когда она поняла, что её спутница слегка навеселе. Это снимало напряжение, делало ситуацию более человеческой.              — О, ещё как, — выдохнула Гермиона и позволила себе то, на что никогда не решилась бы трезвой: она откровенно, изучающе скользнула взглядом по фигуре Беллатрикс.              И только сейчас по-настоящему оценила её образ.              На Беллатрикс был тёмно-зелёный брючный костюм, который сидел на ней идеально. Широкие брюки струились при каждом движении мягкими волнами благородной ткани, скрывая и одновременно угадывая очертания длинных ног. Пиджак подчёркивал линию плеч, делая силуэт одновременно властным и женственным. Из-под пиджака выглядывала белоснежная блузка из такого тонкого шёлка, что он казался почти невесомым, и перламутровые пуговицы поблёскивали при свете заглядывающих фонарей. Волосы, чёрные как смоль, были уложены в небрежные, но продуманные волны, спадающие на плечи и обрамляющие лицо.              Гермиона поймала себя на том, что задержала дыхание.              — Сколько вы выпили? — спросила Беллатрикс, и в голосе её проскользнуло что-то похожее на восхищение.              — Четыре рюмки, — честно ответила Гермиона, благоразумно опустив деталь про таблетки. Её мозг сейчас медленно, тягуче, как сыр на горячей сковородке, плавился от расслабления, превращаясь в нечто текучее и бесконечно приятное.              — Неплохо, — усмехнулась Беллатрикс, и в усмешке этой мелькнуло что-то почти одобрительное. — Никогда бы не подумала, что вы пьёте водку и курите.              — А долго мы ещё будем играть в эту вежливость? — Гермиона развернулась на сиденье, сев вполоборота к Беллатрикс, и колено её оказалось опасно близко. — Может, уже перейдём на «ты»?              Беллатрикс медленно, очень медленно, повторила её позу — развернулась, положила руку на спинку сиденья, и теперь они сидели лицом друг к другу в полумраке салона, разделённые только сантиметрами нагретого воздуха. Их колени соприкоснулись. Сквозь тонкую ткань платья Гермиона почувствовала тепло тела Беллатрикс — или ей только казалось?              — Водка делает тебя очень храброй, — тихо сказала Беллатрикс, и от этого «тебя» у Гермионы внутри всё сжалось в тугой узел.              — Я думала, ты это поняла, когда я забрала сигарету, — выдохнула Гермиона.              Фенибут развязал ей язык до такой степени, что на секунду она испугалась — а что, если сейчас ляпнет какую-нибудь непоправимую глупость? Но седативные свойства таблеток сработали идеально: тревожные мысли не успели оформиться, как их смыло тёплой волной расслабления, оставив только приятное головокружение и это невероятное, пьянящее чувство свободы.              — Аккуратней, — Беллатрикс склонила голову чуть набок, и прядь волос упала ей на лицо. — Ты рискуешь не попасть на пьесу.              Гермиона на секунду задумалась. А может, к чёрту Шекспира? Может, Шекспир подождёт? Ведь Беллатрикс сидит так близко, что видно каждую тень от её ресниц, каждую складочку у губ, каждый блик света в черных глазах. Водка и таблетки сделали своё дело — страх исчез, осталось только желание. Желание сократить эти сантиметры, желание коснуться, желание узнать, какие на вкус эти губы, сейчас, когда они так близко.              Они смотрели друг другу в глаза, и в этом взгляде было всё: напряжение, ожидание, вопрос без ответа. Кто сделает первый шаг? Кто поднесёт спичку к этой пороховой бочке, на которой они обе сидели, чувствуя, как вибрация мотора отдаётся где-то глубоко внутри?              Ни одна не хотела брать ответственность.              Ни одна не хотела отступать.              Возбуждение нарастало с каждой секундой, заполняя салон автомобиля чем-то почти осязаемым, тяжёлым, сладким. Воздух между ними, казалось, загустел до состояния патоки. Гермиона видела, как расширились зрачки Беллатрикс, как приоткрылись её губы, и в голове билась только одна мысль: ещё немного, ещё чуть-чуть, и одна из них не выдержит.              — Мисс Блэк, — раздался голос водителя, ровный и спокойный, как будто он объявлял погоду. — Приехали.              Это подействовало как холодный душ. Или как щипок, вырывающий из сладкого сна.              Они медленно, словно через силу, разъехались в разные стороны, отодвинулись друг от друга. Но в глазах обеих осталось что-то недосказанное, что-то важное. Опасность миновала, но только на мгновение. Гермиона выходила из машины на ватных ногах, чувствуя, как колотится сердце, и только когда холодный вечерний воздух ударил в лицо, до неё дошло осознание: впереди три часа в закрытой VIP-ложе. Три часа сидеть один на один с Беллатрикс Блэк, чувствовать её запах, видеть её улыбку, слышать её голос.              Три часа искушения.              Но странное дело — осознание это не напрягло. Не испугало. Наоборот, где-то внизу живота разлилось тёплое, сладкое предвкушение. Действие таблеток, конечно. Или уже не только их?              В фойе театра было людно и шумно. Золото лепнины, красный бархат кресел, хрусталь люстр — всё это плыло перед глазами Гермионы, как в лёгком тумане. Она поймала себя на том, что с любопытством наблюдает за публикой, за тем, как дамы в вечерних платьях обмахиваются программками, как мужчины в костюмах заказывают шампанское в баре. Особенностью этого театра было то, что представление начиналось ещё в очереди — жизнь кипела, переливалась красками, и Гермиона впитывала это как губка, забыв о своих страхах.              В ложе, куда их проводил услужливый администратор, пахло деревом и чистящим средством, смешанной с духами богатых посетительниц. Гермиона сразу подошла к бархатному ограждению, облокотилась на перила и устремила взгляд вниз, на сцену и зал. Ей было интересно всё: как настраивают инструменты, как усаживаются, как шуршат программками зрители, как гаснет свет люстр.              А вот Беллатрикс было не до сцены.              Во-первых, она уже видела эту пьесу дважды. Во-вторых, Гермиона оказалась не просто привлекательной. Она была чертовски, до зубовного скрежета, до дрожи в пальцах красивой. Этот профиль на фоне тёмного зала, эти руки с тонкими запястьями, эти губы, чуть приоткрытые в удивлении… Беллатрикс поймала себя на том, что смотрит не на сцену, а на Гермиону. И не может отвести взгляд.              Сексуальное напряжение, возникшее в машине, никуда не делось. Оно просто затаилось, притихло, но теперь, в замкнутом пространстве ложи, начало расползаться с новой силой, заполняя каждый сантиметр воздуха.              И третье, самое важное: у Беллатрикс давно никого не было. Слишком давно. А тут эта девушка с глазами, в которых можно утонуть, с губами, которые так и хочется попробовать на вкус, и с этой её странной, пьяной смелостью, которая делала её ещё более живой и желанной.              Беллатрикс откинулась на спинку кресла, закинула ногу на ногу и позволила себе просто смотреть. Сцена могла подождать. Шекспир мог подождать. Весь мир мог подождать.              Антракт наступил внезапно, по крайне мере для Гермионы. Едва занавес опустился, в дверь VIP-ложи тихо постучали, и через минуту перед ними уже накрывали мини-стол: хрустальное ведерко со льдом, в котором поблескивала бутылка шампанского, и несколько тарелок с изящными бутербродами — тонкие ломтики бородинского хлеба, сливочное масло, нежная семга, веточки укропа.              — Вау, это вообще законно? — удивилась Гермиона. - А можно воды?       Официант исчез так же бесшумно, как и появился.              Через минуту принесли бутылку минералку. Официант налили воду в высокий стакан и удалился.              — Тебе не скучно? — решила уточнить Гермиона, вертя в пальцах стакан. — Ты как будто не смотришь пьесу.              — Я уже видела её, — сделав глоток шампанского, Беллатрикс откинулась на спинку кресла, наблюдая за Гермионой с тем особенным вниманием, от которого хотелось одновременно спрятаться и, наоборот, быть ещё заметнее. — Поэтому я много отвлекаюсь.                     Второе действие началось, и Гермиона честно пыталась смотреть на сцену, но мысли то и дело утекали куда-то в сторону, цеплялись за профиль Беллатрикс, за её руки, спокойно лежащие на подлокотниках, за то, как тонкие пальцы бесшумно постукивают по подлокотнику.              А ближе к финалу случилось то, о чём предупреждала Джинни. Гермиона вдруг поняла, что хочет есть. Не просто хочет, а жаждет чего-то совершенно конкретного и невообразимого. Томатный сок. Она редко пила его, в основном он шел как запивка, но сейчас ей хотелось его до спазма в горле. И мороженого крем-брюле.              Гермиона нахмурилась, пытаясь понять, откуда взялись эти мысли, и вдруг осознала: побочка. Фенибут пробуждает странные вкусовые предпочтения у нее.              На лице её, видимо, отразилась лёгкая паника, потому что Беллатрикс наклонилась ближе и тихо спросила:              — Всё в порядке?              От её близости запахло духами — терпкими, с нотками сандала.              — Абсолютно. Хотя… нет, — честно призналась Гермиона. Она повернулась к Беллатрикс, и в полумраке ложи их лица оказались совсем рядом. — А если я сегодня напьюсь и мне завтра будет плохо, как я пойду на работу?              Беллатрикс мягко, почти нежно улыбнулась.              — Думаю, один день я смогу справиться без помощницы. Отдохни.       Гермиона хотела что-то ответить, но спектакль уже катился к финалу, и последние пять минут пролетели мимо неё — она просто сидела, смотрела на сцену невидящим взглядом и чувствовала тепло тела Беллатрикс совсем рядом.              Зал взорвался аплодисментами. Гермиона вздрогнула, возвращаясь в реальность. Люди вставали, кричали «Браво!», на сцену сыпались цветы. Беллатрикс тоже поднялась и протянула ей руку.              — Пойдём, — просто сказала она.       Гермиона вложила свою ладонь в её, чувствуя тепло и силу этих длинных пальцев. Беллатрикс помогла ей встать и, не отпуская руки, повела к выходу из ложи. По узкой лестнице, мимо администраторов, мимо сотрудников театра, которые провожали их взглядами.              На улице было свежо. Ночной Лондон дышал прохладой, пахло мокрым асфальтом и выхлопными газами, где-то вдалеке выла сирена. Гермиона глубоко вдохнула, пытаясь привести мысли в порядок.              — У тебя же не было планов после театра? — спросила Беллатрикс, останавливаясь прямо напротив неё.       — Нет, я вся твоя… — выпалила Гермиона и тут же замерла, чувствуя, как краска заливает щёки даже в темноте. — То есть… я имела в виду…              — Не надо объяснять, — перебила Беллатрикс, и в голосе её звучала улыбка. — Я хочу побыть в своих иллюзиях и думать, что ты имела в виду то, что ты совсем не имела в виду, — она помолчала, разглядывая Гермиону с каким-то новым, тёплым интересом. — Я надеюсь, ты любишь русскую кухню? Потому что у нас столик забронирован в «Самоваре», — она усмехнулась собственным мыслям. — Как я угадала с рестораном. Там подают отличную водку, раз уж ты начала с нее... Там я смогу тебя споить.              — Зачем? — спросила Гермиона, чувствуя, как где-то в животе разливается приятное тепло.              — Хочу, чтобы ты максимально расслабилась рядом со мной.       — О, поверь, я сейчас очень расслаблена, — Гермиона покачнулась на каблуках, и ей показалось, что мостовая под ногами сделала то же самое. Она поймала равновесие и улыбнулась собственной неловкости, даже не пытаясь её скрыть.              Беллатрикс смотрела на неё с выражением, которое трудно было прочитать — в полумраке ночного Лондона её лицо казалось вырезанным из тени и света, резкие скулы, чёткая линия подбородка, глаза, которые сейчас казались почти чёрными.              — Хорошо, — кивнула она, и в этом коротком слове прозвучало что-то новое, то, чего Гермиона не слышала в её голосе прежде. Что-то тёплое. Что-то уязвимое. — Тогда мне надо расслабиться рядом с тобой.              — Серьёзно? — вырвалось у Гермионы прежде, чем она успела подумать.              — Ещё как, — выдохнула Беллатрикс, и в этом выдохе было столько воздуха, сколько обычно хватает на целый монолог. — Ты думаешь, почему я курила сегодня?              Они смотрели друг на друга в полумраке лондонской ночи, и между ними снова натягивалась та невидимая струна, которая вибрировала в машине, в театре, в каждом взгляде, брошенном украдкой. Воздух между ними, казалось, потрескивал от напряжения.              — С чего вдруг? — Гермиона наклонила голову, и прядь волос упала ей на лицо. Она не стала её убирать, наблюдая за Беллатрикс сквозь эту тёмную вуаль. — Ладно я, но ты же… — она запнулась, подбирая слова, которые фенибут и водка делали слишком честными. — Ты же великолепна. Умна. Образована. У тебя есть всё. Зачем тебе… — она не договорила, но жест рукой закончил фразу: зачем тебе нервничать из-за меня?              Беллатрикс почти беззвучно усмехнулась.              Она заметила, что Гермиона слишком откровенна, слишком прямолинейна. Водка делала своё дело: превращала осторожную, всегда контролирующую себя Гермиону в ту, кто говорит то, что думает. С одной стороны, Беллатрикс нравилось это, с другой — где-то на периферии сознания пульсировала тревожная мысль, что она пользуется состоянием своей подчинённой и что это неправильно.              Но сегодня, сейчас, в эту секунду, когда Гермиона смотрела на неё так открыто и доверчиво, Беллатрикс не могла заставить себя отступить.       — Спасибо за такую высокую оценку меня, — сказала она, и голос её прозвучал мягче, чем она планировала. — Но ты молода, красива и умна, а проводишь вечер выходного в обществе меня.              — Может, у меня план такой, — Гермиона улыбнулась, и в улыбке её мелькнуло что-то лукавое, почти детское, — чтобы построить карьеру.              — Одно твоё слово, милая, и у тебя будет любая должность в издательстве.              — Президент компании? — бровь Гермионы поползла вверх.              — Если ты этого желаешь, — Беллатрикс пожала плечами, и жест этот был таким естественным, таким уверенным, что не возникло ни тени сомнения — она действительно могла это сделать. — Но там сейчас очень много проблем. Однако мы могли бы провести эксперимент: можешь месяц попробовать быть руководителем. Ты у нас любительница экспериментов…              Гермиона издала жалобный, почти страдальческий стон, и Беллатрикс увидела, как её лицо исказилось от смеси смущения и веселья.              — О, нет, только не это. Я не буду оправдываться, — выпалила Гермиона, закатывая глаза. — Мне было весело, — она помолчала, и в следующую секунду взгляд её стал серьёзнее, почти испуганным. — Почему-то мне казалось, что ты всё знаешь?              Беллатрикс покачала головой.              — У меня были подозрения, — призналась она. — На интуитивном уровне. Что-то не складывалось.              — Тогда почему ты меня взяла на работу? — Гермиона смотрела на неё широко открытыми глазами, и в этом взгляде было столько искреннего недоумения, что Беллатрикс снова усмехнулась.              — Смелость и ум, — ответила она просто. — Я профессионал. Мне нужен был способный ассистент, а не декорация на рабочем месте. Внешность для меня всегда была второстепенной, особенно если это касается работы. А то, что ты притворялась дурнушкой… — она сделала паузу, и в глазах её мелькнул тот самый азартный огонёк. — Это добавляло остроты. Ты так и не рассказала подробности.              Гермиона замялась, переминаясь с ноги на ногу. Высокий каблук слегка покачивался на неровной брусчатке, и Беллатрикс на секунду протянула руку, чтобы поддержать её, но Гермиона справилась сама.              — Хорошо. Но чуть позже, — она подняла на Беллатрикс взгляд, и в нём появилось то самое выражение, от которого у той внутри всё переворачивалось. — Я чувствую себя не совсем комфортно от того, что я пила водку сегодня, а ты трезва.              Беллатрикс рассмеялась.              — Тогда идём? — сказала она, всё ещё улыбаясь, и открыла дверцу машины шире, приглашая Гермиону войти. — В «Самоваре» нас ждёт водка, русская кухня и интересная беседа, — она сделала паузу, встречаясь с Гермионой взглядом.              — Отлично, — кивнула Гермиона, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, совершенно не связанное с алкоголем.              Она скользнула в машину, и в этот раз её движения были увереннее, или ей только казалось? Беллатрикс села рядом, и дверь захлопнулась, снова отрезая их от мира.              Автомобиль мягко тронулся.              «Самовар» располагал в здании, похожем на древнерусский терем, и это странным образом вязалось с городским ландшафтом Лондона. Красивое, цветастое, с резными наличниками и расписными ставнями, оно выбивалось ярким пятном на фоне серых, мрачных викторианских зданий.              Дизайн внутри представлял собой невероятную эклектику различных эпох: микс романтизма, сдержанности, буржуазного и советского. На стенах висели дешёвые копии картин Передвижников, соседствующие с агитационными плакатами в духе «Будь бдительным». А из динамиков лился голос Меладзе, которого Гермиона не знала, но сразу полюбила. Кому вообще могут его песни не понравиться?              Их провели на второй этаж, где было меньше народу и столики стояли подальше друг от друга. Здесь воздух казался гуще, интимнее; мягкий свет бра создавал уютные островки, а тяжёлые бархатные шторы приглушали звуки из зала. Такая рассадка давала людям больше комфорта и возможность насладиться обществом друг друга, не повышая голоса.              — Принесите нам сразу графин водки, две рюмки и малосольные огурчики, — сказала Беллатрикс ещё до того, как открыть меню. Голос её был спокойным, ровным, но в нём чувствовалась привычка отдавать распоряжения.              Официант кивнул и исчез, чтобы вернуться через пять минут с тем, что просила Беллатрикс. Графин с водкой поблёскивал в свете ломп, пузырьки воздуха застыли в толстом стекле, а рядом стояла тарелка с огурцами — ярко-зелёными, пахнущими зеленью.              Беллатрикс тут же разлила алкоголь.              — Нужно поддерживать градус в твоей крови, — сказала она, придвигая полную рюмку Гермионе. В голосе звучала лёгкая насмешка, но глаза оставались серьёзными.       Гермиона нервно сглотнула. Она никогда не пила водку полными рюмками, только наполовину, иначе срабатывал рвотный рефлекс на крепкий алкоголь. Горло уже сжалось в предчувствии, но отступать было поздно.              — Мне кажется, я столько не выпью, — честно призналась она.              — А ты быстро всё делай, — посоветовала Беллатрикс. — И главное — закусывай. Не хочу, чтобы тебе было плохо. Но если что, я готова поддержать твои волосы.              Гермиона усмехнулась. В этой фразе было столько заботы, завёрнутой в чёрный юмор.              Рюмки звякнули, и в одно мгновение опустели. Водка обожгла горло, желудок сжался, но тут же расслабился, принимая тепло. Гермиона, как всегда, когда ей наливали полную, пролила часть на руку и накапала на стол, но ей так было все равно. Она тут же схватила ярко-зелёный огурчик, откусила с хрустом, и солёная свежесть перебила вкус спирта.              — Ну как? — Беллатрикс внимательно оглядела её лицо, и в этом взгляде было что-то большее, чем простое любопытство.              — Я жива, — выдохнула Гермиона, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Следующие две я пропускаю, чтобы ты догнала меня.              — Как скажешь, дорогая, — Беллатрикс налила себе и тут же выпила одним глотком, даже не поморщившись. — Ещё одна.              Она повторила ритуал: налила, выпила, поставила рюмку на стол. Гермиона заметила, как чуть расслабились плечи Беллатрикс и взгляд стал мягче.              И тут им принесли еду, хотя они ничего не заказывали. Официант поставил на стол две порции тушёной гречки с мясом и белыми грибами, от которых аромат поднялся густым облаком; рядом появилась нарезка сала с чёрным хлебом: тонкие ломтики, прослоенные мясом, такие, от которых отказываться было невозможно; холодец, который выглядел непривычно, почти пугающе, но почему-то аппетитно; и вишневый компот в высоком графине.              — Я надеюсь, ты не против, что я заранее сделала заказ, — сказала Беллатрикс, наблюдая за реакцией Гермионы.              — Как сильна в тебе тенденция командовать и всё контролировать, — усмехнулась Гермиона.              — Неправда, — Беллатрикс притворно нахмурилась, но глаза её смеялись. — Я думала о том, чтобы сразу накормить тебя после трёхчасовой пьесы. Это называется забота.              — Ну конечно, — с сарказмом согласилась Гермиона, но тут же потянулась к ложке.              Все что заказала Беллатрикс оказалось вкусным, даже холодец — странное блюдо, мясо в желе, как назвала его Грейнджер, — оказался очень даже сносным.              Под звон ложек и перезвон рюмок Гермиона рассказала про эксперимент. Про то, как решила прикинуться дурнушкой, чтобы лично для себя убедиться, насколько испорчен этот мир. Про то, как выбирала дурацкую одежду, заплетала волосы в строгий пучок, носила большие очки, прыщи и усики, про то, как боялась, что Беллатрикс раскусит её и уволит.              — И каков итог? — спросила Беллатрикс, когда Гермиона замолчала.              — Результат превзошёл ожидания, — усмехнулась Гермиона. — Я получила работу, о которой даже и мечтать не могла. И теперь дальше притворяться бессмысленно.              Беллатрикс улыбнулась.              — Получается, в следующий раз на работу ты придёшь такой, как сейчас? — уточнила она.              — Думаю, да, но чуть-чуть поскромнее.       — О, — довольно воскликнула Беллатрикс, и ее глаза загорелись. — Я хочу увидеть лицо Цисси. Точнее, Нарциссы. Она столько раз давила на меня, чтобы я уволила тебя, потому что твой внешний вид не соответствует статусу издательства.              Гермиона представила эту сцену и тоже рассмеялась.              Их разговор нежно тек, как та самая водка, которую они пили. Гермиона почти не запоминала, о чём они говорили, как перескакивали с темы на тему, смеялись, замолкали, смотрели друг на друга. Но что бы ни было сказано, у неё всегда находился ответ: лёгкий, остроумный, иногда дерзкий. С каждым новым тостом, с каждым новым словом граница между ними стиралась.              Время в «Самоваре» пролетело незаметно. Графин опустел, тарелки тоже. Посетители постепенно расходились, зал редел, официанты начинали тихую вечернюю уборку, двигаясь между столиками с привычной бесшумностью. Им тоже было пора.                     Автомобиль остановился около дома Гермионы. Всю дорогу они провели в болтовне с редкими намёками на флирт и что-то большее, но без двойных смыслов, без подтекстов. Весь этот вечер, казалось, был просто встречей, исполнением ее желания побыть в театре. Никакое это не свидание. Просто две женщины, которые хорошо провели время.              — Спасибо за вечер, — сказала Гермиона, слегка взглянув на Беллатрикс. Её рука скользнула к ручке двери, но пальцы замерли.              — Тебе спасибо, — Беллатрикс коснулась её руки, той, что лежала на сиденье между ними. Прикосновение было лёгким, почти случайным, но Гермиона почувствовала, как по коже пробежала дрожь. Они посмотрели друг другу в глаза, и в этом взгляде было что-то новое, то, что весь вечер пряталось за шутками и разговорами. — Я бы проторчала дома, валяясь в кровати и смотря какой-нибудь фильм.              — О, спасибо, теперь я чувствую себя извергом, который заставил тебя куда-то выйти, а не кайфовать дома, — усмехнулась Гермиона, чувствуя, как большой палец Беллатрикс медленно, почти невесомо, выводит круги по тыльной стороне её ладони. От этого прикосновения всё внутри сжималось и разжималось в каком-то новом, незнакомом ритме.              Теперь это больше походило на свидание.              — Мне всё понравилось, — голос Беллатрикс стал тише, её голова чуть сместилась ближе к Гермионе. Свободная рука легла вдоль спинки сиденья. — Я бы повторила.              — Пригласишь на свидание? — пытаясь пошутить, прохрипела Гермиона и тут же пожалела о своей глупой шутке. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки.              — А ты бы этого хотела?              Беллатрикс убрала прядь волос, упавшую на лицо Гермионы, и пальцы её задержались у виска, скользнули по скуле. Они приблизились одновременно, словно их тянуло друг к другу невидимой силой. Гермиона ощущала тёплое дыхание Беллатрикс на своих губах.              И впервые за весь вечер трусость сковала её тело. Она кивнула. То ли соглашаясь на свидание, то ли давая разрешение на поцелуй. Беллатрикс, кажется, поняла и без слов. Она сократила последние миллиметры и плавно коснулась губ.              Поцелуй был мягким сначала, пробным, вопросительным. Блэк проверяла, правильно ли поняла сигнал. Язык скользнул по губам медленно, лениво, как тот самый вечер, который они провели вместе. Она запустила руку в волосы Гермионы у основания шеи, придвигая её ближе и ближе, страстно желая растворить в себе.              Гермиона непроизвольно издала тихий, сдавленный стон, вырвавшийся откуда-то из глубины. Руки её сами потянулись к лицу Беллатрикс, пальцы коснулись скулы, скользнули по шее, и она чувствовала, как под ними бьётся быстрый, неровный пульс, такой же, как у неё самой. Это открытие ударило где-то под дых: Беллатрикс волнуется. Беллатрикс хочет этого так же сильно.              Губы Беллатрикс двигались плавно, изучающе, словно она пробовала Гермиону на вкус, запоминала, впитывала. От этого поцелуя у Грейнджер кружилась голова, и это было не от водки, не от таблеток, а от чего-то гораздо более сильного, более опасного и более настоящего. Она чувствовала, как внизу живота разливается тяжелое, тягучее тепло, как колени становятся ватными, а пальцы, вцепившиеся в пиджак Беллатрикс, отказываются разжиматься. Каждое нервное окончание, каждая клетка тела вдруг сосредоточилась на точке соприкосновения их губ, и Гермионе казалось, что, если этот поцелуй прекратится, она просто рассыплется на миллион осколков.              Но Беллатрикс только усилила нажим, легонько прикусывая нижнюю губу Гермионы и вызывая короткую вспышку боли, которая тут же превратилась в удовольствие. Ее сердце колотилось где-то в горле, кровь шумела в ушах, кончики пальцев покалывало от напряжения. В голове не было ни одной связной мысли, только ощущения: тепло, давление, вкус, звук собственного дыхания, переходящего в тихие стоны, которые она не могла и не хотела сдерживать.              Гермиона хотела больше. Хотела, чтобы Беллатрикс целовала её жёстче, требовательнее, чтобы оставила след, как свою метку. Хотела прижаться всем телом, почувствовать каждый изгиб, каждую линию, раствориться в этой женщине. И эти мысли так ее распаляли ее тела, пока она не подумала, что они в машине с водителем.              Гермиона резко разорвала поцелуй, отпрянув назад. Глаза её распахнулись, дыхание сбилось, и на лице отразилась паника, которую она даже не пыталась скрыть.              — Прости? — тут же бросила Беллатрикс, приняв её действия за отказ. Голос её дрогнул, и в глазах мелькнуло что-то уязвимое, чего Гермиона никогда ранее не видела.              — Твой водитель! — выдохнула Гермиона, смотря на переднее сиденье, на котором, как оказалось, никого не было.              — Он убивает свои лёгкие уже, наверное, четвёртой или пятой сигаретой подряд, — сказала она, проводя пальцами по своим волосам, приводя их в порядок.              Она замолчала, глядя на Гермиону, и взгляд её стал мягче.              — Я не сделала ничего такого, что тебе не понравилось?              — Нет, нет, нет… — Гермиона быстро замотала головой, чувствуя, как краска заливает щёки. — Я подумала, что у нас есть свидетель, и мне стало некомфортно. Я не ожидала, что… — она запнулась, не зная, как закончить фразу.              Она чуть наклонилась обратно, намекая, что готова продолжить, что хочет продолжить, что её остановил только страх быть увиденной, а не что-то ещё.              Но Беллатрикс мягко отстранилась, и взгляд её стал немного колючим и острым.              — Твой телефон, — сказала она.              Гермиона посмотрела на смартфон, который лежал между ними, вибрируя и мигая экраном. На дисплее высвечивалось имя, которое она не ожидала увидеть сегодня.              Входящий звонок от Флер.              Как же не вовремя.              — Чёрт, — выдохнула она, взяла телефон и, извиняясь взглядом, нажала зелёную кнопку. — Привет. Что-то случилось?              — Привет, — голос на том конце звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. — Ты дома?              — Почти, — ответила Гермиона, краем глаза следя за выражением лица Беллатрикс. Та смотрела куда-то в сторону, делая вид, что не слушает, но пальцы её нервно постукивали по колену. — Что такое?              И тут через стекло она заметила, как из её подъезда вышла Делакур в светлом пальто, убранными волосами и телефоном, прижатым к уху.              Если бы не фенибут, она была бы зла. Зла на эту девушку, которая выбрала момент для разговора с точностью профессионального диверсанта. Зла на себя за то, что позволила этому случиться именно сейчас. Но таблетки делали своё дело, превращая потенциальную ярость в усталую усмешку.              — Нам надо поговорить, — сказала Флер.              — Окей, — голос Гермионы прозвучал спокойнее, чем она ожидала. — Стой там, где ты стоишь, я тебя вижу.              Она бросила взгляд на Беллатрикс, и мысленно, где-то там, куда не доставали ни таблетки, ни водка, тихо, но отчётливо прозвучало: «Ёбаная Флер». Но без особой ненависти. Скорее с обречённостью человека, который только что понял, что у вселенной есть чувство юмора, и оно направлено конкретно против неё.              В душе Гермиона, конечно, заплакала. Потому что её бывшая только что сорвала страстные поцелуи, от которых у неё до сих пор сводило живот и дрожали колени. Потому что она, кажется, только начала понимать, чего хочет на самом деле.              Взгляд Беллатрикс был грустно-лукавый, как будто она догадывалась, о чём хочет поговорить Делакур, как будто она знала эту девушку или знала этот типаж людей.       — Тебе надо идти, — уголки губ Беллатрикс чуть приподнялись, но улыбка не коснулась глаз.              — Ага, — Гермиона кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от досады. — Она хочет поговорить… Извини, что вот так всё заканчивается.              — Всё в порядке, — Беллатрикс покачала головой, и в этом жесте было столько принятия, что Гермионе захотелось остаться. Остаться здесь, в тёплом салоне, в этой странной, неустойчивой близости, которая возникла между ними, наверное, еще в первую встречу. — Иди.              — Ещё раз спасибо, — выдохнула Гермиона и, на секунду задержав взгляд на губах Беллатрикс, выскользнула из машины.              Ночной воздух ударил в лицо холодом и влажностью, возвращая в реальность. Она сделала несколько шагов к подъезду, где ждала Флер, чувствуя, как тяжело бьётся сердце, и как всё внутри протестует против того, что этот вечер закончился так.       Беллатрикс откинулась на спинку сиденья, положив голову на мягкую обивку. Она смотрела, как Гермиона идёт к подъезду, как к ней приближается высокая светловолосая девушку, как с обложки: красивая, уверенная и бывшая, с которой Грейнджер решила быть друзьями.              — Чёрт, — прошептала она, закрывая глаза. Слова застыли в тишине салона, обращённые только к ней самой. Она понимала, что влипла. По-настоящему, серьёзно, бесповоротно.              Водитель занял своё место за рулём, и двигатель мягко ожил.              — Отвези меня к Лестрейнджу, — сказала Беллатрикс, открывая глаза.              В её голосе снова звучала привычная властность, но внутри всё дрожало мелкой, неуместной дрожью. План был прост: продолжить пить и обсосать ситуацию с другом, как всегда, они делали в подобные моменты.