Осколки Небес и Обретенная Вечность

Присутствие Хосока медленно, но верно разрушало привычную меланхолию Юнги. Там, где раньше была лишь серость, теперь появлялись вспышки цвета. Хосок находил красоту в самых незначительных вещах: в блеске влажной гальки после дождя, в извивающихся тенях на стенах часовни, в странной форме засохшего листа. И он делился этим с Юнги, заставляя того смотреть на мир по-новому. — Хён, смотри! — однажды Хосок, сияя, притащил в часовню потрепанного, но все еще способного летать бумажного змея, которого нашёл в какой-то расщелине. — Попробуем его запустить! Юнги приподнял бровь. — Зачем? — За тем, чтобы увидеть, как он летит! Чтобы почувствовать ветер! Разве это не прекрасно? Юнги, несмотря на свое ворчание, пошел за Хосоком. Они долго пытались запустить змея, спотыкались, смеялись (Хосок громко, Юнги тихо, себе под нос), пока наконец змей не взмыл в серое небо, словно крошечная искорка надежды. Юнги, наблюдая за ним, почувствовал странный, почти забытый прилив радости. Игривость Хосока была заразительной. Он устраивал мини-пикники на разрушенных подоконниках, расстилая старые тряпки и предлагая Юнги ягоды, которые находил в самых неожиданных местах. Он оставлял Юнги записки с дурацкими стишками или рисунками, когда тот играл на пианино. Иногда, когда Юнги был слишком погружён в свои мысли, он тихонько подкрадывался и щекотал его, заставляя Юнги вскрикнуть и начать отбиваться, смеясь при этом. Эти моменты были бесценны. Юнги, который забыл, что такое смех, вдруг обнаружил, что он может смеяться. Не горько, не цинично, а искренне, от души. Однажды Хосок обнаружил в одном из дальних углов часовни старую, чудом уцелевшую колоду карт. — Хён! — воскликнул он, размахивая картами. — Мы должны сыграть! — В азартные игры? — скептически спросил Юнги. — В нашем положении это довольно бессмысленно. — Не ради выигрыша! Ради процесса! Ради смеха! — Хосок сиял. И они играли. Юнги, хоть и притворялся, что ему всё равно, очень быстро втянулся, стараясь перехитрить Хосока. А Хосок, видя его азарт, смеялся ещё громче, радуясь каждой победе Юнги, как своей собственной. Их пальцы иногда соприкасались, когда они брали карты, и каждый раз Юнги чувствовал, как по его коже пробегают электрические разряды. Вечера, которые раньше были наполнены лишь эхом одиночества, теперь стали другими. Они проводили их, сидя близко друг к другу, делясь историями или просто наслаждаясь тишиной, которая теперь не казалась пустой. Рука Хосока часто оказывалась на плече Юнги, его голова — на его коленях, когда он слушал музыку или просто дремал. Юнги позволял это. Более того, он начинал этого жаждать. Тепло тела Хосока, его лёккий, сладковатый запах, его спокойное дыхание рядом — всё это стало частью его нового мира. Мира, который больше не был миром лишь одной тени. Они перестали быть просто двумя падшими ангелами. Они стали Юнги и Хосоком. Два отдельных существа, связанные чем-то невидимым, но нерушимым. Связанные смехом, музыкой и непоколебимой, хоть пока и невысказанной, нежностью.