Чёрная Сталь

      Закат выдался нехороший — красный, словно кровью залитый. Солнце шло за лес и будто бы тянуло за собой тёмные тучи, а от сухой земли уже пахло дождём.       Сова ухнула разок — и замолкла. Ручей тревожно журчал, обмывая серые камни. На его поверхности плясали красные огоньки от зарева, будто кровь по воде пошла.       У берега две бабы стирали.       — Глянь, тётка, как красиво-то, — сказала одна из них, помоложе. — Небо горит прямо, глаз не оторвать.       — Красиво, как же, — буркнула старушка с жилистыми мозолистыми руками. — Только не к добру это. Когда небо в крови — кто-то помрёт, Дунька, вот попомни мои слова!       — Опять ты заладила, Авдотья, — усмехнулась молодая. — Всё тебе приметы да страхи. У нас-то Хмари нету, чего нам бояться?       Старуха глянула на неё исподлобья:       — Нету, говоришь?.. А как же сын Марики?       — Ну… родился он слабенький, да вырос же вроде не чумной…       — Родился без крика, — оборвала старшая. — Это знак. Без крика — значит душу Хмарь прихватила. А у него и глаза-то, ты заметила? Мутные, как у карася. И ногти синие, как у покойника!       — Да накаркаешь ещё, тётка… — прошептала Дуня, бледнея.       — Ничего я не каркаю, — отрезала Авдотья. — Просто говорю, что Хмарь, зараза, не спрашивает. Сегодня она в Сырове, завтра и у нас запахнет гарью.       — Будет тебе! — отмахнулась Дуня. — А что там, в Сырове-то? — спросила осторожно, будто заранее знала, что ответ ей не понравится.       — А то, что нету его, Сырова этого, — мрачно сказала Авдотья. — Всё сожгли.       — Кто?       — Чёрные конечно! Ясно оно, как белый день! — хлопнула себя по бедру Авдотья. — Орден тот, что жгёт всё, коли где Хмарь хоть шепнёт. Пришли ночью — а к утру и следа от Сырова нет. Только пепел, да один колодец целый остался.       Дуня сглотнула.       — Как всё? Людей? Детей?.. Они же только ведьм жгут! А у нас тут ведьм за версту нету!       — Всех! Говорят, только одна баба издали видела, как в Сырове в огне мужик бежал — и кожа у него лопалась, как у печёного хлеба. А другая сказала — слышала детский смех. Из пепла. — Авдотья коснулась лба, груди и губ, в знак почтения Матери Пепла, Отца Камня и Дочери Ветра. — Но то, может, и враньё. Хотя… кто ж его знает.       — Матерь Пепла, сохрани наши души грешные…       — А ещё, — продолжала старшая, — в колодце теперь шепот слышно. Кто нагнётся — имена чует. Своё даже может, если время помирать пришло. Один дурак сунул туда руку — вытащил, а на коже знаки. Как письмена. Потом в лес ушёл и сам себя сжёг, чтоб на других Хмарь не накликать.       Дуня побелела.       — Тётка… да будет тебе! Я ж ночью теперь не усну.       — Так и не спи, — буркнула Авдотья. — Лучше бдить. Хмарь-то, она не любит тех, кто бодрствует. Она ж ночью приходит, когда сердце ровно стучит.       Ветер поднялся. Трава прилегла, небо потемнело. Где-то глухо прогрохотал гром. Авдотья выпрямилась, потерла руки.       — Ладно, сворачивайся уже, полно. Надобно домой, покаместь не хлынуло.       Дуня покорно кивнула, выжала последнюю рубаху. Но вдруг застыла, уронив её в воду.       — Тётка… — прошептала она. — Глянь-ка туда.       Авдотья нахмурилась, подняла голову — и оцепенела.       На другом берегу, за ручьём, стояли люди. Десять-ли, а может и больше. Все — в чёрном: и доспех, и плащи, и шлемы, всё — как ночь тёмная. Ни лица, ни блеска — только тяжесть, будто сама тьма восстала из земли. Один держал знамя: меч и молот на фоне пламени.       — Матерь… — шепнула Авдотья. — Чёрные.       — Что им тут надобно?.. — начала Дуня, но старшая больно схватила её за руку.       — Не смотри! — прошипела она. — Не гляди им в глаза! Говорят, кто взглянет — у того через три дня сердце встанет.       — Тётка…       — Бежим! — крикнула Авдотья. — Живо, дура, беги!       Они бросились вверх по берегу, спотыкаясь в грязи.       Ветер гнал пыль, мокрые рубахи липли к телу, холодный воздух драл осипшее от крика горло.       Из-за реки донёсся тяжёлый звон железа — Чёрные шагнули вброд.       Дуня не оборачивалась.       Она только чувствовала: за спиной растёт тень — страшная, тёмная, как гроза. Она бежала, пока силы не вышли, пока сердце не заколотилось так, что казалось, выпрыгнет из горла.       Куры носились по дворам, собаки выли, дитё Марики плакало в хате. Авдотья кричала:       — Чёрные! Чёрные идут!       Сначала никто не понял. Дети гоняли по двору, взрослые сидели рядом с домами и занимались работой. Все вдруг умолкли на миг, а потом кто-то первый вскрикнул. И тогда… Всё село зароилось, словно улей, который ударили палкой.       Староста выскочил из избы в холщовой рубахе, подпоясанный верёвкой, с криком:       — Чаво орёте, бабьё безголовое?!       Авдотья, хватая воздух ртом, показала в сторону реки:       — Там они! Все в чёрном! Беда нам, ой беда, Ерёмушка, беда-а!       — Молчи, дурная баба! — он шлепнул её по плечу и та умолкла.       Староста замолчал, нахмурился и посмотрел вдаль. Морщины заломились:       — Да быть не может! У нас-то чего им надо? У нас порядочное село! Ни ведьм, ни скверны! Хмарь у нас не водилась сроду!       Он обернулся к мужикам, что уже сбегались с вилами и топорами.       — Всем бабами с дитями — по домам! Засовы на двери! Мужики — со мной! Не паникуй! Стоим, пока не прогоним этих!       Дуня, дрожа, кинулась в хату.       Дверь захлопнула сразу, засов накинулся туго. Она подбежала к мутному окну, чуть приподняла занавеску.       Небо стало совсем чёрным, и крупные капли дождя начали падать на соломенные крыши, на землю, на мужиков, быстро пропитав их тонкие рубахи. Запах стоял странный — мокрой земли и… горячего железа.       Во дворе Еремей собрал мужиков, сколько сейчас в селе было — десятка два. Остальные на базар поехали, за зерном да за травами для всех.       — Стоим крепко, — сказал староста, перекрикивая ветер. — Не шуткуем, тихо стоим. Орден — он-то закон, да, но и мы-то не тронуты Хмарью! Побалакаем — и пойдут себе далече!       Рядом с ним стоял их новый поп — Астрид… Или как его там… Астер, во! Сухой, длинный, с лицом, как колёное полено. Дуне он не нравился, да Еремей сказал, что сынишке Марики надобно обряд провести, да Хмарь от дитятки отвести. К тому ж он ещё и лекарь.       Позвал Еремей попа этого из самого Сырова. На Вятках, в их, Дунином селе, старый поп Климентий отошёл к Дочери Ветра три цикла тому, да так нового и не прислали, пришлось самим этого позвать…       Астер этот раскрыл старую святую триединую книгу и что-то зашептал, Дуня долго не могла разобрать.       — «Огонь очистит, пепел освятит, сталь удержит Завесу…»       Мужики переминались, не глядя друг на друга.       А потом — шум.       Не громкий, не топот — а будто ветер загудел.       Со стороны реки вышли они.       Восемь. Дуня пересчитала.       Во всём чёрном, без блеска, лица за шлемами спрятанные у всех, кроме того, что посередине — не старый и не молодой; суровый, но, Дуня со стыдом призналась сама себе — красивый. Как чёрт льстивый — лицо-то приятное, а глазища — пустые, холодные.       Другой нёс знамя: меч и молот на фоне пламени; ещё один — длинное копьё, третий шагал и вовсе без меча, но с таким спокойствием, что даже брехучие собаки притихли.       Староста вышел вперёд, поднял руку. — Говорить с капитаном вашим просим, милостивые господа! — Еремей случайно крикнул, голос его дрожал. — Люди мы честные! Хмарь мимо нас ходила! У нас младенцы кричат как положено, коровы не дохнут, вода чистая, хлеб свежий! — он обернулся, кивая попу: — Скажи им, батюшка! Ну скажи! Ты человек недавний в Вятках, али видел чего? Нет же!       Поп шагнул вперёд и, не глядя ни на кого, раскрыл книгу, сделал паузу, посмотрел тому, среднему, прямо в глаза и кивнул. Тот чёрт кареглазый кивнул в ответ, будто бы знал попа и тогда поп запел:       — «Прах — к праху, дыхание — к ветру, имя — к камню. Где тьма скрылась — там огонь. Где плоть исказилась — там сталь».       Староста побледнел.       — Эй… Погоди ты, дурень! Это ж не та молитва…       Поп продолжал, голос становился всё громче, будто бы пел не он сам, а кто-то за него:       — «Дочерь Ветра, возьми их дыхание, чтоб Завеса не дрогнула…»       И тут Еремей всё понял… Астер этот — ихний церковник, Чёрный.       — Нет… — прошептал он, не веря собственным ушам. — Это конец.       Он обернулся, крикнул:       — Мужики! Бегите!       И тут один из Чёрных, высокий, с двуручным мечом, шагнул вперёд. Голос его был низкий, ровный, безжалостный:       — «Огонь примет плоть. Сталь примет прах.»       Один точный взмах. Мгновение — и сталь мелькнула в тумане. Дуня зажмурила глаза, а когда открыла…       Голова старосты упала в грязь и покатилась под ноги их главному. Он перешагнул её и что-то скомандовал. Дуня зажала рот рукой.       Тело Еремея грохнулось на мокрую землю, брызги грязи и крови полетели на доспех палача.       Мужики закричали.       Кто-то кинул вилы, кто-то споткнулся и шлёпнулся в грязь. Матвей, Авдотьи сын, рухнул на колени и начал молить Матерь Пепла о милости, но слова его тонули в грохоте дождя и стали.       Дуня стояла у окна, и всё тело у неё тряслось.       Когда Радомир, Марики муж, упал прямо под её забором, она отпрянула, зажала рот руками.       Слёзы катились по щекам.       Она молилась шёпотом:       — Праху — покой… ветру — воля… камню — память…       Пламя вспыхнуло где-то неподалёку, треснуло окно, запахло гарью и палёным мясом.       Дуня сорвала крышку с люка и спустилась в старый подвал.       Там пахло сыростью и картошкой. Она села в темноте, обхватила колени и слушала, как над ней стонет пол, как гремят железные шаги.       Крики стихали один за другим, а запах гари уже набил глотку так, что она не сдержалась и всё-таки разошлась сильным кашлем.       А потом — тишина.       И только одиночный скрип. Медленный, прямо над головой.       Она зажала рот рукой, зажмурила глаза до белых пятен, но… Воздуха не хватало и она не сдержалась. Вдохнула и стала хрипеть и кашлять снова.       Шаги усилились.       Дуня подняла голову, в глаза просыпалась пыль с потолка и она их протерла кулаками.       Дверца в подвал медленно приоткрылась. Полоска алого света легла ей на лицо.       Он стоял там, тот чёрт.       Доспех весь как смоль, чёрный.       Без блеска, без голоса. Только взгляд — холодный, пустой, даже усталый.       — «Да примет Дочь Ветра твоё дыхание», — прошептал он без злобы, но и без жалости и коснулся лба, груди и губ.       Чёрное лезвие блеснуло в темноте. Резкая боль пронзила живот Дуни — и сразу отпустила.       Запах гари исчез.       Мир потеплел.       Она успела подумать, что всё это — просто дурной сон, и закрыла глаза, падая в объятия красивого чёрта, засыпая насовсем.