Чёрная Сталь

Дневник капитана Мора, запись первая (без даты)       Вести этот журнал — безусловно самая тупая и безответственная из всех моих идей. Слова ничего не починят, не излечат и никого не спасут. Но смиренное молчание — хуже. Когда всё стихает — в голове остаются только их крики. Я слышу их ночами, когда закрываю глаза. Тогда я беру перо и даю мыслям вытечь на бумагу. Так проще, чем снова считать шаги по шатру до самого рассвета.       Не знаю, зачем я решился вести этот журнал. Наверное, потому что иначе я просто свихнусь, а может и уже свихнулся, если пишу всё это.       Поп, если бы он узнал, сказал бы что-то вроде: «Капитан должен молиться, а не чертить буквы». Но Богам я давно не верю. Да и сомневаюсь, что они хоть сколько-то верят в нас.       М-да… За одну только эту ересь свои же уже сожгли бы меня не задумываясь.       Сегодня Седой снова публично спорил, подрывая мой авторитет — говорит, что я слишком мягок. Что ту ведьму из Бронниц надо было сжечь сразу, не ждать рассвета. Может, он и прав. Но когда смотришь в глаза той, кого собираешься заживо бросить в огонь, видишь вовсе не чудовище, а человека. Напуганного и беззащитного.       А потом этот самый человек взрывается Хмарью и пытается порвать твоих людей в клочья. Так что, может, я просто дурак, если всё ещё жалею каждого, кого мы предаём огню и мечу. Наверняка так и есть.       Я стал пить. Не много, но достаточно, чтобы не помнить их лиц. Хотя бы тех, кого убил не лично я.       Каждый вечер я слышу, как стучит кузня Дорна и Меррика. Гул их металла напоминает мне пульс ордена. Иногда я думаю: если бы чёрная сталь могла говорить, она бы всё равно молчала.       А ещё иногда я думаю, что Первому Брату было куда легче. Он хотя бы знал, за что сражается, в отличие от меня. Дневник Мора. Запись вторая (дата не указана)       Я не спал три ночи.       Сон идёт урывками, в перемешку с кошмарами и эпизодами со службы на севере. Когда закрываю глаза, вижу её — ту вечную мерзлоту, где всё это и началось.       В те бравые времена всё было куда проще — убивай искажённых, да сшивай бреши Завесы, прорваные Хмарью. Ни тебе деревень, ни рыдающих перед собственной гибелью баб, ни орущих младенцев. Тишина да блажь.       Тогда я был младшим сержантом. Капитаном был Торрен Чёрный по кличке «Сатир». Старик прожжённый, глубоко верующий в наше дело. Его голос скрежетал словно меч о наковальню.       Мы держали заставу у самой границы Арденна, где леса стояли чёрными столбами от пожаров, а снег был зелёный от тумана Хмари. Там мы и нашли очередную брешь.       Она выглядела совсем как обычная трещина в земле. Только воздух над ней был густой, как горячий дым. Из-под корней деревьев лезли искажённые твари — не сразу, по одной. Капитан велел зажечь факелы и запеть молитву. Я тогда ещё верил, что слова способны остановить что угодно.       Но они ничего и никого не остановили.       Одного брата, Родрика Чёрного по кличке «Медяк» разорвало пополам прямо у меня на глазах. Потом второго — весельчака Людена, нашего кашевара, которого все любили и звали «Черпак». И тогда Торрен пошёл вперёд сам — с Иглой, тем самым священным клинком из монастыря ордена Чёрной Стали, который по легенде выковали из праха Первого Брата.       Взмах Иглой, секунда — и всё вспыхнуло. Мы закрыли брешь, но от Сатира остались только кости, сросшиеся со сталью.       После того боя я впервые почувствовал тот самый запах. Он въелся в мою кожу, в мои мысли и чувства. Горелая плоть, сталь и кровь — всё перемешалось в единый гнилостный смрад.       Мы выжили в той вылазке только трое: Седой, Поп и я. Нас забрали в Миррендол, а через месяц почему-то именно меня назначили командовать нашим заново собранным из старых и новых братьев отрядом.       Говорят, Орден выбрал меня не случайно. Может быть. Я был послушен, не спорил, всегда делал, что велят. Раньше делал...       Прошёл уже целый год, а я всё чаще думаю, что Торрен вовсе не погиб. Он просто сбежал от этого бремени — туда, за Завесу. Может и мне стоило бы поступить также… Дневник Мора. Запись третья (237 год после Великого Разлома)       Мой первый день в должности.       Не думал, что тишина может звучать громче приветствия капитана.       Когда я вошёл в казарму, разговоры вмиг оборвались.       Восемь человек, восемь взглядов — и ни одного приветственного слова. Только Седой ухмыльнулся перекошенным уголком рта. У него всегда на лице появлялась эта ухмылка — будто он знает то, чего не знаю я.       Он наклонился к Палачу и шепнул, но в такой тишине услышали все:       — Ну вот, дождались. Капитаном у нас теперь сопляк.       Я ничего не ответил. По уставу я мог бы принудить его к какой-нибудь грязной работе или, скажем, к наказанию, но я не стал. Может и зря.       Но в тот миг я ясно понял, что звание — не равно власть. Орден может назначить меня, но не заставит их слушаться.       Они смотрели на меня, как на хилого пса, которого поставили командовать стаей.       Поп провел по лбу, груди и губам — думаю, не из священного благоговения, а из сухой привычки возносить Троицей всё новое, пока не убедится, что оно не тварь.       Мул, как всегда, таскал свои ящики с провизией и даже не поднял глаз. Палач точил свой топор и сделал вид, будто бы не слышал слов Седого.       Щенок — молодой знаменосец — стоял вытянувшись, боялся дышать. Его шпыняли все кому не лень и он не был уверен, как нужно отреагировать в такой ситуации и кого поддержать. Я его не виню.       Трепач просто кивнул мне. У него всё довольно просто: лишних слов не нужно, на то он и Трепач.       Я произнёс короткую речь-клятву по уставу. Что-то вроде:       «Пока стоит Чёрная Сталь — не падёт Завеса. Мы — братья. Мы — один металл».       Никто не отреагировал. Только Заклёпа, он же — наш бронник Дорн, тихо буркнул:       — Посмотрим, какой из тебя металл, капитан.       Я раздал приказы, расписал дежурства. Всё по уставу. А потом, когда остался один — напился.       До сих пор не понимаю, почему выбрали меня.       Седой — ветеран. Я теперь уж тоже, после севера, но он старше, опытнее и яйца у него стальные, это правда.       Я, в отличие от многих, знаю, как он лишился правой руки: когда Сатир ринулся на брешь — Седой бросился ему на помощь, а я… Я действовал по уставу — схватил его за полы плаща и тянул, что было сил. Седой отбивался, проклинал меня и пытался дотянуться до друга. Мы все тут друг другу батья, формально и по сути, так как защищаем друг друга и стоим плечом к плечу, но у тех двоих была какая-то своя особенная братская связь, совсем как у наших Заклёпы и Молота, мастеров чёрного металла.       Так вот… Когда Седой всё-таки дотянулся до истошно орущего капитана — его руку тронула Хмарь.       Он заорал также громко, как и Сатир, но вцепился мёртвой хваткой и тогда я… поступил, как было должно: достал меч из ножен и рубанул ему по локтевому суставу, что было сил. Рука Седого шлёпнулась в подтаявший от жара бреши снег и вмиг провалилась в разлом вместе с нашим капитаном.       Я оттащил старшего сержанта, пока тот был в отключке, развёл костёр, накалил меч и прижёг ему культю. Поп обработал свежую жжёную рану. Хмарь удалось остановить, но с тех пор Седой ненавидит меня всей своей сутью. Когда он очнулся через три дня горячки, уже в полевом госпитале — он всё кричал, что придушит меня одной левой. С того дня мы больше никогда не разговаривали. До момента, пока орден не собрал новый отряд и не сделал меня его капитаном.       Может Орден решил, что раз я сработал по уставу, то мне и вести Отряд Девяти. Или — что мне нечего терять. В любом случае, имеем, что имеем.       Сегодня ночью мне снова снился Торрен. Он стоял у костра, не оборачиваясь.       Я позвал его — он не ответил. Только бросил в огонь прах и хрипло произнёс могильным голосом:       «Теперь твоя очередь». Дневник Мора. Запись четвёртая (без даты, почерк неровный, местами размазан чернилами)       Сегодня был наш первый выезд.       Приказ пришёл из самой столицы, Миррендола: «Деревня Пеньки. Сведения о заражении Арканом (Хмарью). Проверить. Очистить».       Один приказ — а за ним целая ночь.       Деревня стояла на болоте, по колено в чёрной воде. Крыши провалены, запах сырости и плесени, как обычно и бывает в забытой богами глуши.       Люди прятались по хатам. Мы вошли колонной, под знаменем.       Щенок нёс его, руки у него дрожали так, что ткань трепетала как живая.       Я велел привести старосту.       Он пришёл босой, обречённый, с пустыми глазами. Сказал, что неделю назад в деревне начали рождаться дети с белыми пятнами на коже. «От воды», — уверял он.       Поп сразу заявил, что это метка Хмари. Седой кивнул. Палач перекинул топор с плеча на ладонь.       Мы обошли хаты.       В каждой видели одну и ту же картину — боль, страх, грязь, антисанитария, голод.       У одной бабы на руках лежал младенец. Бледный, почти прозрачный. Я наклонился поближе — он дышал, но рядом с ним в колыбели воздух вибрировал, как от жара.       Хмарь.       Седой тут же поднял факел.       Я сказал — нет.       Он ответил:       — Капитан, ты не из тех, кто командует святым огнём. Ты из тех, кто смотрит, как он горит.       И всё равно поджёг.       Пламя пошло по соломе, как по сухой траве. Женщина кричала — я велел держать строй.       Когда всё кончилось, остался только запах. Он въелся в одежду, в кожу, в мысли.       Даже ветер смердил гарью.       Щенок стоял в стороне, блевал.       Поп читал молитву, Седой молчал.       Я записываю всё это, потому что не хочу забыть лица той женщины, чья кровь на моих руках.       Орден говорит — нельзя сомневаться. Но если не сомневаться, то чем вообще мы отличаемся от зверей или от искажённых? Достойны ли мы существования и спасения от Хмари?       Ночью я выпил. Сначала — чтобы уснуть. Потом — чтобы не помнить.       Не помогло. Дневник Мора. Запись пятая (Похоже, писалось ночью. Чернила разбавлены каплями воды)       Мы вернулись.       Не успели снять доспехи — нас уже ждали. Двое проверяющих из Главного Хора, в чёрных плащах с серебряным знаком полумесяца (Завесы) на груди. У них не было лиц — лишь маски. Гладкие, без черт и блестящие при свете луны.       Они вошли в казарму, будто бы в храм. Запах гари ещё стоял в воздухе, сталь не успела остыть.       Первый сказал:       — Капитан Мор Чёрный. Приказ исполнен?       Я ответил:       — Деревня очищена.       Он:       — Сожжены все?       — Да.       — Свидетели?       — Отряд Девяти.       Второй шагнул ближе. Голос у него был тихий, но неприятный, словно камень скрежетал по мечу:       — Нам сообщили, что вы задержали исполнение приговора. Что колебались. Что приказ пришлось выполнить другому.       Я не ответил. Понял, что это был Седой.       Тогда хоровик произнёс:       — Сомнение — первая трещина в Завесе. Через сомнение проходит Хмарь. Это ваше первое и последнее предупреждение, капитан Мор. В следующий раз за подобное нарушение вас лишат звания и сожгут вместе с искажёнными, а из вашего праха сделают новый клинок, который послужит отряду куда исправнее.       И записал что-то в свой пергамент. Без эмоций, без тени сомнений. Просто отметил что-то. Также, как монахи возносят Троицу на надгробии.       После них в казарме повисло молчание. Седой стоял у стены, не глядя на меня. Щенок избегал встречи глазами. Поп молился, шепча, что «огонь очищает, даже тех, кто его боится».       Я понял, что теперь за мной следят. Каждое слово — под лупой, каждый приказ — на чаще весов.       Капитан без веры — как меч без лезвия.       Ночью я слышал, как Дорн ругался во дворе, куя что-то в одиночку. Металл звенел, будто чья-то душа билась о решётку.       Я смотрел на луну и думал, что, может, мы все — уже по ту сторону Завесы. Просто не заметили, когда перешли. Дневник Мора. Запись шестая (чернила блеклые, на полях засохшие отпечатки пальцев, будто он держал тетрадь грязными руками)       Сегодня был караван.       Северный тракт, три повозки, пятнадцать человек: мужиков, женщин и детей.       Приказ тот же: «Подозрение на заражение. Проверить. Очистить».       Сначала всё выглядело обычно. Мы окружили обоз, факелы по кругу. Поп читал молитву, Палач проверял людей на метки, Седой стоял рядом — ждал, когда я дам знак.       Но чем дольше я смотрел, тем больше понимал — это вовсе не заражённые.       Обычные люди. Уставшие, оборванные, голодные, с глазами полными скорби и надежды. То были люди, бегущие от войны, от налётов. На одной из повозок — младенец. Он плакал почти без звука, как слепой котёнок, а губы его были синие от холода.       Я спросил женщину, куда они направляются.       Она ответила: «На юг, к Сиварну. Там хоть тварь убьёт быстро, а не голод».       Седой позвал меня и сухо сказал:       — У них нет печати Ордена. Караван без грамоты — нарушение.       Я знал, что он скажет дальше, и всё равно спросил:       — И что ты предлагаешь?       — Сжечь. Пока не поздно. Хмарь не всегда видна сразу. — и издевательски ухмыльнулся, словно специально не позволив мне забыть про бремя долга.       Я видел, как Щенок побледнел, как Поп закрыл глаза, шепча молитву, которая предвещала сожжение.       Я стоял и молчал. Ветер нес пепел с дороги, шуршал в траве, будто шептал: «Решай».       Я не отдал приказ.       Просто сказал:       — Пропустить. Пусть идут.       Седой шагнул ближе, его голос был, как треск дров в костре:       — Это нарушение устава, капитан. Закон есть закон.       — Закон — не истина. - я поджал губы.       Он посмотрел на меня изумлённо, а затем оскалился и плюнул куда-то в пол, почти что мне под ноги.       Я смолчал.       Мы стояли, сверля друг друга взглядом, пока караван уходил в темноту. Факелы дымили, дым щипал глаза.       Когда вернёмся — будут вопросы. Я знаю. Поп донесёт, Седой подтвердит.       Но если бы я велел сжечь тех людей — я бы не смог больше смотреть в глаза Щенку. Или самому себе.       Я не герой. Я просто устал поджигать то, что ещё живо.       Иногда я думаю: может, Первого Брата звали не кузнецом, а палачом. Только история переписала правду, чтобы легче было верить в его доблесть.       Сегодня я спрятал Иглу в сундук. Не хочу, чтобы она лежала у меня на виду.       Каждый раз, когда смотрю на этот клинок, чувствую, будто он ждёт, когда я сделаю то, что сделал Торрен. Дневник Мора. Запись седьмая       Прошло три дня.       Мы вернулись на заставу, и… ничего.       Ни дознавателей, ни вызова в Миррендол.       Ни одного вопроса о караване.       Только отчёт в журнале — сухая строка: «Патруль завершён. Заражения не выявлено».       Седой — молчит.       Поп — тоже.       Будто бы и не было того дня.       А я не понимаю, почему.       Они оба видели всё. Слышали, что я приказал пропустить караван.       Это не слабость — преступление по уставу.       Но никто не открыл рта.       Иногда ловлю на себе взгляд Седого. Там — не злоба.       Что-то другое. Может презрение? Жалость? Иногда эти два понятия значат одно и то же.       Поп, напротив, стал молиться тише. Только губы шевелятся, а звука нет.       Я жду.       Жду, когда придут из Хора. Когда скажут, что я нарушил Завесу, запятнал клятву, что меня ждёт огонь.       Но они не приходят.       Иногда молчание — не милость. Это приговор, растянутый во времени.