Лес, омытый проклятой кровью

Последний луч солнца золотил стены поляны, а воздух был наполнен запахом реки и жареной рыбы. Телемах, едва сдерживая энергию, размашисто жестикулировал, стоя перед своим другом Писистратом. – Представляешь? – его глаза сияли. – Отец и мать отпустили! В соседнюю деревню, на праздник Купалы! На целую ночь! Писистрат с широкой улыбкой слушал его. Он опёрся на заступ, который только что воткнул в землю. – Повезло тебе. Нам с отцом завтра загон для новой овчарни ставить. Не отвертишься. – Жаль, что ты не сможешь, – искренне посетовал Телемах, но тут же снова вспыхнул энтузиазмом. – Но я тебе всё-всё расскажу! Какие там танцы, какие песни! Говорят, из дальних деревень гости приедут. Может, даже... – он понизил голос до конспиративного шёпота, – Настоящие охотники будут, с севера! Писистрат заинтересованно поднял бровь. – С севера? Слушай, если увидишь кого... расспроси, как они там с луками управляются. Говорят, у них какая-то особая хватка. – Обязательно! – воскликнул Телемах. – И мы с тобой потом будем тренироваться! Станем лучшими лучниками, как и договаривались, да? Он выпрямился во весь рост, пытаясь казаться выше и внушительнее. – Вот увидишь, Писистрат. Скоро мы будем не мальчишками, а смелыми охотниками, как мой отец. Будем ходить в далёкие походы, увидим другие земли... – И драконов, может, каких встретим, – с лёгкой усмешкой добавил Писистрат, но в его глазах горел тот же огонёк. – И драконов, и химер, и гидру! – с жаром подхватил Телемах. – Главное – держаться вместе. Вдвоём мы всё сможем. Он посмотрел на заходящее солнце, на тени, удлиняющиеся во дворе, и почувствовал лёгкий, сладкий трепет предвкушения. Впереди была дорога, приключение, целый мир за пределами родного дома. И потом – долгая, славная жизнь, полная подвигов и свершений, бок о бок с лучшими друзьями и семьёй. – Ладно, мне пора, – Телемах хлопнул Писистрата по плечу. – Завтра на рассвете встретимся. Не скучай без меня! – Постараюсь, – ухмыльнулся Писистрат. – Смотри там, не подерись с кем на празднике. А то отец твой мне потом уши протрещит. Телемах звонко и беззаботно рассмеялся. Он развернулся и побежал к лесу, к последнему вечеру своей человеческой жизни, даже не подозревая, что строит планы на пустоте. А Писистрат ещё долго смотрел ему вслед с доброй, немного завистливой улыбкой, прежде чем снова взяться за заступ.

***

Праздник в соседней деревне был в самом разгаре. Воздух дрожал от музыки, смеха и гула десятков голосов. Телемах, чувствуя себя немного потерянным в этой шумной толпе, пристроился на краю большого круга, где сидели парни из деревни, с которыми он иногда пересекался на охоте. В центре, конечно же, был Антиной. Антиной, на год старше, уже тогда был лидером местной молодёжи. Он всегда задирал Телемаха за его щуплость и неумелое обращение с луком, но сегодня, казалось, был настроен благодушно. Его глаза блестели в свете костров, а улыбка была широкой и гостеприимной. – Ну, смотрите, кто к нам пожаловал! – громко провозгласил Антиной, заметив Телемаха. – Сам Итакийский парень почтил нас своим присутствием! Обычно такие слова заставляли Телемаха съёживаться, но сегодня в них не было злобы. Скорее, знакомое, почти братское подтрунивание. – Дайте-ка ему чашу! – скомандовал Антиной, и кто-то из его друзей, Евримах, с усмешкой протянул Телемаху деревянную чару с хмельным мёдом. – Выпей, раз пришёл, – сказал Антиной, – Или в твоём доме только молоко пьют? Телемах, не желая ударить в грязь лицом, сделал большой глоток. Напиток обжёг горло, а по телу разлилось тепло, смывая остатки скованности. Он кашлянул, и круг парней разразился добродушным смехом. – Ничего, привыкнешь! – хлопнул его по спине Антиной, – Вижу, парень ты хоть и тощий, но дух в тебе есть. Они посидели ещё, Антиной острил, рассказывал забавные истории, и Телемах, подогретый медом, начал понемногу расслабляться. Он даже осмелился пару раз вставить своё слово, и Антиной не осадил его, лишь усмехнулся. И тогда, когда жар от напитка разлился по жилам и затуманил голову приятной дымкой, Антиной обвёл компанию взглядом и предложил: – Слушайте, сидеть тут – скука. Луна полная, светит ярко. Что насчёт ночной охоты? Все оживились, загалдели. Ночная охота была делом опасным и оттого вдвойне притягательным. Антиной повернулся к Телемаху, и его глаза сверкнули в свете пламени. – А ты, мелкий, с нами? Посмотрим, на что ты способен без папочки-охотника за спиной. Кто больше добычи настреляет? Сердце Телемаха забилось чаще. Это был вызов. Настоящий. Не та беззлобная возня, что была у него с Писистратом, а возможность доказать что-то этим старшим, опытным парням. Доказать Антиною. – Я с вами, – выдохнул он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Антиной широко улыбнулся, его белые зубы блеснули. – Вот это по-нашему! Ну что ж, – он поднялся, его фигура казалась огромной на фоне ночного неба. – В путь. Покажем этому лесу, кто тут хозяин. Телемах вскочил на ноги, чувствуя, как хмель и азарт кружат голову. Он и представить не мог, что эта охота станет для него последней. Что тёмный лес, в который они сейчас весело и шумно двинулись, станет его вечной тюрьмой, а гостеприимная улыбка Антиноя – последним воспоминанием о человеческой жизни. Лес поглотил их, став из праздничного обрамления угрожающим лабиринтом из теней и незнакомых очертаний. Сначала Антиной шёл рядом с Телемахом, его уверенность была словно щит. Когда из чащи метнулся олень, Антиной действовал молниеносно – тетива взвыла, стрела вонзилась в бок животному. Зверь, тяжело раненный, рухнул на землю, судорожно вздрагивая. – Видишь? – Антиной похлопал Телемаха по плечу. – Быстро и чисто. А ты что стоишь? Лук в руках держишь для виду? Телемах не двигался. Он смотрел на оленя, на его огромные, полные ужаса и боли глаза, на кровь, тёмной краской растекающуюся по бурой шерсти. Его собственные пальцы онемели, сжимая лук. Антиной со снисхождением фыркнул. Он выхватил из-за пояса короткий, острый кинжал и сунул его в руку Телемаху. – На, – протянул он . – Добей. Покажи, что в тебе есть хоть капля мужества. Или ты и вправду только и можешь, что на праздниках отцовским именем козырять? Лезвие было холодным и невероятно тяжёлым. Телемах, с дрожью в коленях, опустился на корточки рядом с умирающим животным. Он чувствовал его прерывистое, хриплое дыхание на своих руках. Видел, как взгляд оленя, мутный от агонии, безнадёжно блуждает по стволам деревьев, ища спасения, которого уже не будет. Он взял рукоять кинжала обеими руками, поднял его... и замер. Сталь упёрлась в тёплую, влажную от пота шерсть на шее животного. Но его руки не слушались. Вся его воля, всё его естество восставали против этого акта уничтожения. Он не мог. Просто не мог. Слёзы подступили к глазам, застилая лесную чащу. Он поднял взгляд, чтобы найти Антиноя, чтобы сказать ему, что он не может этого сделать, что это неправильно... Но Антиноя нигде не было. Тишина леса, до этого казавшаяся напряжённой, теперь стала абсолютной и зловещей. И тут до него донеслись приглушённые звуки. Смешки. Где-то впереди, за стеной деревьев. – ... выберется до утра, как думаешь? – донёсся голос Евримаха. – Если повезёт, – усмехнулся Антиной. – А нет – так погуляет до полудня и вернётся. Пусть поучится ориентироваться. Их голоса стали быстро удаляться. Они уходили. Сознательно. Оставив его здесь одного, в глухой чаще, с умирающим животным и кинжалом в онемевших руках. Он был один. Совсем один. И тёмный, незнакомый лес внезапно сомкнулся вокруг него, превратившись из места приключения в гигантскую, безмолвную ловушку. А смех его недавних товарищей эхом отдавался в ушах, становясь звуком самого жестокого предательства. Ошеломлённый, униженный, с кинжалом, выпавшим из ослабевших пальцев, Телемах попытался подняться. Но в этот момент олень, в последнем, судорожном порыве агонии, дёрнулся всем телом. Ослабленные ноги Телемаха не удержали его, и он грузно рухнул на землю, прямо на окровавленный бок животного. Он инстинктивно выставил вперёд руки, чтобы смягчить падение, и они погрузились во что-то тёплое и липкое. Когда он отшатнулся, его ладони и рукава были залиты алой, ещё горячей кровью. Он уставился на свои руки, на этот ужасающий знак смерти, которого он так хотел избежать. И тут всё его тело охватила паника. Он вскочил, содрогаясь от отвращения и страха, и бросился бежать туда, где только что слышались голоса и смех. – Стойте! – закричал он, и его голос сорвался на визгливый, беспомощный крик. – Антиной! Евримах! Я здесь! Но в ответ была лишь гулкая, насмешливая тишина леса. Парни ушли. Намеренно. Оставив его. Он бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, хлеща себя по лицу ветками. Лес, ещё недавно полный обещаний приключений, теперь стал лабиринтом кошмаров. Каждое дерево казалось ему знакомым, каждый поворот тропы вёл будто бы к выходу, но через несколько минут он снова оказывался у того же покосившегося дуба или того же ручья. Лес водил его по кругу, словно забавляясь его отчаянием. Дыхание стало сбиваться, в глазах потемнело от слёз и паники. Ноги подкашивались. И тогда, в отчаянной попытке найти хоть какой-то прямой путь, он шагнул в сторону, на участок, поросший густой, обманчиво зелёной травой. Почва ушла из-под ног мгновенно. Не было ни предупреждающего хлюпа, ни сопротивления. Только внезапная, засасывающая тяжесть. Болото. Он вскрикнул, пытаясь вырваться, но густая, холодная жижа уже облепила его по колени, затем по пояс. Каждое движение лишь утягивало его глубже. Он хватался за воздух, за редкие травинки, но они обрывались в его пальцах. Холодная грязь подбиралась к груди, сжимая рёбра ледяными тисками. И пока трясина медленно, неумолимо затягивала его, последней, яростной мыслью, что пылала в его угасающем сознании, была не тоска по дому, не страх перед смертью, а всепоглощающая, бесконечная жажда мести. «Пусть он почувствует это» – пронеслось в его мыслях, уже теряющих связь с телом. « Пусть он когда-нибудь узнает, каково это — быть брошенным. Одиноким. Никому не нужным. Пусть он тоже познает эту пустоту...» Болотная жижа сомкнулась над его головой, поглотив последний пузырь воздуха. Тишина. Холод. Мрак. И лишь одно незатухающее чувство, которое он навеки унёс с собой в небытие – горечь предательства и неугасимое пламя будущего возмездия.