След белого волка

Летний воздух был густым, пах дымом костра, спелыми ягодами и смесью цветочных ароматов. Где-то вдали трещали цикады, но их стрекот тонул в музыке смеха, притоптываний и общего веселья. В центре деревенской площади пылал костер, вокруг которого вприпрыжку носились пары — альфы и омеги, сплетаясь в замысловатом танце, от которого веяло древней, дикой свободой. Минхо сидел на грубой деревянной лавке в тени большого дуба, наблюдая за празднеством. На его голове красовался массивный венок, сплетенный из папоротника, васильков и белых ромашек. Венок сполз на лоб, мешая обзору, и Минхо с легким вздохом поправил его пальцами, чувствуя, как прохладные стебли касаются кожи. Он всегда чувствовал себя немного неловко в таких пышных уборах, привыкнув к простому и суровому быту, но это была традиция — на праздник летнего солнцестояния все омеги украшали себя венками. Его задумчивый взгляд скользил по танцующим фигурам, по сияющим лицам. Здесь была его стая. Его дом. Рядом с ним, словно солнечный зайчик, приземлился Феликс. Его лицо сияло, щеки пылали румянцем, а в глазах стояли осколки пляшущих огоньков. От него пахло дымом, потом и счастьем. Всего несколько часов назад он связал свою жизнь с Хёнджином, и энергия праздника все еще переполняла его. — Минхо! — выдохнул он, запыхавшись. — Почему сидишь один? Иди танцевать! Омега лишь покачал головой, слабо улыбнувшись. — Не сейчас, Феликс. Я просто... посмотрю. Феликс надул губы, но его взгляд смягчился. Он присел рядом, его плечо тепло прижалось к плечу Минхо. — Ты все время «просто смотришь». Так нельзя. Ты же свой. Уже давно. Слова повисли в воздухе, густые и значимые, как сам летний вечер. «Свой». Это слово отозвалось в Минхо тихой, но настойчивой болью. Он провел пальцами по шраму на шее — длинному, уродливому, скрытому под воротником рубашки, но ощутимому до дрожи. Шраму, который оставил ему отец. Вожак Южной стаи. Тот, кто посчитал собственного сына слишком слабым, недостойным наследником. Слишком мягким омегой. И потому решил «закалить» его, или просто избавиться, в жестокой схватке, от которой у Минхо осталась не только эта отметина, но и поломанная вера в себя. — Прошло почти два года, — тихо, но настойчиво продолжил Феликс, как будто читая его мысли. — Чан нашел тебя в лесу, совсем одного, истекающего кровью. Он принес тебя сюда. И ты остался. Мы — твоя стая теперь. Минхо кивнул, сжимая пальцы на коленях. Да, прошло два года. Два года с тех пор, как огромный черный волк, чье дыхание было горячим, а глаза — несущими не боль, а спасение, принес его, умирающего, в свое логово. Бан Чан. Вожак Северной стаи. Альфа, который не видел слабости в его белой шерсти, а видел человека. Который зашивал его раны, физические и душевные, с терпением, которого Минхо никогда не знал. Он стал своим. Эти люди, эти оборотни, стали ему ближе крови, что текла в его жилах. Но иногда, в такие ночи, когда запах свободы и любви витал так густо, он ловил себя на том, что ищет в толпе темные, пронзительные глаза Чана. И чувствовал, как старый шрам на шее будто горит огнем прошлого, напоминая, кем он был, и как далеко ушел от этого. — Я знаю, — наконец выдохнул Минхо, и его голос прозвучал тише шелеста листьев. — Я знаю, Феликс. Просто дай мне еще минутку. Феликс вздохнул, но больше настаивать не стал. Он понимающе похлопал Минхо по колену и, переключившись, завел другой, не менее волнующий разговор. — Ладно, не танцуй. Но тогда ты просто обязан пойти на Охоту! — его глаза снова загорелись азартом. — Через три дня, помнишь? Все одинокие омеги обращаются в волков и бегут. А альфы... альфы ищут их. Тот, кто поймает тебя по следу, навсегда станет твоей судьбой. Это же романтично! Минхо невольно поморщился, снова поправив венок. Мысль о том, чтобы снова обернуться в своего белого волка на глазах других оборотней, заставляла его внутренне сжаться. Его волчья форма была для него не символом силы, а напоминанием о слабости, о том дне, когда его же собственный отец загнал его в угол. — Я не уверен, Феликс, — тихо ответил он. — Я... редко обращаюсь. И не думаю, что это хорошая идея. — Как это не хорошая? — Феликс фыркнул. — На тебя половина одиноких альф в стае засматривается! Ты просто не замечаешь. Сильный, красивый... — он вдруг понизил голос до конспиративного шепота и наклонился ближе, его дыхание опалило ухо Минхо. — Кстати, по секрету... Я слышал, будто Чан в этом году тоже собирается участвовать. Слова сработали безотказно, как удар хлыста. Минхо встрепенулся, его спина выпрямилась сама собой. Он забыл и о венке, и о шраме, и о своих сомнениях. Его взгляд, широко открытый и мгновенно посветлевший, метнулся в гущу празднества, бессознательно выискивая в толпе одну-единственную фигуру. И нашел. Чан стоял по другую сторону костра, оперевшись плечом о ствол старой сосны. Он не танцевал, лишь наблюдал за своей стаей, и от этого спокойного, уверенного наблюдения веяло такой силой, что воздух вокруг казался плотнее. Огонь освещал его черты, играл бликами в темных глазах. Он был здесь, совсем рядом, и, согласно шепоту Феликса, возможно, был готов искать. Сердце Минхо забилось чаще, сжимаясь в груди странной смесью надежды и страха. Мысль о том, что именно Чан может пойти по его следу, что эти сильные руки могут его поймать, заставляла кровь бежать быстрее. Однако Минхо заставил себя прийти в себя и выдохнул, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно: — Мне всё равно, участвует он или нет. Это ничего не меняет. Но Феликс лишь фыркнул и прижался к нему еще ближе, его смех прозвучал тихо и счастливо прямо у уха Минхо. — Два тормоза! Вы просто два тормоза! — прошептал он, полный веселья. — Весь вечер только тем и заняты, что украдкой пялитесь друг на друга. Он смотрит на тебя, когда ты отворачиваешься, а ты — на него. Это уже давно не секрет для всей стаи. Минхо почувствовал, как по его щекам разливается горячий румянец. Он хотел возразить, что Феликс все выдумывает, что Чан — вожак, он смотрит на всех, но слова застряли в горле. Потому что в этот самый момент, будто почувствовав тяжесть их пристального взгляда и шепота, Чан медленно обернулся. Время замерло. Дым костра на мгновение рассеялся, и темные, пронзительные глаза вожака встретились с широко распахнутыми, застигнутыми врасплох глазами Минхо. Не было ни удивления, ни досады в этом взгляде. Была лишь глубокая, бездонная тишина и такое пристальное внимание, от которого у Минхо перехватило дыхание. Казалось, Чан видел не просто его лицо, озаренное огнем, а все, что скрывалось за ним: и старые страхи, и робкую надежду, и этот шрам, что пылал у него на шее под пристальным взглядом альфы. Феликс, затаив дыхание, наблюдал за этой немой сценой, а потом тихо прошипел Минхо на ухо: — Видишь? А ты говоришь, «ничего не меняет». Он на тебя так уже два года смотрит. Чан не отводил взгляда. Он не улыбался, но в уголках его глаз залегла какая-то странная, теплая усталость, смешанная с немым вопросом. Он смотрел на Минхо, словно видел его одного во всей шумной, веселящейся толпе. И в этой тишине, протянувшейся между ними через весь костер, был ответ громче любых слов.

***

В доме Чана пахло кожей, древесиной и дымом от потухшего с утра очага. Тишина здесь была иной, плотной, насыщенной, нарушаемой лишь равномерным, ритмичным шумом точильного камня. Минхо сидел на низкой табуретке у стола и задумчиво вертел в пальцах венок. Васильки поникли, ромашки потеряли былую белизну, но упрямо держались, наполняя воздух горьковатым ароматом увядания. Обычно в это время он был занят с Феликсом — заготовкой трав, проверкой запасов или просто болтовней. Но сегодня Феликс, понятное дело, был целиком поглощен своим новоиспеченным мужем, и Минхо, томимый странной, беспокойной пустотой, в конце концов, бесцельно забрел к Чану. Его мысли снова и снова возвращались к вчерашнему вечеру. К словам Феликса, которые въелись в память, как заноза: «Он на тебя так уже два года смотрит». Минхо поднял глаза и уставился на альфу. Чан сидел на полу у печи, согнув одну ногу в колене. Мускулистая спина была напряжена, плечи работали в такт движению руки. Длинный охотничий клинок скользил по камню, и с каждым движением с него слетали тонкие, сверкающие на свету частицы стали. Он был сосредоточен, весь ушедший в свое дело, и казался незыблемой скалой, частью этого дома, этого леса. Минхо сжал венок так, что стебли хрустнули. Мысль о предстоящей Охоте, о лесе, о возможности снова быть пойманным, но на этот раз не в смертельной схватке, а в объятиях, жгла его изнутри. Слова просились наружу, давя на грудь. Он закусил губу, чувствуя солоноватый привкус крови, и наконец нарушил тишину, голос его прозвучал хрипло и неуверенно: — Правда, что ты будешь участвовать?.. В Охоте. Точильный камень замер на пол-оборота. Чан не двигался несколько мгновений, словно переваривая вопрос, отливая его в какую-то иную, только ему понятную форму. Потом он медленно, с хищной плавностью, обернулся. Его темные глаза устремились на Минхо. Омега не выдержал этого пронзительного взгляда и потупился, уставившись на увядшие цветы у себя на коленях, чувствуя, как жар разливается по его щекам. Он услышал тихий, низкий смех — не веселый, но и не насмешливый. Скорее, устало-снисходительный. — Слухи здесь летят быстрее, чем искры от костра, — произнес Чан, и его голос, глухой от долгого молчания, прозвучал на удивление мягко. Минхо рискнул поднять взгляд. Чан уже полностью развернулся к нему, отложив нож и точильный камень в сторону. Он сидел, оперевшись спиной о каминную кладку, положив одну руку на согнутое колено. Его поза была расслабленной, но внимание — абсолютным, и от этого в маленькой хижине вдруг стало тесно. — А что? — Чан склонил голову набок, изучая Минхо с непроницаемым выражением. — Эта мысль тебе неприятна? Или... страшна? Он не спросил «интересна» или «желанна». Он спросил «страшна», будто видя насквозь все те трещины, что оставило в Минхо прошлое. И в этом прямом, лишенном уловок вопросе, было больше понимания, чем в десятках утешительных фраз. Минхо почувствовал, как уши наливаются жаром. Он потупился, снова вертя в руках несчастный венок. — Это... всё глупости, — пробормотал он, но слова прозвучали неубедительно даже для него самого. Он сделал глубокий вдох, заставляя себя выговорить следующее. — Феликс... он уговаривает меня принять участие. Чан медленно поднялся на ноги. Его движения были плавными и полными скрытой силы, как у большого хищника. Он отряхнул штаны, и в воздухе снова взметнулись мельчайшие частицы пыли, сверкнувшие в солнечном луче. — Феликс прав, — просто сказал альфа, его голос прозвучал твёрдо и без возражений. — Тебе двадцать. Ты молод, силен, и чертовски красив, — он сделал шаг вперёд, и Минхо невольно откинулся назад, чувствуя, как по его лицу разливается новый, более яркий румянец. — Половина одиноких альф в стае сходит по тебе с ума. Ты действительно не замечаешь? Минхо задохнулся. Он слышал это от Феликса, но из уст Чана эти слова звучали иначе, как констатация факта, обжигающе откровенная и лишённая намёка на лесть. Он сглотнул, пытаясь вернуть себе дар речи, и, наконец, выдохнул тот вопрос, который действительно хотел задать: — А ты?.. Ты будешь участвовать? Чан замер, его тёмные глаза пристально изучали Минхо. На его губах играла лёгкая, ехидная улыбка. — Я ещё не решил, — ответил он, и в его голосе внезапно появилась игривая нотка, от которой у Минхо похолодело внутри. — Видишь ли, омега, который мне нравится... пока ни разу не участвовал в Охоте. Так что у меня не было особого стимула. Минхо почувствовал, как земля уходит из-под ног. Слова Чана прозвучали как приговор и как признание одновременно. Сердце бешено заколотилось в груди, и единственной здравой мыслью стало — бежать. — Понял, — пробормотал он, сжимая венок так, что стебли впились в ладони. Он резко поднялся с табуретки, намереваясь проскользнуть к двери, к спасительной улице, где можно было бы перевести дух. Но Чан был быстрее. Он не сделал ни одного резкого движения, просто шагнул вперед, и его мощное тело оказалось между Минхо и выходом. Омега отшатнулся назад и бедром наткнулся на край стола, застыв в этой ловушке. «Дурак, глупец, зачем вообще начал этот разговор», — пронеслось в голове у Минхо, пока он смотрел на альфу широко раскрытыми глазами. Чан приблизился еще на шаг, сократив дистанцию до непозволительной. Теперь их разделяло лишь несколько сантиметров. От альфы пахло дымом прошлого костра, древесиной и чем-то глубоко земным, диким. Минхо, сам того не осознавая, сделал короткий, жадный вдох, наполняя легкие этим знакомым, сбивающим с толку ароматом. — Так ты повелся? — тихо спросил Чан, его низкий голос прозвучал прямо над ухом Минхо, заставляя того вздрогнуть. — На уговоры Феликса? Пойдешь на Охоту? Минхо закрыл глаза на секунду, пытаясь собраться с мыслями. Страх, давний и знакомый, сковал горло. — Ты и так знаешь, — выдохнул он, и его голос дрогнул. — Я боюсь леса. Чан медленно наклонился ниже, и его дыхание опалило кожу Минхо у самого основания шеи. Омега почувствовал, как по спине пробежали мурашки, а сердце забилось чаще. Он замер, не в силах пошевелиться. — Я знаю, что ты боишься, — тихо проговорил Чан, и его голос прозвучал так близко, что казался рождающимся прямо в голове у Минхо. — Но в этом лесу тебе никто не причинит боли. Ты в безопасности. — Я... я это знаю, — с трудом выдохнул Минхо, сжимая пальцами край стола. — Но знание не делает страх меньше. Чан выпрямился, но не отошел. Его темные глаза внимательно изучали лицо омеги, словно ища в нем что-то важное. — Тогда давай заключим сделку, — предложил он, и в его голосе снова появились те же игривые нотки, что и раньше. — Если ты переборешь свой страх и выйдешь на Охоту... я выполню любое твое желание. Любое. Минхо широко раскрыл глаза, а его сердце заколотилось еще сильнее, но теперь не только от страха. Мысль о том, что он может загадать что угодно, и Чан выполнит это, была одновременно пугающей и завораживающей. Он посмотрел прямо в глаза альфе, и в его собственном взгляде впервые за этот разговор вспыхнул огонек решимости. — Хорошо, — тихо сказал он. — Но только при одном условии. — Каком? — приподнял бровь Чан. — Ты тоже должен участвовать, — выдохнул Минхо, чувствуя, как по его щекам снова разливается румянец. — Иначе сделка недействительна. Уголки губ Чана поползли вверх, образуя ухмылку, которая сводила Минхо с ума. Он медленно кивнул, не отрывая от него взгляда. — По рукам, — произнес он, и в его глазах вспыхнул азартный огонек. — Готовься бежать, омега. Я буду охотиться по-настоящему.

***

Следующие два дня пролетели для Минхо в вихре приготовлений и попыток не думать о предстоящем, но утро перед Охотой наступило с неумолимой ясностью. Солнце еще только поднималось над лесом, а в груди у омеги уже колотилось тревожное эхо. В его хижину без стука влетел Феликс, словно порыв свежего ветра, несущий с собой энергию и решимость. В руках он сжимал сверток из мягкой ткани. — Вот, надевай, — он развернул ткань, и Минхо увидел рубаху из тончайшей белой шерсти, с вышитыми по подолу и рукавам сложными узорами — символами защиты и удачи. Рядом лежали простые, но качественные льняные штаны. — Это от Чана. Говорит, чтобы не мёрз. И это, — Феликс поставил на стол маленькую плетёную корзинку, откуда потянулся горьковатый, но чистый аромат смеси сушёных трав. — Поможет немного приглушить твой настоящий запах. Чтобы альфам было... интереснее. Минхо сглотнул, смотря на все эти приготовления. Тревога сжала его горло холодным комом. — Всё это плохая идея, Феликс, — прошептал он, отводя взгляд. — Я не могу. Что, если я опозорюсь? Что, если... Он не успел договорить. Феликс, недолго думая, легко шлёпнул его ладонью по затылку. Удар был не больным, а скорее отрезвляющим. — Хватит нести чепуху! — фыркнул Феликс, руками упираясь в бока. — Вам с Чаном уже пора давно перестать ходить вокруг да около. Два года пялиться друг на друга — это даже для самых упёртых тормозов перебор! Минхо потёр затылок, на его лицо наползла обиженная гримаса, но протест уже застревал в горле. Он потупился, бормоча под нос: — Да я просто... Он... Я ему не нравлюсь, вот и всё. Слова прозвучали настолько фальшиво и неубедительно, что даже ему самому стало неловко. Он вспомнил пронзительный взгляд Чана через костёр, его слова в хижине, тот договор... Жар разлился по щекам. Феликс лишь покачал головой, глядя на него с безграничным умилением. — Ага, конечно, не нравишься, — протянул он, поднимая рубаху и встряхивая её. — Именно поэтому он два года смотрит на тебя как на потерянный клад, отгоняет от тебя всех назойливых альф, лично приносит тебе одежду для обряда и заключает с тобой дурацкие сделки, лишь бы ты вышел в лес. Очень на него не похоже, правда? Теперь давай, одевайся. Солнце уже высоко, а тебе ещё нужно настроиться на своего внутреннего волка. Пока Минхо с неохотой натянул тонкую белую рубаху, чувствуя, как ткань мягко ложится на плечи, Феликс, усевшись на краешек кровати, принялся услужливо напоминать правила. — Итак, слушай сюда, — начал он, размахивая пальцем. — Сначала все омеги уходят в лес. Нужно забраться подальше и найти укромное местечко — поляну, бурелом, не важно. Главное, чтобы можно было спокойно оставить одежду и... — он многозначительно подмигнул, — обернуться. Минхо, завязывая штаны, кивнул, стараясь дышать ровнее. Процедура была ему знакома, он видел, как это происходило в прошлые годы, но от осознания, что сегодня главным действующим лицом будет он, в животе неприятно заныло. — Потом, — продолжил Феликс, вставая и подходя поближе, чтобы поправить воротник на Минхо, — Когда вы все разбежитесь, альфам дадут сигнал. И они пойдут по следу. Он замолчал на секунду, глядя на Минхо с внезапной серьезностью. — Чаще всего, знаешь ли, в этой Охоте участвуют те, кто уже нашел друг друга. Как мы с Хёнджином в прошлом году, — на его лице появилась счастливая, немного смущенная улыбка. — Для них это просто... красивый обряд. Способ укрепить связь. Ведь тот, кто поймает тебя в лесу, навсегда станет твоей судьбой. Это очень по-волчьи. Минхо потупился. Он-то как раз был из другой категории. Из тех, кто выходит на Охоту абсолютно свободным, отдавая свою судьбу воле леса и случая. И Чан, если верить слухам и его собственным намекам, был сегодня таким же. — Но я тебя уверяю, — Феликс снизил голос до доверительного шепота, положив руки на плечи Минхо и глядя ему прямо в глаза. — Что за тобой сегодня будет следовать лишь один альфа. И это наш вожак. Так что не бойся. Твой след в лесу будет пахнуть для него сильнее любого другого. Он найдет тебя. Обязательно.

***

Спустя пару часов вся деревня собралась на опушке леса. Воздух, прохладный от росы, гудел от возбужденных голосов и сдерживаемого нетерпения. Минхо стоял в небольшой группе омег, готовящихся к забегу, и старался дышать глубже. Белая рубаха, подаренная Чаном, казалась ему невероятно ярким пятном на фоне темной зелени. Его взгляд, словно на привязи, снова и снова возвращался к высокой фигуре вожака. Чан стоял поодаль, в кругу альф, его поза была спокойной и уверенной. Он что-то говорил им, и те внимательно слушали, кивая. И будто почувствовал жгучий шквал чужого взгляда, Чан внезапно поднял голову и посмотрел прямо через всю поляну на Минхо. Время замедлилось. Шум толпы отступил, превратившись в далекий гул. Темные глаза Чана нашли его, приковали к себе, и в них не было ни игривости, ни ухмылки. Минхо почувствовал, как по его щекам разливается горячий румянец, и он потупился, уставившись на траву у своих ног, сжимая и разжимая ладони. Когда он снова рискнул поднять взгляд, Чан уже повернулся ко всей стае. Он сделал шаг вперед, и на поляне воцарилась мгновенная тишина, полная почтительного ожидания. — Стая! — голос Чана прозвучал низко и властно, легко разносясь над головами собравшихся. Он обвел взглядом омег, замерших на опушке, потом перевел его на альф, стоящих позади. — Пришло время. Пусть лес услышит ваши шаги, а ветер донесет ваши истинные запахи. Пусть древняя магия этой Охоты сведет тех, кого судьба предназначила друг для друга. Его взгляд на мгновение снова задержался на Минхо, и в глубине темных зрачков будто бы мелькнула та самая хитрая искорка. — Омеги, — Чан протянул руку в сторону чащи. — Лес ждет вас. Да начнется Охота! Омеги, словно стая испуганных оленей, рванули с опушки вглубь леса. Минхо, подхваченный общим потоком, побежал вместе со всеми, почти не отдавая себе отчета в движениях. Сердце колотилось где-то в горле, сливаясь с топотом десятков ног. Ветви хлестали его по лицу и рукам, но он почти не чувствовал боли, целиком поглощенный одним — необходимостью бежать. Вскоре группа начала редеть, омеги разбегались по своим тайным тропам. Минхо замедлил шаг, оглядываясь. Он не очень хорошо знал эту часть леса, к северу от деревни. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь густой полог, окутывая все в зеленоватый, таинственный полумрак. И тут его осенило: его волчья шкура — белая, редкая, как первый снег. Она будет светиться в этой темноте, как маяк. Мысль заставила его сжаться внутри. Но вместе со страхом проснулись и инстинкты, долго дремавшие где-то в глубине. Вода. Ему нужна была вода. Она поможет запутать след, скроет запах, а ее шум заглушит любой звук. Решив это, он резко свернул с едва намеченной тропинки, углубляясь в самую чащу. Он бежал, прислушиваясь к лесу и к собственному телу, пока не наткнулся на небольшой провал между корнями древнего дуба, почти полностью скрытый завесом папоротников. Идеальное укрытие. Оглядевшись по сторонам и не обнаружив ничьих глаз, он скользнул в эту естественную нишу. Здесь, в прохладной тени, пахло влажной землей и гниющей древесиной. Дрожащими пальцами он снял белую рубаху и штаны, аккуратно сложив их на выступе корня. Воздух холодел на его голой коже, заставляя ее покрыться мурашками. Он закрыл глаза, сосредоточившись. Внутри что-то сдвинулось, перестроилось — знакомое, но всегда пугающее ощущение ломающихся и растущих костей, натягивающейся кожи, прорастающей шерсти. Через несколько мгновений, тяжело дыша, на месте человека стоял волк с шерстью ослепительной белизны. Он потряс головой, привыкая к телу, которое так редко отпускал на волю, и тронулся дальше, уже на четырех лапах, беззвучно ступая по мху. Теперь его цель была четкой — найти реку. Найти и надеяться, что черный волк сумеет отыскать его по тому единственному следу, который он намеренно не станет скрывать до конца. Без особого труда, ведомый чутьем и приглушенным шумом вдали, Минхо вскоре вышел к воде. Это был не широкий поток, а скорее неглубокая, но быстрая речка, петляющая между замшелых валунов. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, играли на струях, рассыпаясь тысячами золотых бликов. Воздух здесь был свежим и влажным, наполненным ароматом водорослей и мокрого камня. Белый волк замер на краю, озираясь. Укрытие здесь было не намного лучше — его светлая шерсть все так же контрастировала с темной зеленью и серыми камнями. Можно было уйти глубже, в самую чащу, где деревья стояли стеной, и найти там настоящую, непроглядную тьму. Мысль об этом заставила его сощуриться, по телу пробежала мелкая дрожь. Но нет. Он сжался мышцами, оставаясь на месте. Уходить дальше — значило бы прятаться по-настоящему. А он... он не хотел прятаться. Не от него. Он сделал несколько шагов вдоль берега, оставляя на влажной земле отпечатки лап. Потом осторожно ступил в воду. Холодок мгновенно пробрался сквозь шерсть к коже, заставив вздрогнуть. Он прошел несколько метров по мелководью, сбивая возможный след, и выбрался на небольшой песчаный пятачок, скрытый от основного русла нависшими ветвями ивы. Здесь он и лег, свернувшись клубком, стараясь дышать тише. Белая шерсть сливалась с бледным песком, делая его чуть менее заметным. Он положил голову на лапы, и темные глаза, полные тревоги и ожидания, уставились на ту тропу, что вела сюда из леса. Он не стал запутывать следы как следует. Он оставил нить. Остальное было делом охотника.

***

Чан обернулся волком одним резким, отработанным движением, едва густая стена деревьев поглотила его с опушки. Его черная шкура впитала в себя скудный свет леса, делая его тенью, бесшумно скользящей среди стволов. Он не стал тратить время на обход — он и так знал каждую тропинку, каждый ручей, каждое потаенное место в своих владениях. Но сегодня его вело не знание, а нечто большее. Он помнил, как Феликс, с хитрой ухмылкой, рассказывал ему про травы, которые помогли Минхо скрыть свой истинный запах. Это был вызов. И Чан его принял. Он был намерен найти омегу во что бы то ни стало. Запах мог быть приглушен, но не стерт полностью. Истинная сущность, тот самый аромат, что впервые ударил ему в ноздри два года назад, когда он нашел его истекающего кровью, — он должен был пробиться. Он двигался стремительно, но не спеша, читая лес как открытую книгу. Каждый сломанный сучок, каждый след на влажной земле, каждый едва уловимый отзвук — все складывалось в картину. Он шел по следам других омег, отсекая неверные пути, сужая круг. Он ждал этого почти два года с того самого дня, когда Минхо, бледный и испуганный, впервые осмелился поднять на него взгляд в хижине. В этих глазах, полных боли и недоверия, он увидел не слабость, а невероятную силу духа, позволившую тому выжить. И с того момента, как Минхо официально приняли в стаю, став своим, Чан терпеливо ждал. Он видел, как омега отстраивал свою жизнь заново, как учился доверять, как его улыбка становилась все менее натянутой. Чан наблюдал, надеясь, что однажды в его взгляде появится не только благодарность и уважение, но и что-то большее. Он давал Минхо время, пространство, не желая пугать его напором альфы, каким когда-то был его отец. И вот этот момент настал. Лес, тот самый лес, что когда-то едва не стал для Минхо могилой, сегодня должен был стать местом их соединения. Чан низко опустил голову, втягивая воздух, и пошел дальше — неумолимый, сфокусированный, ведомый единственной целью. Найти его. Найти и наконец-то сделать своим. Вскоре влажный, прохладный воздух и едва уловимый запах воды вывели Чана к реке. Здесь его уверенность пошатнулась. Шум потока, весело журчавшего меж камней, заглушал все остальные звуки леса, наполняя пространство монотонным грохотом. Черный волк замер на берегу, ноздрями трепетно ловя воздух. Запах трав, которые использовал Минхо, здесь смешался с ароматом влажного песка, водорослей и ивы, создавая сложный, запутанный коктейль. Следы терялись на каменистых участках и смывались у кромки воды. Альфа понимал: Минхо вряд ли ушел бы в самую глухую чащу. Тот страх, что сидел в омеге, не позволил бы ему забраться слишком далеко. Но и оставаться на виду он бы не стал. Значит, где-то здесь, рядом, в пределах слышимости реки, должно было быть укрытие. Чан медленно пошел вдоль берега, и его темная шкура сливалась с тенью от нависших ветвей. Он не полагался только на нюх. Его зрение выискивало малейшую аномалию — примятую траву, обломанную ветку, неестественное пятно на фоне листвы. Он вглядывался в каждую щель между валунами, в каждую нишу под корнями прибрежных деревьев. И хотя запах почти исчез, а звуки тонули в рокоте воды, в груди у Чана жгло уверенностью — чутье альфы, та самая глубокая, необъяснимая связь, что начала формироваться два года назад, безошибочно подсказывала ему: омега где-то рядом. Он просто должен быть терпеливым. Должен смотреть не глазами, а инстинктом. Он замер, вновь втягивая воздух, пытаясь отделить один запах от другого, и сделал еще один шаг вдоль реки, его слух напрягся до предела, отфильтровывая шум воды в поисках чего-то иного — тихого дыхания, шелеста шерсти о песок, биения сердца, что, ему казалось, он вот-вот услышит.

***

Минхо не мог сказать, как долго он лежал, свернувшись под свисающими ветвями ивы. Время в ожидании текло иначе, растягиваясь и сжимаясь одновременно. Солнце еще не начало клониться к закату, когда его чуткий слух, пробиваясь сквозь шум реки, уловил иной звук — осторожный, почти неслышный шаг по влажной земле. Все тело омеги мгновенно напряглось, шерсть на загривке встала дыбом. Инстинкт кричал: «Чужой! Опасность!». Но едва этот первобытный ужас успел охватить его, как его сменило другое, более глубокое и верное знание. Это был не чужой. Ритм шагов, манера двигаться, само молчаливое присутствие, от которого воздух становился плотнее, — все это было знакомо до боли. Это был Чан. Сердце в груди Минхо глупо и предательски заколотилось, выстукивая быстрый, ликующий ритм. Страх никуда не ушел, но теперь он смешался с чем-то острым, пьянящим — азартом. Он вскочил на лапы, а мышцы собрались в тугой пружине. Он приготовился бежать не потому, что боялся, а потому что такова была игра. Такова была Охота. И вот он появился. Из-за поворота тропы, скользя черной тенью между деревьями, вышел огромный волк. Его темная шерсть казалась живым воплощением ночи, а глаза горели в полумраке зелени сосредоточенным огнем. Взгляд Чана скользнул по песчаному пятачку и на мгновение остановился на нем — на белом волке, застывшем в готовности к прыжку. В этот миг что-то щелкнуло между ними — немой, но понятный обоим сигнал. Минхо сорвался с места. Белая молния рванула вдоль берега, оставляя за собой облачко песка. Адреналин ударил в голову, заставляя кровь петь в жилах. Он бежал, не оглядываясь, всем существом чувствуя погоню за спиной. И она не заставила себя ждать. Черный волк был куда крупнее, сильнее и стремительнее. Громоподобные шаги настигли его за несколько секунд. Минхо почувствовал сбоку мощный толчок, не грубый, но неотвратимый. Он слетел с ног, кувыркнувшись по мягкому песку у самой кромки воды. Прежде чем он успел опомниться, над ним нависла массивная тень. Сильное тело прижало его к земле, не давая подняться, но вес был рассчитан так, чтобы не причинить боли, лишь надежно обездвижить. Горячее дыхание альфы опалило ему загривок, а после Минхо услышал низкое, победное рычание. Бег был окончен. Охота завершена. Минхо почувствовал, как тяжелая лапа, прижимавшая его к земле, ослабила хватку. Но прежде чем он успел сделать вдох, мир снова перевернулся. Вместо шерсти и когтей его теперь держали руки — сильные, уверенные, обхватившие его. Грубоватая кожа прикоснулась к его шерсти, и та, подчиняясь древней магии, начала отступать, уступая место гладкой, горячей человеческой коже. — Попался, — прозвучал над самым ухом низкий, хриплый от недавнего волчьего облика голос. И Минхо обернулся. Не как волк, а как человек. Легкая, странная дрожь пробежала по телу, кости и мышцы послушно приняли привычную форму. Он лежал на спине, запрокинув голову, и над ним нависал Чан. Его темные волосы были всклокочены, грудь тяжело вздымалась, а в глазах стоял такой плотный, горящий концентрат торжества и желания, что у Минхо перехватило дыхание. Влажный песок под спиной внезапно показался ледяным, заставляя его вздрогнуть. И только сейчас, ощутив холод земли на голой коже, он с ошеломляющей ясностью осознал: они оба абсолютно голы. Никаких рубах, никаких штанов. Только тела, теплота которых резко контрастировала с прохладой лесного воздуха. Сердце Минхо, и без того бешено колотившееся от погони и падения, словно сорвалось с цепи. Оно застучало где-то в горле, громко, настойчиво, выбивая сумасшедший ритм. Он видел, как взгляд Чана скользнул вниз, по его обнаженному телу, и ему захотелось закрыться, спрятаться, но руки не слушались. Он мог только смотреть снизу вверх на альфу, на этого могучего черного волка, который наконец-то поймал своего белого омегу, и чувствовать, как по его щекам разливается огненный румянец, а внизу живота загорается ответный, смущающий и долгожданный жар. Минхо облизнул пересохшие губы, пытаясь прогнать комок волнения из горла. Его голос прозвучал сдавленно и тихо, почти теряясь в шуме реки: — И... что теперь? Чан не ответил сразу. Он медленно, с неотвратимостью судьбы, наклонился ниже. Его горячее дыхание опалило кожу на шее Минхо, заставив того содрогнуться от предвкушения. — Теперь, — прошептал Чан губами у самого его уха, и низкий голос вибрировал, наполняясь первобытной собственностью. — Ты принадлежишь мне. И прежде чем Минхо успел что-то возразить или хотя бы осмыслить эти слова, губы Чана нашли его. Минхо на мгновение замер, а потом его руки сами потянулись к широким плечам альфы, вцепились в них ладонями, чувствуя под пальцами напряжение мощных мышц. Он ответил на поцелуй, робко вначале, потом все смелее, позволяя Чану вести, позволяя тому углубить его, пока мир не сузился до точки — до жара этого прикосновения, до вкуса друг друга, до бешеного стука двух сердец, сливающихся в один ритм. Чан оторвался лишь тогда, когда у них у обоих перехватило дыхание. Он немного отстранился, его грудь тяжело вздымалась, а в потемневших глазах плясали чертики. — И еще, — выдохнул он, не выпуская Минхо из объятий. — Ты победил в нашей сделке. Ты вышел на Охоту. А значит, можешь загадать мне любое желание. Минхо пытался отдышаться, его грудь вздымалась, а губы горели от неистового поцелуя. Воздух, напоенный влагой и запахом кожи, казался густым и пьянящим. Он еще не успел ничего ответить на слова о желании, как Чан вновь наклонился. На этот раз его губы коснулись не губ, а кожи на шее Минхо, чуть ниже уха, как раз там, где под тонкой кожей отчаянно пульсировала жилка. Поцелуй был совсем легким, но от него по всему телу Минхо пробежали разряды тока. Он с трудом сдержал низкий, предательский стон, закусив губу. Это было слишком. Слишком неожиданно, слишком оголенно, слишком… властно. — Но для начала, — прошептал Чан, его дыхание обжигало влажную кожу на шее. — Мы вернемся в деревню. Минхо непроизвольно выдохнул, не понимая, испытывает он разочарование или облегчение от этой отсрочки. Чан отстранился, и его темные глаза сияли решимостью и обещанием. — И наконец, — его голос прозвучал твердо и ясно, не оставляя места для сомнений. — Мы завершим обряд. Перед всей стаей. Эти слова прозвучали как окончательный приговор и как самое страстное признание одновременно. «Завершить обряд» — это значило скрепить свою связь перед лицом сородичей, сделать ее официальной, вечной. Это был не просто ритуал, это было признание Минхо своей парой, своим избранником, перед всем миром. Сердце Минхо снова забилось в бешеном ритме. Страх смешался с ликованием. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как жар разливается по его щекам. Возвращение в деревню теперь казалось ему не отступлением, а началом чего-то нового. Путь назад, в лес, где он оставил свою одежду и свои сомнения, и путь вперед — к новой жизни, где у его стороны всегда будет черноволосый альфа, который нашел его, поймал и больше никогда не отпустит.

***

На улице начало темнеть, когда Минхо и Чан, уже одетые, наконец, вышли из леса обратно к стае. Первые звезды зажигались на бледно-лиловом небе, а в воздухе витал запах дымка и готовящейся пищи. На Минхо была всё та же белая рубаха, подаренная Чаном. Ткань теперь казалась ему не просто тканью — она хранила память о страхе перед Охотой, о погоне, о влажном песке у реки и о прикосновениях, что заставляли ее трепетать на его коже. Она обрела особый, сокровенный смысл. Чан, шедший впереди, был одет лишь в простые широкие штаны, и его обнаженный торс, освещенный заревом костров деревни, выглядел монолитно и мощно. Он крепко держал Минхо за руку, их пальцы были переплетены, словно не желая отпускать даже на секунду. Но Минхо все же немного отставал, ноги будто вязли в земле. Он не был уверен, какой будет реакция стаи. Увидит ли она в нем достойную пару для своего вожака? Или все еще того раненого, чужеродного омегу с юга? Однако его страхи оказались напрасны. Едва они вышли на окраину деревни, как их заметили. И вместо удивления или неодобрения, навстречу им хлынула волна радостных возгласов, смеха и одобрительных возгласов. Оказывается, новость о том, что Чан нашел именно Минхо, уже облетела всех. И прежде чем Минхо успел что-то сообразить, на него с визгом налетел светлый вихрь. Это был Феликс. Он так стремительно врезался в Минхо, обвивая его руками, что омега едва устоял на ногах. — Ты сделал это! Я знал! Я знал! — Феликс кричал прямо ему в ухо, прыгая от восторга и сжимая его в объятиях так, что тому стало трудно дышать. — Вы теперь пара! Настоящая пара! Минхо медленно обнял друга в ответ, и по его лицу расплылась широкая, по-настоящему счастливая улыбка. Напряжение последних часов начало таять, сменяясь теплом, которое шло и от друга, и от крепко держащей его руки Чана, и от одобрительных улыбок стаи, что окружала их тесным, но дружелюбным кругом. Он был дома. Он был своим. И теперь у него был Чан. Спустя некоторое время, когда стая успокоилась, а последние пары, участвовавшие в Охоте, вышли из леса, Чан снова поднял руку, призывая к тишине. Огонь в кострах уже пылал вовсю, отбрасывая длинные, пляшущие тени. — Охота окончена! — его голос прокатился над собравшимися. — Обряд завершен. Да благословят духи леса новые пары, и да будет связь между вами крепка, как древние корни, и ярка, как пламя этого костра! По толпе прокатился одобрительный гул. Но Минхо, стоявший рядом с Чаном, прекрасно знал, что для всех новоявленных пар это был еще далеко не конец. Официальная часть — да, позади. Но самая интимная, долгожданная и смущающая часть для многих только начиналась. Традиция предписывала парам провести эту ночь вместе, чтобы окончательно скрепить свою связь. Именно в этот момент к нему снова подскочил Феликс, на мгновение вынырнув из толпы. Он наклонился к самому уху Минхо, его шепот был полным заговорщического веселья. — Ну что, — прошипел он. — Готов к самой интересной части? Уверен, Чан не будет медлить. Минхо почувствовал, как по его щекам разливается густой, багровый румянец. Он хотел что-то ответить, отшутиться, но язык будто прилип к небу. И тут рядом с ними возник Чан. Он не говорил ни слова, просто встал позади Минхо, его мощное, теплое тело стало надежной опорой для спины омеги. Одна рука альфы легла ему на талию, властно и недвусмысленно заявляя о своих правах. В этом молчаливом жесте было столько обещания, что у Минхо перехватило дыхание. Феликс, увидев это, только многозначительно подмигнул и, фыркнув от сдерживаемого смеха, позволил подошедшему Хёнджину утащить себя прочь, в сторону их собственного дома. Минхо остался стоять, прижавшись спиной к груди Чана, чувствуя каждое движение его мышц, и ощущал исходящее от него тепло. Шум праздника, смех и музыка вдруг отступили на второй план, превратившись в приглушенный фон. Весь его мир сузился до этого прикосновения, до горячего дыхания на своей шее и до бешеного стука сердца, которое, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Самая долгожданная часть, пугающая и манящая, действительно начиналась прямо сейчас. Чан наклонился ниже, и его губы почти коснулись уха Минхо. Теплое дыхание снова вызвало дрожь, пробежавшую по коже. — Пойдем, — прошептал он, и в его голосе не было приказа, скорее — низкое, бархатное предложение, от которого невозможно отказаться. Его рука на талии Минхо мягко, но настойчиво подтолкнула омегу вперед, направляя его прочь от шума костра и глаз стаи. Минхо не сопротивлялся. Его ноги сами понесли его за альфой, через знакомую деревню, к хижине, которая уже два года была для него и убежищем, и местом, где жило его самое сокровенное напряжение. Уже очень скоро они оказались на пороге. Дверь с тихим скрипом отворилась, впуская их в прохладную, пахнущую дымом и кожей темноту. Чан закрыл дверь, и тишина дома поглотила последние отзвуки праздника. В слабом свете луны, пробивавшемся сквозь оконце, Минхо видел лишь смутные очертания мебели и мощную фигуру альфы перед собой. Чан повернулся к нему. Его глаза светились в полумраке, как у настоящего волка. — Страшно? — тихо спросил он, без предисловий, как всегда, глядя прямо в душу. Минхо отвел взгляд, сжимая пальцы. Он мог бы солгать, сказать «нет», сделать вид. Но что-то в этой тишине, в этой близости, заставляло быть честным. — Немного, — выдохнул он, и его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно громко в наступившей тишине. — Да. Немного страшно. Чан сделал шаг вперед, сокращая и без того крохотное расстояние между ними. Теперь Минхо чувствовал исходящее от него тепло всем телом. — Ты же знаешь, — тихо проговорил альфа, его голос был густым и обволакивающим в тишине комнаты. — Что я не причиню тебе боли. Никогда. Минхо поднял взгляд. Чан снова оказался непозволительно близко. Его черты, освещенные лунным светом, казались одновременно резкими и мягкими. И в его глазах не было и тени лжи, лишь абсолютная, почти пугающая уверенность. — Знаю, — выдохнул Минхо, и это была чистая правда. Он боялся не Чана. Он боялся себя, этой лавины новых ощущений, того, как его тело откликалось на альфу с такой готовностью, которая стирала все старые страхи. Это признание, казалось, сняло последние преграды. Чан наклонился, и его губы вновь нашли губы Минхо. Этот поцелуй был иным — не таким властным, как у реки, но более глубоким, более осознанным. В тот же миг сильные руки обвили Минхо, прижимая его к себе. Он почувствовал жар голой кожи Чана сквозь тонкую ткань своей рубахи, напряженные мышцы его спины под своими ладонями. И тогда он ощутил иное — твердый упор в низу живота альфы, и собственное тело отозвалось на него мгновенной, смущающей волной жара. Тихий, непроизвольный стон вырвался из груди Минхо, потерянный где-то между их губами. Чан ответил на него низким, одобрительным рычанием. Он не отпускал его губы, продолжая целовать, в то время как его руки начали двигаться — одна скользнула вниз, к его пояснице, прижимая еще ближе, а другая держалась за его талию, мягко, но неотвратимо направляя его назад. Пара шагов, и Минхо почувствовал, как подколенные ямки упираются во что-то твердое. Край кровати. Чан мягко подтолкнул его, и Минхо опустился на прохладные шкуры, не в силах оторвать взгляд от темной фигуры, что нависла над ним, заслоняя лунный свет и заполняя собой все пространство. Губы Чана, горячие и влажные, оторвались от губ омеги и принялись исследовать его шею. Сначала это были легкие, почти невесомые прикосновения к чувствительной коже под ухом, затем — более уверенные поцелуи, скользящие по линии челюсти к пульсирующей вене на шее. Каждое прикосновение оставляло за собой полосу огня, заставляя Минхо трепетать. В то же время проворные пальцы альфы нашли подол белой рубахи. Грубоватая кожа кончиков пальцев скользнула по его животу, и Минхо вздрогнул, а мышцы пресса непроизвольно напряглись. Пальцы медленно, неспешно поползли вверх, исследуя каждый сантиметр кожи, выжигая на ней память о своем прикосновении. Они обходили старые шрамы, словно зная об их существовании, и двигались выше, к грудной клетке, заставляя сердце Минхо биться с бешеной скоростью. Еще один тихий, сдавленный стон вырвался из груди омеги. Он закусил губу, пытаясь заглушить звуки, которые казались ему слишком откровенными, слишком разоблачающими. Но сдержать дрожь, пробежавшую по всему телу, было невозможно. Его пальцы вцепились в шкуры под ними, а он выгибал спину от переизбытка ощущений — от жара губ на своей шее, от медленного движения руки под рубахой, от тяжелого, возбужденного дыхания альфы, что обжигало его кожу. Чан потянулся к вороту белой рубахи, намереваясь снять эту преграду, но пальцы Минхо слабо уцепились за его запястье. — Не надо... — прошептал омега, и в его голосе слышалась не упрямая просьба, а тихая, уязвимая мольба. Он отвел взгляд, и даже в полумраке было видно, как горят его щеки от стыда. — Пожалуйста... не смотри. Он не хотел, чтобы Чан видел все те старые, уродливые шрамы, что остались не только на шее, но и на теле — немые свидетельства жестокости его отца и его собственного прошлого. Они были его слабостью, его позором. Чан замер, его рука все так же лежала на вороте рубахи. Он не стал настаивать, не стал грубо срывать ткань. Вместо этого он наклонился ближе, и его голос прозвучал неожиданно мягко, но с непоколебимой твердостью: — Они — часть тебя, Минхо. Каждый шрам. И ты... — он сделал паузу, заставляя омегу поднять на него взгляд, — Ты в любом виде для меня прекрасен. Эти слова, тихие, но безоговорочные, обезоружили Минхо сильнее любой силы. Защита, которую он пытался выстроить, рассыпалась в прах. Его пальцы разжались, и рука беспомощно упала. Он сдался. Сдался не напору, а этому странному, всепоглощающему принятию. Чан, не сводя с него темных глаз, медленно стянул рубаху через голову и отбросил ее в сторону. Прохладный воздух коснулся обнаженной кожи, и Минхо снова вздрогнул, но на этот раз не от страха, а от осознания своей полной открытости. И тогда Чан склонился над ним вновь. Его губы прикоснулись к коже у самого края старого, длинного шрама на его боку. Затем другой поцелуй — чуть ниже. И еще один. Он не целовал сами шрамы, он целовал кожу вокруг них, покрывая отметинами все его тело, как будто смывая память о старой боли и заменяя ее новой, живущей памятью — памятью о тепле, о желании, о принятии. Минхо закрыл глаза, и тихий, прерывивый вздох вырвался из его груди. На этот раз в нем не было ни капли протеста. Было только полное, безоговорочное доверие и нарастающая волна чувств, которая смывала последние остатки страха. Альфа всем существом чувствовал нарастающее возбуждение омеги — в каждом прерывистом вздохе, в каждом трепете кожи под его губами, в том, как тело Минхо постепенно теряло скованность и откликалось на каждое прикосновение. И его собственное тело отвечало яростным, почти болезненным ответным желанием. Сдерживаться было пыткой. Каждый инстинкт требовал взять, покорить, поглотить. Но он видел и тень былого страха, еще не полностью рассеянную в темных глазах Минхо. Видел, как тот инстинктивно замирал, когда движения становились чуть резче. И этого было достаточно. Он понимал — пугать нельзя. Никогда. Потому он продолжал свою медленную, терпеливую осаду. Его губы, горячие и влажные, не прекращали своего пути по обнаженной коже омеги. Они скользили по ключице, спускались к грудной клетке, ласкали напряженный живот, отвлекая, заставляя забыть обо всем, кроме этого невыносимо нежного мучения. А в это время его руки занялись другим. Пальцы нашли завязки на простых льняных штанах Минхо. Не спеша, почти лениво, он начал их развязывать. Движения были плавными, не несущими никакой угрозы, лишь обещание освобождения. Минхо, увлеченный поцелуями, сначала не обратил на это внимания. Но когда последний узел поддался, и прохладный воздух коснулся его пылающей кожи, а палец Чана случайно, почти небрежно скользнул по его уже напряженному члену, из его груди вырвался новый стон. На этот раз — громче, откровеннее, полный непереносимого удовольствия и шаткого стыда. Он ахнул, и его бедра непроизвольно дернулись навстречу прикосновению, прежде чем он успел себя остановить. Этот звук, этот жест были последней каплей для Чана. Его терпение лопнуло. Но даже сейчас, в пылу возбуждения, он не сорвался. Он лишь глубже вдохнул, его глаза, полные тьмы и огня, встретились с широко распахнутыми глазами Минхо, и он, наконец, сбросил с него последнюю преграду, обнажив его полностью перед своим голодным взором. Чан ненадолго приподнялся, отрываясь от исследующего путешествия по телу омеги, чтобы вновь найти его губы. Этот поцелуй был уже другим — губы Чана были более требовательными, а язык более настойчивым, словно он пытался передать через него всю накопившуюся за два года жажду. И в этот самый момент его ладонь, наконец, смелее сомкнулась вокруг члена Минхо. Тихий, сдавленный стон омеги был немедленно поглощен ртом альфы. Звук, рожденный где-то глубоко в горле, смешался с их дыханием, превратившись в часть поцелуя. Минхо инстинктивно вцепился пальцами в мощные плечи Чана, его тело выгнулось, бедра непроизвольно рванулись навстречу этому первому, столь уверенному прикосновению. Чан не спешил. Его пальцы сомкнулись вокруг пылающей плоти, начав медленное, размеренное движение вверх-вниз. Каждое движение было выверенным, плавным, но неотразимым. Он чувствовал, как под его ладонью все напрягается и трепещет, и низкое, довольное ворчание вырвалось из его собственной груди, вторичное стону Минхо. Омега был полностью во власти этих ощущений. Мир сузился до жара поцелуя, переплетения языков и этого невыносимо сладкого трения, которое сметало все мысли, оставляя лишь первобытную, животную потребность. Его пальцы впивались в кожу Чана, и он отвечал на поцелуй с новой, отчаянной силой, уже не пытаясь скрыть свои стоны, которые теперь беспрепятственно вырывались наружу, смешиваясь с тяжелым дыханием альфы. Чан замедлил движение своей ладони, и его большой палец обвел влажную, чувствительную головку, собирая каплю смазки. От этого прикосновения Минхо вздрогнул всем телом. — Твои стоны... — прошептал Чан, его губы коснулись уголка рта омеги, — Прекрасны. Не скрывай их. От этих слов и от намеренно медлительного, мученического прикосновения Минхо ощутил прилив жгучего стыда. Он слабо шлепнул ладонью по плечу альфы, не в силах вынести этот прямой взгляд и разоблачающие слова. Чан лишь тихо рассмеялся — низким, довольным смешком, который вибрировал где-то в его груди и отзывался эхом в теле Минхо. — Перевернись, — мягко скомандовал он, его руки уже лежали на бедрах омеги, направляя его. Минхо, послушный и размягченный возбуждением, позволил перевернуть себя на живот. Прохладные шкуры коснулись его горячей кожи, и он уткнулся лицом в них, пытаясь скрыть охватившее его смущение. Но убежища не было. Вес Чана сместился, и в следующую секунду его губы снова коснулись кожи — теперь на спине Минхо. Он начал свой путь с плеч, оставляя влажные, горячие поцелуи вдоль линии позвоночника. Каждое прикосновение заставляло мышцы омеги подрагивать, а в груди рождался новый, приглушенный стон, который он пытался задавить, утыкаясь лицом в постель. В то же время сильные, проворные ладони альфы легли на его ягодицы. Сначала просто лежали, согревая, а потом начали медленно, неумолимо раздвигать их. Минхо замер, предвкушая то, что должно было случиться, и страх снова, на мгновение, сжал его сердце. И тогда он почувствовал это. Палец Чана, смазанный естественной смазкой его же тела, коснулся самого сокровенного места — напряженного, пульсирующего входа. Прикосновение было легким, почти невесомым, но от него по всему телу Минхо пробежал электрический разряд. Тихий, прерывистый стон вырвался из его груди, несмотря на все попытки сдержаться. Его тело инстинктивно попыталось сжаться, но руки Чана надежно удерживали его, не давая закрыться. — Тихо, — прошептал Чан ему в спину, его голос был хриплым от желания, но полным невероятного терпения. — Расслабься. Я не причиню тебе боли. Только удовольствие. И его палец, все так же нежно и настойчиво, начал входить внутрь, заставляя Минхо снова застонать, на этот раз — от странной, новой полноты и обещания чего-то большего. Чан не торопился. Его палец погружался внутрь с мучительной, почти невыносимой медлительностью, каждый миллиметр пути встречая сопротивление упругих мышц, которые постепенно, нехотя, поддавались ему. От этого размеренного, вторгающегося движения Минхо глухо стонал, уткнувшись лицом в шкуры, его плечи напряглись, а пальцы впились в мех так, что кости побелели. — Ты... так тесен, — прошептал Чан, его голос был густым и хриплым прямо у уха омеги. Он не вытаскивал палец полностью, а продолжал неглубокие, ритмичные движения, приучая тело Минхо к новому ощущению, к присутствию внутри. Затем, почувствовав, как внутренние мышцы начали расслабляться, он добавил второй палец. Боль была уже не острой, а тупой, растягивающей, и Минхо резко вдохнул, его спина выгнулась дугой. Пальцы Чана двигались внутри него — сначала осторожно раздвигая, затем совершая плавные, скользящие движения, готовя его к чему-то гораздо большему. Стоны Минхо теперь лились беспрепятственно — тихие, прерывимые, полные непереносимого удовольствия и толики остающегося стыда. Он уже не пытался их заглушить, его тело полностью принадлежало ощущениям, каждое движение пальцев внутри выбивало из него новый звук, заставляло бедра непроизвольно подрагивать. Но самый громкий, самый раздирающий стон вырвался из его груди, когда Чан, изменив угол, нашел то, что искал. Пальцы уверенно нажали на крошечную, невероятно чувствительную точку внутри него. Молния удовольствия пронзила Минхо от макушки до пят. Его глаза закатились, и он вскрикнул — коротко, громко и совершенно бесстыдно, его тело затряслось в конвульсиях, а пальцы сорвали с места клочья меха с шкур. Это было слишком. Слишком интенсивно, слишком ново, слишком унизительно и блаженно одновременно. Чан низко зарычал, чувствуя, как омега судорожно сжался вокруг его пальцев. Альфа не останавливался, чувствуя, как тело под ним отзывается на каждое прикосновение, он продолжил свою работу. Когда мышцы окончательно расслабились и стали податливыми, он осторожно добавил третий палец. Теперь его растягивающие движения стали шире, увереннее, и каждый раз, когда он намеренно проводил прямо по простате, Минхо издавал новый, сдавленный крик, его тело выгибалось, а пальцы бешено впивались в шкуры. — Чан... — имя сорвалось с губ омеги, больше похожее на стон, чем на зов. — Пожалуйста... Больше... Это была не просьба, а мольба, полная отчаяния и нетерпения. И Чан понял. Он все еще двигал пальцами внутри, чувствуя, как Минхо не просто принимает его, а активно двигает бедрами навстречу, ища большего давления, большей глубины. Это был самый верный знак. Омега был готов. Полностью. Его тело жаждало завершения, жаждало самого альфы. — Хорошо, — глухо прорычал Чан, и наконец извлек свои пальцы, оставив Минхо с мучительным чувством пустоты. Омега бессильно ахнул, его тело содрогнулось от потери. Но это была лишь короткая пауза. Чан приподнялся, его руки крепко обхватили бедра Минхо, приподнимая его, придавая ему нужный угол. Омега послушно прогнулся, его спина образовала идеальную дугу, а смущенное лицо было по-прежнему скрыто в подушке. Влажное, горячее напряжение витало в воздухе, густое и тяжелое. И тогда Чан, наконец, приставил к его входу не пальцы, а гладкую, упругую головку своего возбужденного члена. Он почувствовал, как все тело Минхо замерло в предвкушении, а затем, на вдохе, медленно, неотвратимо начал входить. Минхо громко застонал, когда Чан вошел в него до конца. Ощущение было оглушительным — мучительная, растягивающая полнота, которая вытеснила воздух из его легких и мысли из головы. Его тело на мгновение застыло, напрягаясь, а пальцы с такой силой впились в шкуры, что, казалось, вот-вот порвут их. Чан замер, давая ему привыкнуть. Его собственное тело было натянуто как струна, каждый мускул кричал о необходимости движения, но он сдерживался, чувствуя, как омега судорожно сжимается вокруг него, постепенно адаптируясь к его размерам. — Дыши, — хрипло прошептал он ему в ухо, его голос был грубым от сдерживаемой страсти. — Просто дыши. Затем, почувствовав, как напряжение в теле под ним начинает спадать, Чан медленно, почти невыносимо, отступил назад, а потом так же медленно вошел снова. Этот первый, осознанный толчок выбил из Минхо новый стон, более длинный и вибрирующий. И эти звуки, эти откровенные, полные удовольствия стоны, стали последней каплей для Чана. Его терпение, и без того истощенное, лопнуло. Он больше не просто целовал его шею. Его губы прижались к коже у самого основания шеи, там, где пульс Минхо бешено стучал, и он слабо, но властно прикусил ее. Это был не укус, причиняющий боль, а скорее заявка, первобытный инстинкт пометить свою пару. Одновременно с этим его бедра, уже не в силах сдерживаться, начали набирать ритм. Движения становились все быстрее, увереннее, глубже. Каждый толчок теперь был направлен точно в ту самую чувствительную точку, которую он нашел ранее, и каждый раз Минхо отвечал громким, срывающимся криком, его тело трепетало в такт этим яростным, властным толчкам. Чан дышал тяжело и прерывисто, его собственные стоны смешивались со стонами омеги. Он продолжал кусать и целовать его шею, плечо, оставляя на коже краснеющие отметины, в то время как его бедра вбивали его все глубже и глубже в размягченное, отзывчивое тело под ним, приближая их обоих к неотвратимому, бурному финалу. Чан чувствовал это каждой клеткой своего тела — под ним все начинало трепетать. Напряжение в каждом мускуле омеги, его срывающиеся, почти плачущие стоны, и главное — судорожные, ритмичные сжатия вокруг его члена, которые становились все чаще и отчаяннее. Минхо был на грани. И Чан, вместо того чтобы замедлиться, напротив, ускорился. Его толчки стали еще более властными, безжалостно точными, выбивая из омеги один раздирающий крик за другим. Он чувствовал, как его собственное тело готово было взорваться, но он хотел этого — хотел, чтобы они пришли вместе. Его губы, до этого лишь слегка покусывавшие кожу, прижались к самому основанию шеи Минхо, прямо к старому, уродливому шраму — немому свидетельству прошлой боли. И в этот раз это был не просто любовный укус. Это была метка. С легким щелчком, почти неслышным поверх их тяжелого дыхания и стонов, его клыки выпустились и вошли в кожу. Минхо громко, пронзительно вскрикнул — звук, в котором смешалась острая, жгучая боль и невыносимая, пьянящая волна удовольствия. Слезы брызнули из его глаз, но он не оттолкнул альфу. Напротив, его тело выгнулось еще сильнее, прижимаясь к нему, а внутренности сжались вокруг его члена с такой силой, что у Чана помутнело в глазах. И в этот миг, сквозь боль и наслаждение, в сознании Минхо вспыхнула ясная, ослепительная мысль: его метят. Чан, вожак Северной стаи, оставляет на нем свою метку. Навсегда. Стирая след старой боли, он заявляет свои права. И от этого осознания — что он теперь безраздельно принадлежит этому альфе, что он его, в Минхо все перевернулось. С громким, срывающимся стоном, его тело взорвалось оргазмом. Волны удовольствия прокатились по нему, выжигая все мысли, оставляя лишь белое, слепящее блаженство. Его внутренности судорожно сжимались вокруг члена Чана, вытягивая из него ответный, яростный финал. Чан с рычанием вогнал член в него в последний, глубокий раз, его собственное тело затряслось в оргазме, заполняя омегу горячим семенем. Он не отпускал свою хватку на его шее, удерживая метку, пока их тела медленно утихали, а в хижине стоял лишь тяжелый, прерывистый звук их дыхания, смешанный с тихими, беспомощными всхлипами Минхо. Чан убрал клыки лишь тогда, когда последние судороги удовольствия и пережитого потрясения окончательно отпустили тело Минхо. Он не спешил отстраняться, чувствуя под губами влажную теплоту крови, проступающую сквозь свежую метку. Вместо этого его язык мягко, почти ласково, провел по поврежденной коже, зализывая рану. Этот инстинктивный жест был одновременно и заботой, и последним утверждением своего права. Дыхание Минхо под ним было слабым и прерывистым, грудь вздымалась короткими, беспомощными рывками. Когда Чан, наконец, медленно вышел из него, из груди омеги вырвался судорожный, влажный вздох — смесь облегчения и потери. Альфа мягко перевернул его, укладывая на бок, и сам лег рядом, притягивая хрупкое, все еще вздрагивающее тело к себе. Его мощные руки обвились вокруг Минхо, прижимая его спиной к своей груди, создавая непробиваемый кокон из тепла и защиты. Первые мгновения Минхо был напряжен, его сердце все еще бешено колотилось, а по щекам текли слезы, смешанные с потом. Но непрерывное, ровное тепло, исходящее от Чана, тяжесть его рук и мерный ритм сердца, бьющегося у него за спиной, делали свое дело. Мускулы омеги понемногу начали расслабляться, дыхание выравниваться, становясь глубже и спокойнее. Последнее, что он ощутил, прежде чем погрузиться в глубокий, исцеляющий сон, — это надежная твердость Чана рядом и всепоглощающее тепло, которое, наконец, прогнало последние остатки страха и одиночества. Он был помечен, и он был дома.

***

Следующим утром Минхо проснулся от того, что солнечный луч, пробившийся сквозь щель в ставне, упрямо светил ему прямо в глаз. Он с трудом повернулся на бок, пытаясь уйти от назойливого света, и замер, когда спросонья осознал — он не один. Его спину, от лопаток до поясницы, согревало чужое, большое тело. А через талию была перекинута тяжелая рука. Она лежала расслабленно, но властно, не оставляя сомнений в том, кто здесь хозяин положения и не давая полной свободы движений. Минхо медленно открыл глаза, уставившись на бревенчатую стену хижины. Память, смутная и обрывочная, начала накатывать волнами: пляшущий огонь костра, темный лес, бег... и потом эта комната. Жаркие прикосновения, влажные поцелуи, стоны, боль от укуса, смешанная с невыносимым удовольствием... От этих воспоминаний по его щекам и шее разлился густой, жгучий румянец. Он почувствовал, как уши наливаются теплом. И только тогда, сквозь смущение, до него дошла следующая, еще более огорошивающая деталь: под грубой тканью одеяла они с Чаном были абсолютно голы. Его собственная кожа всюду прикасалась к коже альфы — спина к груди, ноги к ногам. Минхо сделал еще одну осторожную попытку пошевелиться, надеясь незаметно выскользнуть из-под тяжелой руки, но замер, как вкопанный. Ладонь на его талии мгновенно напряглась, пальцы впились в кожу, мягко, но недвусмысленно фиксируя его на месте. — Куда это ты собрался? — низкий, хриплый от сна шепот прозвучал прямо у его уха. Голос Чана был бархатистым и насквозь ехидным. Минхо почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он пихнулся локтем назад, в грудь альфы, и это был беззвучный, беспомощный протест против этой насмешки и собственного смущения. В ответ тихая, довольная усмешка прошелестела у него за спиной. Чан даже не шелохнулся от его слабого толчка. Вместо этого его рука легко, почти без усилий, притянула омегу еще ближе, так, что его спина плотно прижалась к горячей груди альфы, полностью уничтожив и без того призрачную дистанцию. — Теперь ты никуда не денешься, — прошептал Чан, и его губы коснулись кожи на его плече. В его голосе не было вопроса, лишь констатация факта, полная глубочайшего, хищного удовлетворения. — Слишком долго я тебя ждал, чтобы ты мог просто так сбежать. Минхо с трудом подавил тихий стон, когда губы Чана принялись лениво, почти небрежно исследовать его плечо, скользя к основанию шеи. Каждое прикосновение обжигало кожу воспоминаниями о прошлой ночи и разжигало новый огонь стыда и смущения. Пару мгновений в хижине стояла тишина, нарушаемая лишь их дыханием. Затем Минхо, собрав всю свою храбрость, прошептал, не поворачиваясь: — Ты... ты правда никогда меня не отпустишь? В его тихом голосе альфа уловил не просто неуверенность. Там была тонкая, но отчетливая трещинка — отголосок старого, выстраданного страха. Страха того, кто однажды уже был предан и брошен на произвол судьбы тем, от кого меньше всего ожидал удара в спину. Кем-то, кто должен был защищать. Чан замер на секунду, а затем его руки мягко, но настойчиво развернули Минхо к себе. Омега не сопротивлялся, его темные глаза, полные немого вопроса и старой боли, встретились с серьезным, пронзительным взглядом альфы. Чан смотрел на него без тени насмешки или снисхождения. Его выражение было твердым, как скала. — Никогда, — произнес он четко, и в этом одном слове был вес целой клятвы. — Я никогда тебя не отпущу, Минхо. Я буду рядом. Всегда. И я буду защищать тебя. Во что бы то ни стало. Он не сказал «любить» или «обожать». Он сказал «быть рядом» и «защищать». И для Минхо, чья душа была изранена предательством самого близкого человека, эти слова значили неизмеримо больше любой пылкой любовной клятвы. Это было обещание безопасности. Обещание крыши над головой и крепкой руки у его спины. Обещание, которое Чан уже два года доказывал своими поступками, и теперь подтверждал словами. Напряжение в плечах Минхо наконец ослабло. Он не ответил, лишь кивнул, опустив глаза, чувствуя, как на них наворачиваются предательские слезы облегчения. И когда Чан снова притянул его к себе, на этот раз уже лицом к своей груди, Минхо не сопротивлялся. Он просто прижался лбом к горячей коже, вдыхая его запах, и позволил этому чувству окончательной, нерушимой принадлежности накрыть себя с головой.