Проваливай

      — Паша, ну нахуя ты это начинаешь, я не понимаю, правда! Все ведь и так…       — Да нихуя оно не нормально, Юр.       И Юра правда ничего не понимает. Обычное их дело пару раз в год — засесть в «подводную лодку». Да и было все реально как обычно. По ощущениям, шли третьи сутки их пребывания на этой маленькой квартире, которая была чуть больше их комнаты в общаге театральной академии. И вот за трое суток ничего не предвещало беды: они заселились, закрыли окна и дверь, открыли сразу несколько бутылок водки и поставили в зону досягаемости инструменты. Дальше конечно пару стаканов водки, поцелуй, опять водка, достаточно бурный и не очень долгий секс, молчание и снова водка. Потом правда поработали, накидали часть трека, но через время снова поебались, чтобы пьяный сон окончательно взял свое.       И в таком темпе по расчетам часов 60 с копейками. На этом этапе у них всегда был ступор вне зависимости от количества написанного материала. Эта отметка времени славилась бурными ссорами, иногда легким мордобоем, громкими матами и расходом по разным углам — потому что дальше разойтись не позволяла квадратура квартиры. Вот и сейчас Юра как бы взъелся из-за ерунды, Паша подцепил и понеслось. И обычно такая ситуация разруливалась либо долгим молчанием и продолжением совместной, но напряженной работой, либо сексом, после которого было тяжело дышать. И Музыченко полез было после яростной тирады к Пашиным губам, спустил руку с ребер на тазовую кость, снова поддевая резинку спортивных штанов, как тот оттолкнул и слишком серьезно сказал: «Хватит».       И Юра бы остановился, ему особенных стоп-слов не надо, но это вдруг прозвучало слишком серьезно и как будто не относилось к тому, что Музыченко в порыве ярости любил кусать его за нижнюю губу. Слово за слово и из Личадеева наконец удалось вытянуть непонятную, но до ужаса честную и справедливую речь.       — Вот это все между нами хватит, Юра. Мы вот здесь зачем этим занимаемся? В подсобках на концертах? Я правда стараюсь для себя это оправдать, типа это другое, как будто это вообще какая-то изнанка другого мира, но блять, Юр. У тебя там жена и дочь. И у меня также. Это же просто пиздец, если так посмотреть.       Паша знает, что прав. И знает, что Юра знает, что он прав. Они слишком долго оправдывали их общее ублюдское отношение ко всему вокруг. Паша правда начал представлять, что все, что происходит с Юрой, это другая реальность. Закрывая за собой дверь квартиры «подводной лодки» или очередной комнаты персонала в каком-то новом концертном павильоне, он уходил в другой мир, где существовали только они и неудобные условия для существования.       Паша знал, что в этот раз все закончится. Слишком долго все копилось. И он устал терпеть. Невыносимо уже было разбираться, почему он искренне любит свою Аню, их малышку, которая взяла из них двоих только лучшее, и почему тут же теряет голову с… кем? Другом, коллегой, товарищем, любовником, платонической любовью? Все вокруг твердили о невероятной связи, даже какой-то химии. Ани шутили, что не будь их, то Пашка с Юркой стали прекрасной парой, которая спилась бы вместе, создала что-то легендарное и умерла в один день. Очень уж не хотелось их разочаровывать тем, что это было слишком близко к правде.       И Паша это чувствовал. К Юре тянуло, он был как что-то иноземное, как магнит для его чувств. С Юрой постоянно замирало сердце, с ним пела душа, с ним было легко и страстно, с ним было просто… просто. Но он устал. Осознание того, что нужно уйти, было невероятно больным. И ему хотелось выть, хотелось упасть и поддаться желанию зарыдать, чтобы Юра остался с ним.       И когда слова вылетели наружу, пути назад уже не было. Поезд пиздеца тронулся и покатился вперед с неописуемо огромной скоростью, намереваясь сбить их обоих. Они спорили достаточно долго, как и обычно, но в воздухе чувствовалось, как Паша от этого устал, а Юра лишь сильнее раззадорился.       — Я все это понимаю, Паш, но мы ведь условились вроде со всей этой штукой. Мы ведь там, снаружи, ничему не мешаем. Ты с Анюткой счастлив, я с Аней. Так в чем тогда блять?..       — Просто проваливай, — у Личадеева и правда не остается сил, чтобы говорить хотя бы в полной голос, поэтому он едва слышно шепчет.       — Чего? — Юра делает шаг и смотрит на Пашу своими непонятливыми глазами.       — Просто, блять, проваливай из моей головы, Юр. У всего этого слишком большая цена, я не готов ее платить.       — У чего большая цена-то, блять?! Какая цена? Они не цена, и все это, оно же не просто, это же какая-никакая…       — Вот именно, что любовь эта — никакая, Юр, — он натягивает худи поверх растянутой футболки, ловко надевает кроссовки и уже на выходе снова оборачивается: — Прости, но я все.       — Все? Что все? И с группой тоже все? Ее тоже угробим?       — Нет, я группу не бросаю, я… Давай просто как раньше: друзья и коллеги, которые просто пишут песни и скачут на сцене. Прости, Юр, но я ухожу.       Паша открывает дверь и выходит, обдавая Юру прохладным подъездным воздухом. Музыченко стоит неподвижно минут десять точно, прокручивая все слова Личадеева в голове. Его реплики сами складываются в голове в стих, а голосовые связки уже напевают мотив. Если уж и жить как оптимист, то выносить вообще из любого дерьма что-то хорошее. Например, новую песню.

***

      Машина Кикира стояла уже на парковке возле их офиса. Дима часто приезжал вместе с ним, так что Юра предположил, что они с Аней не сильно-то опоздали. Может, Паша не успел еще приехать?       Аня продолжает что-то говорить про домашние дела, Юра кивает на каждую просьбу и предложение, а сам мыслями находится где-то между той квартирой, с которой ушел Паша почти неделю назад, и их офисом, где, может быть, он сидит, листает дела в телефоне или накидывает партию на аккордеоне. Написанный почти полностью текст и партитура на припев лежат в кармане кофты на замке. Юра сжимает листы бумаги пальцами и почти чувствует слова, которые сами собой сложились в рифму после того, как Паша ушел и оборвал все, что между ними было. И Юра правда понимал, сам думал обо всем этом, но все все равно не так.       Кикир что-то наигрывает на басу, Дима в углу говорит по телефону, Аня проходит вглубь офиса, скидывая по пути плащ на диван возле входа. Паша сидит на кресле, сложив руки на груди и задумчиво уставившись в окно. И Юра проходит как ни в чем не бывало, скидывает кофту и вытаскивает помятую бумагу. Кидает на бумажный столик, подходит к небольшому шкафу, прямо из горла делает пару глотков не самого дорогого виски и, наконец, обращается к группе.       — Я накидал тут мальца: партитуру да текст. Гляньте, можем сыграться и подправить что.       Юра надеется, что текст возьмет хоть кто-то, кроме Паши, несмотря на то, что тот находится к нему ближе всех.       Дима кивает, обозначая, что услышал, понял и принял, но сейчас слегка занят; Саша оставляет это дело Паше, кивая на лист; а Аня в целом редко читает незаконченные партитуры, потому что любит привносить, а не исправлять. И Паша, конечно, тянется к листам.       Сначала, нахмурившись, изучает ноты, примерно представляя в голове, во что сложатся звуки в реальности. Кивает, тут же делает маленькие заметки карандашом, взявшимся из ниоткуда, и… И все еще не смотрит на Юру. Музыченко это сводит с ума, потому что, что бы ни происходило, он всегда, заходя в офис, первым делом видел его глаза.       Но вот он переходит к тексту, проходится по нему очень быстро и, наконец, смотрит. В этот раз тяжело прочитать, что творится у него на душе. Взгляд его немного поплывший, нечеткий. Паша слишком шумно сглатывает и медленно переводит глаза снова на текст. Проходится по строчкам снова и снова, пока Саша не протягивает к нему пальцев.       — Ну что там за чудо такое, что ты седьмой раз уже его читаешь? — он смеется и забирает лист бумаги.       — Тут идея… — Юра прокашливается и мельком смотрит на Пашку, который сидит напряженно, но все равно достаточно спокойно. — Идея именно в музыке, которая как бы в цикле. Каждая строчка должна проходить круг и по интонации заканчиваться и начинаться на спаде. Можно сделать разрывной куплет и проигрыш. А на концертах хорошо вообще в проигрыше на акустику уходить.       — Акцент на ф-но, и надо поиграться с громкостью, — добавляет Паша почти безжизненно, и к ним наконец присоединяется Дима.       Они репетируют, накидывают идеи и, на удивление, сдают трек уже к вечеру. Строчки оседают в голове, и Музыченко хочет скрыться от них далеко и надолго, но как бы сам виноват, что вынес это сюда. Мог бы накидать в стол и оставить в голове томиться до момента, пока не надоест.       Уже почти к ночи, расходясь, они накидывают вариант номера под «Просто проваливай» на сцене. Было бы здорово и правда уходить в тишину, начинать с тихих аккордов на синтезаторе, а к концу выходить в дикий разъеб с барабанами, скрипкой и аккордеоном на полную мощь. Как выплеск.       Юра с Аней доезжают до дома, наконец отпускают няню и проверяют состояние дочки. Юра в окружении семьи чувствует себя превосходно, дома ему хорошо и тепло, но вот что-то на уровне глубокого подсознания тревожит его. В привычном мире пошатнулась отведенная для отдельного человека земля.       — Ну что ты какой-то загруженный сегодня? — Аня подходит со спины неожиданно. Сначала щипает за бок, а потом обвивает торс руками. — Что ты, что Пашка: поссорились что ли?       — Да что ты, нет, конечно, — Юра разворачивается к жене лицом, обнимает ее за талию и касается губами кончика ее носа. — Так, повздорили немного. Как обычно бывает, знаешь?       — Поговорить надо, да и все. Как дети малые, — она тянется к его носу, также целует его и уходит в сторону спальни. — Не засиживайся допоздна, не дай боже вы Лизины кружки завтра проспите.       Юра кивает, помечая в голове поставить будильники, чтобы реально не проспать занятия дочери. Такое было не раз, и хоть Лиза за это сильно благодарит потом отца, но все-таки это не дело. Юра идет к окну, думая обо всем и сразу ни о чем. Уже давно перевалило за полночь, пора бы отрубиться от мира сего, но спать совсем не хочется. От чего вдруг?       Под домом на парковке, Юра замечает знакомый силуэт. Это, конечно, забавно, но он давно научился с высоты (максимум) семнадцати этажей различать слегка сгорбленного Пашу. Тот что-то пишет в телефоне, и в следующую секунду на телефон Юре приходит сообщение:       «Спишь?»       «На тебя любуюсь»       Юра сначала пишет и только потом думает, но уже ладно. Сообщение сразу оказывается прочитанным, и Паша задирает голову наверх, всматриваясь в единственное светлое окно на верхних этажах.       «Спустишься? Поговорить хочу»       «И покурить, если честно»       На улице прохладно, и, если честно, Юра бы лучше пригласил Пашу домой или хотя бы в подъезд. Но тема наверняка будет скользкая, и свежий воздух будет очень кстати.       Юра полностью выключает свет в квартире, проверяет Аню — она уже спит, накрывшись одеялом — и выходит на улицу. Паша встречает его молчаливым кивком и протянутой пачкой Парламента. Они курят в тишине минуты четыре, а после Паша спрашивает:       — Когда написал?       — Как только ты ушел. Само как-то сложилось.       — Я как мудила себя повел тогда?       Юра не знает, что ответить. Как бы да, как мудила, но зато по совести, так как давно надо было. И Юра всматривается в его глаза — в темноте они всегда у него становятся ярче — и молчит.       — Я правда не мог больше, Юр. Но я не хочу тебя совсем терять.       И Музыченко неожиданно для них двоих вытягивает руку вперед.       — Все правильно, давно пора было, Паш. Просто друзья тогда? Коллеги, — со смешком тянет слово и улыбается как кот.       — Коллеги, — тоже тянет Паша и жмет вытянутую руку.

***

      Пожимая тогда руку, Паша даже представить себе не мог, на что подписывается. Юра не взаимодействовует с ним совсем. Они выпустили альбом, сняли промо, уехали в большой тур, а Юра… Сука, он просто выводит Личадеева из себя.       Не смотрит, не касается, все только в рамках шоу на сцене. Да он даже здоровается через раз! И Паша мог бы соврать, если бы сказал, что ему в общем-то ровно, что он этого и добивался. Совесть за это время как-то подутихла, и ее снова заменили какие-то чувства. Юру хочется коснуться, хочется поговорить с ним, хочется поцеловать. Да его просто хочется.       И наверное Паша все же начал сходить с ума. Идея теперь всегда раздеваться на концертах, не дожидаясь возгласов дам, пришла ему самому. Ему принадлежала идея со стонами, криками при переходе с трека на трек. Он старался вывести Музыченко на контакт, но тот, как упертый баран, шагал все дальше от него. И спасибо Кикиру, Диме и даже Ане (!) за то, что поддерживали его идеи. А Юра все равно пятился, как идиот.       И Паша дразнит специально, выдавая на концертах все больше. Зрители и рады визжать под его выходки, и Паша заводится все больше. И радуется, когда замечает злые взгляды Юры. Но он все равно молчит, хлопая дверьми и шумно выдыхая сквозь зубы на сцене.       — Готовность 2 минуты, зал полный, — организатор проходит мимо, бумагами задевая Юру.       Он берет скрипку в руки, поправляет микрофон и выдыхает. Это пятый или шестой концерт подряд, и Юра, честно говоря, немного выдохся. Паша постоянно мелькает перед глазами: на концерте, на саунд-чеке, в отеле, в автобусе, в номере, когда он там с Аней, в соцсетях. Абсолютно везде. И Юра больше не может терпеть, это все похоже на психологическую пытку. Они обещали друг другу: друзья и коллеги. Юра обещал сам себе не касаться, не смотреть, не думать, не вспоминать. Но оно само, сука, получается.       Звучит первая мелодия фонограммы, перебивка Димы за барабанами, а за ним бас Кикира, аккордеон Паши и как последняя тоненькая струйка звука скрипки. Они зажигают, выдавая максимум, здороваются со зрителями, слушают крики и визги, наслаждаясь энергией зала. Все как и обычно идет по плану ровно до…       Если, если бы да если       Если бы да если       Если бы       Удивительно, но Юра стал ненавидеть этот отрывок. Личадеев как будто специально сильнее вертит бедрами, как стриптизер, снимает длинную рубашку и выгибается так, как выгибался…       Юра старается не вспоминать, жмурится, выпевая ноты, обнимает Аню одной рукой, а сам старается прийти в чувства. Сегодня у Паши, кажется, окончательно рвет крышу, потому что он делает те вещи, которых не делал раньше. Двигает бедрами взад вперед, напрягая пресс, и ведет себя просто откровенно по-блядски.       То, насколько раскаленной становится атмосфера на сцене, не получается передать ни одним словом. Юра знает, что Паша его дразнит. Он этого сученка видит насквозь даже тогда, когда его волосы в пальцах Юры, а сам он на коленях громко стонет и кричит в микрофон. И Музыченко отрезвляет только постоянное напоминание о том, что на него смотрят тысячи людей.       Весь концерт проходит как в тумане. И включается Юра только на той песне, которая раздирает его до костей каждый раз. Сам написал — сам мучается.       Аккорды на синтезаторе выливаются в знакомый мотив, и зал радостно улюлюкает, начиная напевать знаменитый припев.       Просто проваливай       Я не хочу разговаривать       Не надо втирать мне вновь и вновь       Что это цена за нашу любовь       Их игра с громкостью и процентом разъеба нравится абсолютно всем: они то скачут под быстрые барабаны и скрипку, то снова уходят на тихое фортепиано, то снова рвут глотки под аккордеон.       Слезы на исходе       Между нами засуха       Мне больше не сносит крышу       От твоего запаха       И сколько бы я не просил       Отпусти       Но я ухожу       Прости       Паша кричит в микрофон, и делает это мимолетное движение, которое побуждает Юру оставить его в павильоне после концерта. Паша поворачивает голову и ловит взгляд Юры, который ловко передвигает пальцы на скрипке и поет основную партию. Личадеев тянет надрывное «Прости» и чуть щурит глаза. Обращается напрямую к одному лишь человеку, и Юра понимает к кому. Он в ответ кричит, тоже глаза в глаза, слова, которые сказал сам Паша:       — Просто проваливай. Просто проваливай. Просто провалива-а-ай!       Зал ликует. Кто-то даже плачет, а Юра… Он намерен задержаться сегодня подольше.       Они заканчивают программу, играют последний аккорд и уходят со сцены. Паша тут же хватает бутылку воды, жадно пьет, а Юра смотрит, как двигается кадык, как пот стекает по торсу, как руки слегка подрагивают и цепляются за собственное тело.       Пока организатор объясняет дальнейший ход действий, Паша внезапно смывается в коридор. Юра смотрит на прикрытую за его спиной дверь и ждет конца указаний.       — В общем, ждем порядка часа, как только подъедет трансфер — я сообщу. Всем спасибо, все прошло без инцидентов.       Юра почти срывается с места и идет по коридору очень быстро. На чистой интуиции сворачивает на всех углах и видит в конце очередного светлого прохода знакомую спину.       — Стой! — голос разносится эхом по коридору, но Паша продолжает идти.       Юре никогда не нравились игры в догонялки. И сейчас они еще больше злят, раззадоривают, возбуждают и почти взрывают. Он уже добегает до Паши, хватает его за локоть и разворачивает к себе. В его глазах плещется огонь: добился своего. Юра смотрит немного снизу вверх, быстро и шумно дышит и скользит взглядом по лицу. Капелька пота, взъерошенные волосы, серо-голубые глаза, чуть обветренные губы, маленький шрам на щеке. Паша смотрит на него вопросительно и с издевкой, словно не сам начал эту хуйню.       — Ты нахуя меня на прочность испытываешь?       Не очень понятно в порыве эмоций, кто потянулся первым. Юра старается думать, что это был Паша, но на деле понимает, что сам нарушил свое обещание. Дважды за десять секунд.       Долгожданные прикосновения и соленые поцелуи ощущаются как взрыв на атомной станции. Юра, оказывается, успел забыть, каково это — целовать Пашу. Кусать потрескавшиеся губы, чувствовать, как тот в следующую секунду обхватывает его шею и целует более напористо.       Паша на ощупь шагает куда-то в бок, и по звуку Юра понимает, что тот открывает какую-то подсобку или кабинет. И пока Паша опускается губами и зубами на его шею, Музыченко оглядывается: закат из окна освещает стол и стоящие на нем предметы офисной работы, пару стульев, растения, шкаф. Камер на потолке не было и в помине, так что Юра окончательно расслабляется и стонет сквозь сжатые губы. Держаться уже нет сил, потому что возбуждение дурило голову уже второй час. И черт-знает-какой-месяц по счету.       Юра опускается пальцами по рельефу тела Паши, задевает каждую косточку и ловит его губы снова.       — Сука, — стонет в губы Паша, — ты бы знал… как… я по этому… скучал…       Юра чувствует, как руки Паши скользят по его телу, подбираясь все ближе к штанам. И сам расстегивает его брюки, опускает руки под белье и обхватывает возбужденный член. В комнате становится очень горячо, когда Паша спускает его джинсы и дразнит, щекоча низ живота холодными пальцами. Юра двигает рукой, пальцем задевает головку и наращивает темп. У него подкашиваются ноги, он готов встать на колени и наконец-то почувствовать его вкус, но Паша останавливает его, придерживая за спину, толкает назад, заставляя упереться бедрами в край стола. Он снова опускается губами на шею, ключицу, задевает пальцем сосок, оставляет небольшие укусы вдоль пресса и встает на колени.       Юра запускает руку в жесткие волосы и от одного только его взгляда снизу вверх готов кончить за секунду. Но Паша не любит быстрый секс, поэтому не спеша спускает боксеры, обхватывает рукой член и, смотря на Юру снизу, обхватывает губами головку. Он двигается медленно, нежно водит одной рукой, а второй щекочет тело едва уловимыми прикосновением от ног к ребрам и обратно. Юра запрокидывает голову, шумно вдыхая и простанывая шепотом его имя.       Паша берет все больше и постепенно ускоряется. Юра, уже не стесняясь, стонет. Он все еще держит руку в Пашиных волосах, а второй цепляется за край стола, стараясь удержать себя в стоячем положении. Он дрожит под прикосновениями, плавится под ними. Он не может больше держаться, напрягается, чувствуя приближение оргазма. Стонет чуть громче и сжимает пальцы на волосах.       — Блять… — шипит Юра, когда в последний момент Паша отстраняется и убирает любой контакт от него.       Он медленно поднимается с колен, смотрит пьяным взглядом очень близко и целует. Юра снова обхватывает его член рукой и двигается сразу быстро.       — Тщщ… — Паша кладет свою руку поверх Юриной и намеренно замедляется. Второй рукой спускается от шеи к бедрам, берет его член и двигается мучительно медленно. — Ты слишком долго меня мучил.       — Кто бы, блять, говорил.       Музыченко задыхается от того, как сильно ему хочется большего, как хочется разрядки. Но как только он приближается к концу, Паша обрубает все движения и целует, снимая их пыл. Причем он делает так и с собой: останавливает руку Юры и медленно дышит, стараясь тут же утонуть в поцелуе.       Эта пытка длится не дольше пяти минут, но для них кажется целой вечностью. Наконец, Паша отпускает руку Юры, оставляя на него свободу действий, и они оба в следующую секунду ускоряются. Юра снова почти доходит до оргазма, свободной рукой цепляется за плечо Личадеева, и тот снова останавливается.       — Сука, — рычит Юра в поцелуй. — Я почти, я прошу тебя…       Он ускоряется рукой на члене Паши, чувствуя, как он напрягается в преддверии оргазма, опускается губами на шею, ловя зубами пульсацию артерии на сгибе. Пульс под губами бьет как ошпаренный. Юра спускается еще немного, проводит языком по ключице, снова кусает изгиб шеи и слышит, как стонет Паша.       Член напрягается, изливаясь на руку и живот Юры, сам Паша кусает губы, стараясь сдержать громкие стоны, свободной рукой падает на стол, а лбом упирается в плечо Музыченко. Он дает себе секунду на передышку, поднимает голову, впивается грубым поцелуем в губы Юры, делает пару ярких движений рукой, проводит пальцами по головке, и Юра с громким и глухим стоном, утонувшим в поцелуе, кончает.       Они дышат рвано, громко и тяжело. Постепенно в кабинете появляется больше воздуха, становится прохладнее. Пока Юра стоит с закрытыми глазами, Паша тянется куда-то на стол, берет из ниоткуда взявшиеся салфетки и сам протирает их руки и тела.       Спустя пару минут, отдышавшись, Юра тянется за новым влажным поцелуем. Кусает немного нижнюю губу Паши, проходится руками по его телу. Отрываясь друг от друга, им почему-то хочется смеяться. На душе становится спокойно и тревожно. Они приводят себя в порядок, поправляя одежду, осматривая тело на неожиданные засосы или сильные укусы. Когда ничего не находится, Юра хватает рукой Пашу за талию и притягивает к себе. Целует уже более нежно и медленно, наслаждаясь каждой секундой.       А потом, смотря друг другу в глаза они задают немой вопрос: «что дальше?». Не говоря ни слова, Паша берет руку Юры в свою, немного сжимает пальцы и прижимается своим лбом к его. Дыхание сливается в одно, и в воздухе остается запах безысходности, секса и каких-то чувств.