затяжной бред

Гарри сидел на чем-то жестком, бестолково смотря ровно перед собой. Каждое лишнее движение приносит новую вспышку боли, и он стремится достичь равновесия мраморного изваяния. Мозг только начинает обрабатывать внешние сигналы. Сначала он начинает воспринимать ощущения. Руки что-то сжимают, и он с удивлением видит палочку в них. Свою палочку. Он резво убирает её в карман, потому что так надо, и роняет какую-то склянку с колен. Мир застилает темнота разрывающей на части агонии, и он скрючивается. Что-то тянет его наверх, что-то мажет жидкостью по его губам, и он кричит, кричит, кричит. Потом все вокруг пропадает, и Гарри пытается проснуться от насильно впихнутого в него сна. Череп кажется пустым содержимым скопления пенопласта. Гарри трогает себя за затылок, проводит по нему пальцами с обломанными ногтями и стучит, намереваясь услышать полый звук. Никакого звука нет, и он стучит ещё раз, ещё, и ещё, пробивая себя до возвращения головной боли, о которой он успел забыть за пару минут после высадки из небытия. Его хватают за руки и сжимают, царапая пальцами, отчего Поттер поднимает взгляд на лицо, жуткой картонкой пародирующее человека. Там две пары глаз, два носа и два рта, расплывающиеся в дымке иллюзорного пространства, и он начинает вырываться из лап монстра, окружившего того со всех сторон. — У магглов есть такое изобретение, — говорит голос, ножом проходясь по напряжённым нервам, так, что Гарри прекращает вырываться в попытке унять отвратительную боль стягивающихся внутри черепа верёвок, — Называется смирительная рубашка. Иногда я думаю о том, что всем было бы полезно видеть тебя в ней. Гарри ничего не отвечает, чувствуя невероятное облегчение от прекращении пытки скальпелем голоса.

***

— Поттер, Поттер, Поттер! Гарри, — что-то звало его через плотный туман, и он всеми силами пытался развеять его: тер глаза, протирал очки на ощупь тканью, надавливал пальцами на веки. Пространство взрывалось миллиардами пушек, что ожесточённо кружили вокруг, всë пытаясь укусить. Он отмахивался от них ладонями, но жуткие насекомые не отлетали ни на взмах крыльев, заставляя тихо рычать от отчаяния. Что-то берёт его за плечо, толкает, сажает и направляет подбородок на себя. Гарри моргает и моргает, пытается различить происходящее, но то никак не складывается в чёткость реальности, вместо этого плывя неразличимой гаммой цветов. Наверно, так и выглядит пространство после смерти. Смерть. Внезапное воспоминание озарило его нестерпимым светом, и он, наконец, разлепил до этого сощуренные веки, во все глаза уставившись на расплывающееся лицо Тома. Тот выглядит чем-то обеспокоенным: идеальное лицо прорезает лёгкая морщинка, а глаза кажутся оттененнными лёгким синим вокруг. Он разлепляет иссохшиеся губы, и к ним резко подносится жидкость. Он отпрянывает, боясь, боясь, боясь и не понимая, чего именно. Будто пить из чужих рук — страшно, опасно и смертельно. — Это вода. Пей, — говорят ему розовые губы, и Гарри опускает взгляд. Там действительно едва колеблется что-то прозрачное, но прозрачными бывает столько разновидностей не-воды, что это не доставляет ему доверия, — Смотри внимательно, — к чужому рту подносится все тот же стакан, выливается в плотно сжатые полоски, — Видишь? Я бы не стал пить то, чем тебя обычно опаивают. Ладно. Он берёт жидкость и глотает с другой стороны стекла. Вкус неразличим, и это, вообще-то, огромное упущение. Он ощущает себя новорожденным в скоплении непонятных сигналов — странное пространство вокруг с неразличимыми деталями, за которые зрение просто не способно зацепиться, неясные, пронзающие уши, но не достигающие сознания звуки и полное онемение тела, едва слушающееся команд. — Хвала Мерлину, — говорит пространство и мягко разгибает его пальцы, крепко вцепившиеся в предмет. Он снова гаснет в темноту. Вокруг парит тысяча свечей, и Гарри рассматривает их с проснувшимся в груди изумлением. Раньше он никогда на это не смотрел, думается ему. Он дымчато разрывает слова и понимает, что это всë — было так давно и забывчато. — Нравится? — спрашивают в ухо, и он переводит взгляд на Тома. Том. Том и что-то, что не дает ему доверять этому человеку. Он щурится, хмурится и пытается понять. Перед глазами — яркие вспышки продолжительных линий. — Нет, — говорит Гарри, — Я это уже видел. Лицо Риддла складывается в выражение саркастичного «да ну, ничего себе». Поттер удивляется проснувшейся способностью различать контекст происходящего. — Ты был.... Ты болел неделю, — вдруг говорит Том, накладывая ему картошку. Гарри не возмущается, хотя способен справиться и сам — в голове поселилось странное ощущение недоверия к собственному телу и разуму, что щекочет его затылок вялыми, склеенными попытками думать, — Тебе нужно наверстать пропущенный материал. Зачем? В его глазах, видимо, отражается этот вопрос, и Риддл глубоко вздыхает. — Пусть у тебя и есть некоторое... освобождение от равной для всех оценочной системы, но тебе явно следует развивать свой мозг. Врачи в принципе не уверены, что поражённые структуры восстановятся, поэтому тебе нужна некоторая компенсация. Он моргает. — У меня поражён мозг? Том отводит взгляд. — Не знаю.