Побег

Дверь тихо приоткрылась. На мгновение Лену показалось, что тьма, окутавшая его зрение, была лишь затянувшимся сном, мимолетной тенью, на миг отразившей обратную сторону реальности: спокойную, без невзгод и всех обстоятельств, происходящих на данный момент с Леном. В этот момент пред ним предстал образ человека — ночной силуэт, который уже мелькал в его сознании ранее. Перед ним стоял человек, чей образ в свете качающегося фонаря казался вылитым из бронзы и морской соли. Расстегнутый камзол небрежно висел на широких плечах, открывая вид на грязно-белую рубаху, а рукава, закатанные по локоть, обнажали загоревшие на палящем солнце руки, покрытые старыми шрамами. Капитан не спешил проявлять милосердие — он замер в паре шагов, скрестив руки на груди, сурово ухмыляясь. — Гляди-ка, ожил. Для начала, ответь мне на пару простых вопросов: Кто ты? И что ты здесь забыл? — Парень бесцеремонно взял Лена за подбородок двумя пальцами, проворачивая его фарфоровое кукольное лицо к себе. Слова, что Лен так обдумывал у себя в голове рассыпались в прах, комом застряв в горле. Он молча уставился в глубокую, как само безбрежное море, синеву глаз капитана. Вопрос, заданный им с такой настойчивостью повис в воздухе, но Лен не смог выдавить из себя ни слова. Его губы бессмысленно шевелились издавая совсем неразборчивые звуки. Взгляд Лена невольно скользнул вниз к тяжелому поясу, к кобуре с выглядывающей из неё рукоятью револьвера. Один только вид смертоносного орудия, в сочетании с не самыми лучшими фантазиями, заставили его нервно сглотнуть слюну. Воображение, обостренное страхом, тут же подкинуло яркие, тошнотворно детальные картины: оглушительный грохот в тесном пространстве, едкий дым, заполняющий легкие, и резкая боль, обрывающая всё. Мысли о том, с какой легкостью этот человек может нажать на курок просто ради забавы или из-за неудачного ответа, парализовали тело. Лен почувствовал, как во рту пересохло, а кадык судорожно дернулся при тяжелом, нервном глотке. Увидев реакцию пленника, капитан чуть пригнулся, чтобы поддерживать зрительный контакт с ним, и выражение его лица стало ещё более серьёзным. Теперь их лица были едва ли в десятке сантиметров друг от друга. — Сэр, не могли бы вы меня освободить от пут? — Под воздействием страха он постарался вести себя хоть немного более вежливо. Лен не мог терпеть тишину и страх перед оружием так долго. Тем не менее в ответ на просьбу он получил вполне очевидное молчание. Кайто даже не шелохнулся. Для Лена, чья жизнь в стенах дворца была подчинена мгновенному исполнению любой прихоти, эта пауза превратилась в изощренную пытку. В его памяти самое долгое ожидание ограничивалось парой минут, пока слуги трепетно выполняли поручения, и то время казалось ему вечностью. Он не умел ждать – то было чуждо ему, как и любое в целом подчинение. На деле же Кайто лишь ждал конкретного ответа на собственно поставленный вопрос. Холодно пронзительный взгляд блуждал по лицу пленника, изучая каждую эмоцию на его лице. Кайто, прошедший через сотню похожих происшествий, знал цену каждому слову и жесту. Во взгляде Лена он видел отчетливый страх и понимал, что терпение его долго не выдержит. — Я требую, чтобы меня развязали! Вы не смеете! Я… — его голос сорвался на резкий, почти истеричный крик, в котором читалась не столько храбрость, сколько капризная ярость характера, привыкшего повелевать всем и всюду. — Ты на моем корабле. Я здесь решаю, кто и что смеет. Об освобождении даже не заикайся, пока не выполнишь мои требования к тебе. На моем корабле есть свой кодекс, важнейшим законом которого является непременное послушание и следование указаниям капитана. Каждый миг, проведенный в этом ужасающем месте был пронизан напряжением и ожиданием чего-то наиужаснейшего. Воздух здесь казался тяжелее, чем во дворце. Он давил на легкие, предвещая нечто фатальное. Лен всей душою чувствовал, как захлопнулась былая реальность привычного дворца. Одно дело — грезить о побеге в тишине королевских садов, и совсем другое — оказаться во власти человека, чьи глаза не ведали жалости. Лен понимал, что найти выход из таких обстоятельств будет крайне трудно. — Я… Лен… — Словно почувствовав освобождение от оков, его голос стал спокойнее. Лен взглянул на свои неестественно бледные руки: на запястьях остались розовато-красные борозды от верёвок, которые всего секунду назад сковывали его. Такой горящей боли он не знал никогда прежде. Клеймо стало для него горьким напоминанием, что свобода, о которой он так грезил, тоже имеет свою цену. _____________ Над капитанской каютой вновь сомкнулась вязкая, как древесная смола, тишина. Кайто лишь одарил юношу загадочной, едва уловимой усмешкой, значение которой осталось для Лена загадкой. Пират ушел, оставив принца в окружении давящих стен и скрипучей мебели. Одиночество нахлынуло так резко, что приняло медленно пожирать его изнутри. Несмотря на отсутствие всякой симпатии к своему "похитителю", таковым он считал Кайто, Лен остро ощутил, что его присутствие было своего рода панацеей от этой гнетущей пустоты. Жажда действий не заставила долго ждать часа своего осуществления. Тонкая ступня в изящной туфельке робко коснулась ветхой, дрожащей от старости ступени. Дерево протестующе взвизгнуло, заставив принца вздрогнуть. В следующее мгновение он неловко оступился, и острая щепка больно распорола нежную кожу. Алые капли расцвели на кипенно-белом подоле платья, но Лен, охваченный внутренним тремором, даже не взглянул на рану. И всё же ступени были преодолены через боль и неприязнь ко всему происходящему. Выйдя на свет, он столкнулся с ужасающим хаосом. Палуба кишела матросами, наполняющими пушки тяжелым железом, да и всем железным, что только попадалось под руки. В ход шли и столовые приборы, и снаряды, и цепи. Рокот волн перекрывал лишь голос капитана, уже заметившего своего пленника в неназначенном ему месте. Для наказов времени не находилось. Подготовка к бою мигом сменилась прожигающим изнутри ужасом. Взрыв. Оглушительный грохот сотряс судно, палуба ушла из-под ног, превращаясь в неустойчивую поверхность. Воздух наполнился резкими звуками криков и звона пушек. Не успел Лен осознать опасность, как чьи-то грубые руки подхватили его. Без лишних церемоний матрос потащил его прочь и швырнул в темный зев люка. Внизу, в сырой глуши трюма, принца ждал новый кошмар: Ледяная вода, предательски инвазивно сочившаяся сквозь пробоины, быстро добралась до щиколоток. В панике, чувствуя, как хлад сковывает движения, Лен попытался вскарабкаться на старую бочку, надеясь обрести там хотя бы призрачное спасение. Спустя те несколько часов часов, которые показались Лену целыми веками, яростная симфония битвы начала затихать. Крики, прежде резавшие слух, сменились едва различимым шепотом по-прежнему слегка бушующих волн, а грохот оружия растворился в нахлынувших сумерках. Принц, забившись в угол, не смел пошевелиться, охваченный лёгким параличом. Страх перед неизвестностью снаружи был сильнее, чем ужас от ледяной воды, продолжавшей свой инвазивный ход по трюму. Тишина, воцарившаяся над судном, была звенящей и тяжелой, пока её не прорезали тяжелые шаги. Звук ключа, скрежещущего в изъеденной солью и временем замочной скважине, отозвался в сердце Лена болезненным толчком. Люк отворился с протяжным, мучительным скрипом, пропуская внутрь полосу тусклого света. По лестнице спустился тот же матрос — его силуэт в полумраке казался громадным и мрачным. Он приблизился к юноше и, проявив неожиданную галантность, осторожно взял его дрожащую, белее первого снега ладонь, в свою грубую. Матрос вынес Лена, чьи одежды были безнадежно испорчены грязью и кровью, на палубу, где ещё витал дух недавнего боя, а затем быстро препроводил в каюту Кайто. — Капитан велел тебе сидеть тихо и больше не совершать подобных променад по палубе. — Отчеканил пират, прежде чем тяжелая дверь захлопнулась, отсекая Лена от мира. Всплеск истерики накрыл Лена. Он бросился к двери, колотя по ней кулаками до боли, но дерево оставалось непреклонным и непоколебимым к безнадежным ударам хрупких рук. Выбившись из сил, он опустился на пол, и горькие слезы – его последняя кара – хлынули из глаз. Прислонившись лбом к холодному дереву в безнадежном ожидании, Лен вдруг замер: до его слуха донеслись бурные, экспрессивные переговоры экипажа. Эта живая человеческая речь стала для него лучшим реквиемом по былой убийственной тишине. Спора было не разобрать, но сам факт чьего-то присутствия дарил иллюзию безопасности. За иллюминатором уже воцарилась ночная мгла. Солнце скрылось, уступив место бездонному и мрачному бархату ночи. _____________ Глухая полночь окутала океан, превращая капитанскую каюту в тесную, пахнущую солью и старым деревом мрачный аскабан. Для Лена, оставленного в томительной изоляции после хаоса абордажа, тишина стала почти что приевшейся. Любой звук по ту сторону двери раздавался мимолетным эхо в его собственной голове, заставляя сомневаться в реальности. Может, это сон? Тянущий мираж, порожденный температурой? Каждый скрип корпуса отдавался в его сознании парестезией, заставляя сомневаться в реальности. Каждая минута пребывания здесь прошивала его тело новым разрядом боли, но тревога в сознании Лена была куда громче. Раны на теле уже не кровоточили, немного стянувшись, и принц почти перестал их замечать, поглощенный ожиданием. Реальность вернула в его сознание вместе с глухими, томными шагами, чья интенсивность нарастала с каждым мгновением. Их обладатель, вероятно, не хотел показаться через чур шумным в глухой полуночи, но Лен нутром чуял: это был Кайто. Тяжелая дверь приоткрылась с пронзительным скрипом. В проеме застыл высокий силуэт, который Лен уже видел утром, едва очнувшись на этом судне. Но если на рассвете капитан казался хоть и серьёзным, но полным жизни, то сейчас его лицо было полным усталости, лишенным малейшего намека на энергию. По пальцам его левой ладони медленно ползли капли ярко-алой жидкости, срываясь на пол. Кайто не был серьезно ранен – лишь пара незначительных ссадин – но вид этой крови пугал. Лен дернулся, порываясь встать, но тяжкая ладонь легла ему на макушку, жестом приказывая оставаться на месте. В следующий миг Кайто подхватил его на руки. Он был действительно осторожным, стараясь не тревожить поврежденное тело, но для Кагамине такой порыв стал верхом некультурности. Это было прямое нарушение этикета, глубоко оскорбившее его как особу знатного рода. Испуг смешался с негодованием, но вопросы жгли сильнее обиды: — Что это был за шум?! Что произошло?! Где ты был?! И откуда кровь?! Капитан! — В страхе кричал Лен, пытаясь добиться хотя бы томного вздоха, как прошлой ночью. В ответ не донеслось ни звука. Кайто хранил тяжелое молчание, пока через минуту Лен не оказался им плотно укутанным в старое меховое одеяло, которое буквально расползалось по швам от ветхости. — Ч-что произошло..? П-почему ты меня бросил так надолго..? — Голос сорвался на дрожь от бесконечной паники. Он по началу совсем не обратил внимания на одеяло, потихоньку согревающее холодные от ледяной морской воды ноги. Вместо объяснений Кайто лишь плотнее прижал его к себе, еще надежнее сковывая движения теплым мехом. Теперь уже, по истечению буквально минуты, Лену хотелось кричать от этой немой пытки, и горькие слезы сами собой просачивались сквозь плотно прикрытые веки. До этого момента в жизни Лена было крайне мало вещей, способных пробить его на искренние слезы. Будучи принцем, он привык прятать слабость за высокомерием. Чувство полной незащищенности настигало его лишь тогда, когда за его воспитание после очередных провинностей брались не снисходительные родители, а суровые наставники. В такие часы он познавал всю тяжесть дилетанства к своим чувствам со стороны окружающих. Родители, вечно занятые государственными делами, одаривали сына лишь поверхностным вниманием. Лену катастрофически не хватало их тепла, и теперь, оказавшись в тесной каюте посреди бескрайнего моря, он подсознательно пытался восполнить этот пробел за счет Кайто. Кагамине черпал внимание пирата всеми доступными на данный момент ему способами: он капризничал, провоцировал и, наконец, позволил себе эту постыдную слабость – плакать прямо на глазах у капитана. Это была его отчаянная манипуляция, попытка почувствовать, что он хоть кому-то здесь не безразличен. Слезы обжигали бледно-розовые щеки, а Лен сквозь всхлипы вглядывался в лицо Кайто, надеясь увидеть там хоть каплю того правдивого искреннего сочувствия, которого он был лишен во дворце. Объятия Кайто, сковывающие его в мехе, казались ему одновременно и защитой, и клеткой, в которой его заперло собственное одиночество. Но до рассвета выхода из неё никак не найти. Всё же нервозность и паника потихоньку сменялись усталостью, погружая сознание в долгожданный сон.