Грядет что-то зловещее (Something Sinister This Way Comes)

— Чанбин, — выдохнул Хёнджин рядом с ним. — Чанбин, сопротивляйся! И тот сопротивлялся — каждой клеточкой своего тела сопротивлялся приказу создателя, но этого было недостаточно. Чанбин знал. Его новая жизнь началась со звука его голоса, со вкуса его крови, с прикосновения его руки. Не повиноваться приказу оказалось невозможно. — Помни, — с трудом выдавил он из себя, отчаянно отыскивая взгляд Хёнджина, прежде чем зрение заполонило красным. — Хёнджин! — прогремел голос Чана. — Назад! Хёнджин повиновался, будучи точно так же связанным голосом создателя, как и Чанбин. Тот почувствовал это, последние остатки здравого смысла покинули разум, когда чужой руки на груди больше не оказалось. И слов больше не осталось — все его мысли и чувства уступили инстинкту. Защищай меня! — эхом раздавался в голове голос Сонхвы. — Защищай нас обоих! Это он и сделает. Это было то, что он делал всегда. Его отличительная черта: Чанбин был защитником. Ужасное, звериное рычание вырвалось из него, когда взгляд остановился там, где из горла создателя сочилась кровь. Чанбин бросился вперед, стремясь оказаться рядом, но, прежде чем это случилось, его сбили с ног. Треск, раздавшийся в черепе от падения на землю, резонансом прошёлся по коже. Удар оглушил его. Но это не помешало поймать кулак Сынмина, нацеленный прямо в лицо. Чанбин попытался сбросить его с себя, толкнувшись бедрами, но тот не шелохнулся. Выражение его лица было почти радостным, когда Сынмин склонился над ним, впиваясь когтями ему в грудь — туда, где билось сердце. Казалось, он готов был сомкнуть вокруг него пальцы и вытащить руку обратно — оставив в Чанбине такую же дыру, какую тот оставил в Чонине. — Для меня это достаточно веская причина, птенец. Чанбин в ответ зарычал. Болезненный крик создателя заставил его удвоить усилия в попытке скинуть с себя Сынмина. Бросив взгляд в сторону, он увидел сражающихся Чана и Сонхву — но те были не более чем размытым пятном, в котором лишь угадывались свирепые фигуры. Те будто танцевали, стремясь разорвать друг друга на части. В отчаянном желании добраться до создателя Чанбин перестал пытаться скинуть с себя Сынмина. Вместе этого он потянул его вниз. Крик боли вырвался из последнего, когда Чанбин обхватил его за талию и сжал изо всех сил, продолжая стискивать до тех пор, пока не почувствовал треск чужих ребер. Вампир на нём обмяк, упав сверху. И он воспользовался этой мгновенной слабостью, чтобы сбросить его с себя. Не глядя на Сынмина, Чанбин вскочил на ноги и бросился к создателю. С помощью Минхо Чан прижимал Сонхву к земле. Тот изо всех сил пытался подняться, борясь с коленом, что упиралось ему в спину, с рукой, что тянула его назад до тех пор, пока в плече не раздался треск, а потом ещё один, и ещё — и кожу в том месте покрыли чёрные трещины. Сонхва закричал, и Чанбин побежал. Он чувствовал гнев создателя, панику и глубоко пронизывающую его душу скорбь, которая всегда была там, сколько он помнил. Чанбин никогда не спрашивал о ней, и Сонхва никогда не позволял ему ощутить её в полной мере — как тот готов был, лишь бы облегчить хоть немного его бремя. Он почти добрался до места, когда что-то тяжелое вновь врезалось в него, а в плечо впились когти. — Попался! — прорычал ему в ухо Чонин, а затем Чанбин взлетел — и летел, летел, пока не рухнул на землю в нескольких метрах от ворот. — Хён! — закричал кто-то, и этот крик прорвался сквозь туман в его голове, несмотря на то, что голос не принадлежал создателю. Сонхва тоже кричал, повторял его имя снова и снова, пока Чанбину не удалось перекатиться на спину. Он закашлялся. Изо рта хлынула чёрная кровь. Потолок то расплывался, то вновь появлялся, сколько бы он ни моргал. А вокруг становилось всё больше шума, всё больше гнева и печали в его груди и в воздухе. Чанбин был почти благодарен, когда на него упала чья-то тень, и дальше их становилось всё больше и больше, пока они полностью его собой не закрыли. Владелец первой присел рядом, прямо у его головы. Рука в кольцах коснулась щеки, наклоняя его голову так, чтобы их взгляды встретились. Если Сонхва и кричал, то не было слышно и звука — ни в ушах, ни в груди Чанбина. — Милое дитя, — произнёс вампир, излучая спокойствие, которое тот резонансом почувствовал и глубоко внутри себя, хотя видел того впервые. — Тебе очень больно, не так ли? — Чанбин! Золотая нить, обвивающая сердце, натянулась, словно взывая к нему. В этом зове был страх, но он не причинял боли. Он не был покрыт вязкой, маслянистой скорбью. Чувство в груди от него казалось тоже золотым. Оно ощущалось как поцелуй на рассвете, как жёлтая краска на щеках, ощущалось, будто Чанбин лежал на твёрдом деревянном полу и осознавал, что нашёл в жизни нечто, значимое для него куда больше, чем кровь. Это был кто-то, кого он любил, кто-то, к кому был привязан не насилием, а собственным выбором. Тени задвигались, и он больше не был укрыт ими. Спустя мгновение чьи-то руки обняли его. Чанбин зарычал, моргая, пытаясь согнать красную пелену, что мешала видеть. Он не знал, стоит ли ему бороться — или сдаться. Он пытался дотянуться до создателя, зовя того по имени. Сонхва не отвечал. Тот стал невероятно тихим, несмотря на то, что был жив, — Чанбин видел это, хоть и стоял на коленях, удерживаемый Минхо и Чонином, пока Чан шёл навстречу приближающимся теням. Чанбин чувствовал себя потерянным и сбитым с толку. Он сбросил с себя чужие руки, чтобы подняться на ноги. Hо те снова его обняли — и на этот раз он уже не сумел освободиться. — Чанбин. Кто-то, кого он любил, обнимал его. Не имело никакого значения, сопротивлялся ли Чанбин, изо всех сил ли пытался освободиться. Он впивался когтями в руки на своей груди, оставляя на них глубокие следы, но те оставались на месте. Они оставались на месте, потому что Чанбина любили. *** Его время подходило к концу. Чан понял это в тот самый момент, когда Сонхва перестал с ним бороться, перестал сопротивляться хватке Минхо и Чонина. Он просто остановился, устремив взгляд к воротам и не отводя его от них. Чану не нужно было оборачиваться, чтобы увидеть, кто пришёл. В такт медленным и размеренным шагам позади он тоже сдвинулся с места. Выпрямившись, Чан обернулся. Сначала он посмотрел в угол, где, сжавшись и держась за руки, сидели Джисон и Феликс. Их защита лежала на Чонине, но Чан знал, что тот не уйдёт, пока не очнётся Сынмин. С этим сейчас ничего нельзя было поделать. Он черпал силы из взгляда Феликса на него: столько огня светилось в нём, столько доверия. Тот даже не вздрогнул, когда их гости прошли мимо. Казалось, его больше раздражало то, что они закрывали ему брата в объятиях Хёнджина. Ради Феликса Чан должен был положить этому конец. Он заставил себя отвести взгляд от него и посмотреть на приближающегося Хонджуна. Как и Чан, тот явился не один. С одной стороны от него шли Юнхо и Минги, с другой — Сан и Уён. Чан почувствовал себя куда лучше, когда его спины коснулась рука Сынмина — тот вернулся в их ряды. Чонин издал тихий всхлип, как только его создатель встал рядом. Улыбнувшись, Сынмин притянул того к себе. Его дыхание было немного затруднено, но Чан знал: пока всё не закончится, он не позволит боли остановить себя. Это, возможно, делало его самым сильным из всех потомков: он не страшился терпеть столько, сколько потребуется на благо клана. Не колеблясь, Чан отошёл в сторону и, встав позади Сонхвы, обхватил его горло ладонью. Всегда было полезно в руках иметь козырь. Юнхо, Минги, Сан и Уён проявили благоразумие и остановились в паре метров перед ним. В отличие от Хонджуна. Тот лишь ему усмехнулся и опустился на колени перед Сонхвой. Но Чан был не дурак. Всё то внимание, коим его не удостоил Хонджун, в полной мере уделили ему его потомки. Минхо неслышно зашипел себе под нос, а Сынмин стал таким тихим, что Чан понял: тот занят расчетами — нападёт ли кто-то на них и, если да, то как именно. Он опустил взгляд, когда руки коснулись пальцы Хонджуна. Тот не пытался убрать её с горла своего отпрыска — скорее был занят тем, что убирал волосы с лица Сонхвы, наклонив его голову так, чтобы вампир не мог избежать его взгляда. Когда их глаза встретились, Сонхва всхлипнул. — Джун. Хонджун улыбнулся, смахивая грязь с его щёк. — Ну и заварил же ты кашу, дорогой. Сонхва затряс головой, изо всех сил пытаясь вырваться из хватки нескольких вампиров, удерживающих его на месте, чтобы податься вперёд. — Я сделал это, Джун. Я нашёл человека и обратил его. Ты увидишь, он идеален. Сильный, и он выжил! Он выжил, Джун. Тот кивнул, и, только потому что они были знакомы много столетий, от Чана не скрылась боль в глазах Хонджуна. — То, что случилось с Минджэ, не твоя вина, Сонхва. — Нет, моя! Он был почти у меня. У меня почти всё получилось, но он вдруг исчез. Мой мальчик, мой милый мальчик… Если Хонджун контролировал выражение лица, то его клан — нет. От резкого всхлипа Сонхвы Уён вздрогнул и прижался к Сану, а Минги выглядел так, будто ему резко стало плохо. Даже Юнхо, которого Чан знал как довольно крепкого вампира — не только внешне, но и характером, — выглядел готовым броситься скорбеть вместе с Сонхвой. Чан не упустил из виду тёмный блеск в глазах Хонджуна, когда тот поднял взгляд. — Отпусти его, Чан. — Нет. Он понимал, что Хонджун этого не ожидал. Как бы сильно он ни сочувствовал своему другу, Чан не собирался отступать, пока не получит желаемого. — Сонхва должен отпустить своего отпрыска. Чанбин — брат моего человека, его обратили против воли. У Сонхвы нет на него прав. Хонджун нахмурился и оглянулся на Чанбина, тот всё ещё дёргался и рычал в объятиях Хёнджина. — Джун, — всхлипнул Сонхва, — Джун, взгляни на него! Он идеален, разве нет? Этого ведь достаточно, чтобы ты меня простил? Плечи Хонджуна напряглись, но, вновь посмотрев на Сонхву, он сумел выдавить из себя улыбку и на мгновение коснулся его лба. — Мне не за что тебя прощать, Сонхва. — Хонджун, — произнёс Чан, хоть и знал, что уже слишком поздно. Как и у него самого, у того не было выбора. Чан лишь недавно сам узнал, что значит быть связанным с кем-то кровью и душой, что значит, когда солнце всходит и заходит в такт дыханию того, кого любишь. Но Хонджун нашёл своего спутника почти тысячелетие назад. Не существовало ничего, что могло бы разрушить подобную связь. Ни безумие. Ни худшее из преступлений. Ни даже потеря ребёнка. Не важно было, что натворил Сонхва. Хонджун будет биться за него до последнего вздоха, как и Чан будет биться за Феликса. Когда Хонджун поднял взгляд, в нём не было больше любви. — Отпусти моего избранника, Чан. — Сначала мне нужно, чтобы он отпустил Чанбина. Хонджун медленно оскалился, поднялся на ноги — медленно, склонил голову вбок — тоже медленно. Между ними повисло несколько напряжённых, безмолвных секунд. А после — ничего медленного больше не происходило. Чан не был уверен, кто всё начал. Впившись глубоко когтями в шею Сонхвы, он оттащил его назад в тот момент, как Хонджун бросился вперёд. Сынмин попытался встать у него на пути, но его отбросили в сторону, будто он весил не больше перышка. Сан и Уён набросились на него прежде, чем тот успел подняться, но вскоре Уён оказался откинут на ближайшую кучу металлолома. — Руки прочь от моего создателя, — зарычал Чонин, нападая следом на Сана. Пока половина странников направилась вперёд, Минги отступил назад к воротам. Сперва Чан решил, что тот пошёл к Чанбину. Но когда понял, что он идёт совсем не туда, ужас заполнил его изнутри. Впрочем, Минхо оказался быстрее, перехватив вампира, прежде чем тот успел приблизиться к Джисону и Феликсу. Он стеной перегородил тому путь. Минги врезался в него с полной силой, валя на землю и поднимая пыль в воздух. Присоединившись к схватке, Юнхо вырвал Минги из когтей Минхо, пока тот не успел откусить ему руку до самого плеча. Последний вскочил на ноги, улыбаясь соперникам окровавленной улыбкой, и пальцами поманил их к себе. Зарычав в унисон, Юнхо и Минги ответили на приглашение, атаковав одновременно. Минхо отскочил в сторону, фактически уводя вампиров подальше от угла, где находились Феликс и Джисон. — Чанбин, — голос Сонхвы прорезал творящийся вокруг хаос прежде, чем Чан успел его остановить. — Делай, что сказано! Защищай нас! Чан видел, как приказ молотом обрушился на Чанбина, его тело сжалось, прежде чем с новой силой начало бороться с хваткой Хёнджина. Он помог бы ему, если бы не был занят тем, что пытался удержать Сонхву на месте, одновременно с этим уклоняясь от Хонджуна. Но раздавшийся крик заставил его оступиться. Вдруг на чужие когти, устремлённые ему в лицо, стало плевать. Этот голос Чан почувствовал: грудь сдавило, когда сквозь него пронеслась волна такой нестерпимой боли, что в лёгких не осталось воздуха. Его хватка на Сонхве ослабла, и Хонджун чуть ли не вырвал того из его рук. Это не помогло, потому что одновременно с этим закричал и Сонхва. *** Всё пойдёт наперекосяк. Феликс знал об этом, прежде чем оно случилось. Он едва разбирал слова, которыми обменивались вампиры, но читать язык их тел было куда легче — как и чувствовать повисшее в воздухе напряжение. Он достаточно долго имел дело с вампирами, чтобы понимать: те редко разрешают конфликты разговором. Кто-то крепко сжал его руку — это заставило Феликса повернуть голову. Ему улыбался Джисон, пусть улыбка немного и дрожала. — Всё будет хорошо, Ликс. Они позаботятся о нашей безопасности. Феликс кивнул. Весь их клан был здесь, и поэтому он не беспокоился о себе. Честно говоря, он перестал это делать в тот момент, когда снова увидел Чана, почувствовал, как оживает кровная связь, и ощутил кожей знакомое прикосновение. Не имело значения, что сюда пришли странники или что вот-вот начнётся драка. Чан был самым могущественным созданием, которого Феликс только знал и которому доверял. Он боялся — не имело смысла притворяться, будто это не так, но Чану он доверял больше, нежели своему страху. Он знал, что тот положит всему этому конец. Волновался Феликс о Чанбине. Всякий раз, когда он смотрел на брата, извивающегося в руках Хёнджина, сердце рвалось на части. Он видел, что Чанбин борется с самим собой, пытаясь сохранить контроль. И знал, что этого недостаточно. Из уст Чанбина вырвался мучительный стон, когда он попытался выполнить приказ создателя, но не смог, и Феликс видел, что Хёнджин только крепче держал его. Тот был старше брата, а значит — сильнее, но он не был бойцом, и чувствовалось, что ему тоже тяжело. Ничто не знакончится, пока Сонхва не отпустит Чанбина. Осознание было горьким. Феликс столько боролся. Он обыскивал город на протяжении месяцев, рисковал жизнью, сделал всё, что, как он думал, поможет вернуть брата. И сейчас — наконец-то — Чанбин находился прямо перед ним, и этого всё равно оказалось недостаточно. Тот не был самим собой, а значит, и не был в действительности братом Феликса. И не будет, пока Сонхва не разорвёт их связь. А если этого не произойдет, Чанбина снова у него заберут. Но Чан не позволит этому случиться, — повторял он себе. Феликс хватался за эту мысль, даже когда вампиры начали сражаться. Они передвигались так быстро, что происходящее улавливать было непросто. Джисон резко вдохнул, когда прямо перед ними оказался Минги, с силой сжав руку Феликса. Но тут же рядом возник Минхо, отвлекая Минги и Юнхо на себя, защищая их. — Не делай глупостей, Минхо, — прошептал Джисон, и не имело значения, услышит тот его или нет, и теперь настала очередь Феликса сжать его ладонь. — Он победит. В глазах Джисона, когда он посмотрел на него, читалось сомнение. — Двое против одного. — Это не важно, — улыбнулся Феликс, стирая грязное пятнышко с щеки Джисона. — Минхо никогда не позволит, чтобы с тобой случилось что-нибудь плохое. Тот кивнул. Это была фундаментальная правда всей его жизни, и он мог черпать из этого силы, на что Феликс и надеялся. Он посмотрел туда, где фигура Чана мельтишила не более чем размытым пятном, двигавшимся назад — и снова назад в попытке увернуться от атак. Это зрелище заставило Феликса стиснуть зубы. Он знал, что Чан силён, но тому одновременно приходилось сдерживать Сонхву и противостоять Хонджуну, с которым они не сильно расходились в возрасте. Шансы складывались не в пользу Чана, и Феликс не знал, как их уравнять. Он был всего лишь жалким человеком и в борьбе с вампирами оказался бы только обузой. Даже серебро на его шее вряд ли могло бы как-то помочь Чану. И это повергло его в иное отчаяние — в осознание того, что тот боролся, боролся за него, а взамен Феликс ничего не мог ему предложить. Он вздрогнул, услышав голос Сонхвы — напряжённый и будто бы булькающий из-за когтей Чана в его шее, но всё ещё не растерявший решимости. — Чанбин! Делай, что я сказал! Защищай нас! Тот издал дикий звук, каждый сантиметр его тела напрягся в руках Хёнджина, и красный стал топить белки его глаз. — Хён, — прошептал Феликс, чувствуя собственную беспомощность. Чанбин вздрогнул, его грудь тяжело вздымалась, мышцы напряглись — и он издал стон, похожий на стон раненого животного, зрачки сузились, став похожими на булавки. В ужасе Феликс смотрел, как Хёнджин впился зубами в плечо брата. Чанбин пытался вырваться из укуса, но вдруг расслабился. На мгновение сопротивление покинуло его тело, и он перестал бороться. На его лице появилась почти безмятежная улыбка. Феликс смог прочитать на губах брата имя Хёнджина, молчаливое, но слышимое, прежде чем Чанбин прошептал: — Помоги мне. Хёнджин вытащил клыки из его плеча, с подбородка стекала кровь, смешиваясь со слезами, льющимися по щекам. — Я вновь тебя дождусь, — пообещал он. Феликс не понимал, что происходит, пока не услышал последовавший за этим хруст, пока ему не пришлось наблюдать, как тело его брата обмякло в чужих объятиях. Руки Хёнджина поднялись наверх, обхватив челюсть Чанбина. Феликс не успел закрыть глаза. И где-то между хрустом позвоночника брата и последним разворотом его шеи он закричал. Крик привлёк к нему внимание, но Феликса это не заботило — не тогда, когда ему приходилось наблюдать, как жизнь — вторая жизнь —дарованное посмертие — покидает тело брата. — Не волнуйся, — сказал ему Чанбин, когда умерла их мать. — У тебя всё ещё есть отец и я. — Не волнуйся, — сказал он ему снова, когда умер отец. — У тебя всё ещё есть я. — Но больше никто не назовёт меня сыном. — Да, но я всё ещё твой брат, а ты — мой. Теперь Феликс был никем. Лёгкие сжались, и даже удар Джисона кулаком по спине не помог ему снова задышать. Хёнджин не дал Чанбину упасть. Он опустился вместе с ним на землю, поглаживая его волосы и обнимая безжизненное тело. Их падение сопровождал ужасный крик. Его издал Сонхва, которого больше не держал Чан — но держал Хонджун. Тот, казалось, даже не заметил этого: он царапал собственное лицо, пытаясь выговорить имя Чанбина. Это не имело значения. Ему никто не ответил бы. Горе в чужом голосе затмевало только горе в собственном. Феликс знал, что уже слишком поздно звать брата по имени, но не мог остановиться. Как он мог прекратить, когда был так близок, и всё же его брат навсегда останется недосягаемым? *** Джисон был трусишкой. Всегда им был. Всё своё детство он боялся подходить к людям из страха быть отвергнутым, поэтому и друзей никогда не заводил. Кое-как пережив школьные годы, он всё ещё оставался слишком трусливым, чтобы сказать родителям, что не хочет поступать в университет на инженерный, и поэтому ему пришлось снова бороться с собой, чтобы набраться храбрости и существовать в море первокурсников, которым было так же тревожно, как и ему. Даже когда он встретил Минхо, своего прекрасного, яростного Минхо, который показал ему, что значит любить кого-то так глубоко, что ты готов пролить ради этого кровь, Джисон оказался слишком труслив, чтобы рассказать родителям о своем парне-вампире и планах на будущее после выпускного. Вся жизнь его была подчинена его неспособности открыть рот, когда это важно, хоть он изрядно и страдал от этого. Но его это устраивало. Всю жизнь его это устраивало, а теперь перестало. Он не мог позволить себе сидеть тихо и молча в уголке — не когда его клан был в опасности. Потому что они проигрывали. Джисон это чувствовал. Он знал, что Сынмин по возрасту превосходил Уёна и Сана вместе взятых, но тот был слишком занят, защищая не только себя, но и приглядывая за Чонином, чтобы биться в полную силу. тот выглядел яростнее, чем Джисон его когда-либо видел, но он всё ещё не полностью оправился от раны и не мог двигаться так же быстро, как Уён и Сан. В другой части помещения Минхо держался на равных с Минги и Юнхо, но вечно так продолжаться не могло, и всякий раз, когда ему удавалось одолеть одного из них, другой тут же оттаскивал его от своего соклановца. Чан и Хонджун, словно размытое пятно, состоявшее из щёлкающих клыков и когтей, кружили вокруг растерянного Сонхвы. Джисон был слишком труслив, чтобы даже попытаться понять, кто из них брал верх. Хуже всего оказалось то, что Феликс рыдал и рыдал, пытаясь вырвать из чужих рук безжизненное тело брата. Джисон даже представить себе не мог: месяцами искать любимого человека, быть так близко к цели, и видеть, как он умирает прямо у тебя на глазах. Звуки, издаваемые Феликсом, сочились горем, и Джисон почувствовал, как слёзы подступают к его глазам от сострадания. Хёнджин пытался утешить его. Раскачиваясь с телом на руках из стороны в сторону, он продолжал говорить Феликсу, что Чанбин вернётся, что кости срастутся и он оживёт, потому что ничто, кроме солнца, не может уничтожить их навечно, но тот его не слушал. Казалось, всё, что было доступно его пониманию, — это тело брата перед его глазами — брата, которого больше не было. И Джисон не мог его винить. Он знал, что Чанбин был единственной семьей, какая у того осталась. — Но всё в порядке, — говорил ему всегда Феликс с самой яркой из своих улыбок, — у меня есть брат, а у брата есть я! Сейчас он, должно быть, думал, что ничто из этого больше не было правдой. Чанбин умер, и Феликс подвёл его. Глядя на изувеченное тело, Джисон не мог его винить, если тот не верил словам о возвращении брата. Чувствуя, как решимость крепнет внутри, он поднялся на ноги. Хёнджин подтащил к ним Чанбина, чтобы защитить всех троих, включая Джисона, но он знал, что тот не бросит тело любимого. Он присутствовал, когда тот признался Чану, что они любят друг друга. И он видел его глаза, когда тот говорил о Чанбине. Джисон слишком хорошо знал этот взгляд. Вечные создания способны на вечную любовь, и именно это видел он в глазах Хёнджина. Джисон на это рассчитывал. Сказать, что он чувствовал себя полностью готовым, было бы преувеличением, но внезапно Джисон ещё больше обрадовался рассказу Чонина о том, что Минхо скрывал, — о Чанбине и вампире-отступнике. тот рассказал ему даже о странниках, хотя никто из них тогда не подозревал, насколько важным это окажется. Джисон не был храбрым, но он был умным. И, что важнее всего, — готовым попытаться. Он подкрался к Феликсу сзади и одним резким движением сорвал с его шеи цепочку. Тот даже не отреагировал. Хотелось бы Джисону его утешить, но он осознавал, что тут ничего не поделаешь. Для Феликса всё было кончено. И так и останется, пока его брат не вернётся. А Джисон этого желал всем сердцем. Он отвернулся от Феликса и Хёнджина с Чанбином и прошёл вдоль покрытой сажей стены. Джисон никогда не отличался выдающимися физическими данными, но быстрым был всегда. Быстрым достаточно, чтобы убегать от школьных хулиганов, а теперь — он надеялся — чтобы суметь проскользнуть мимо кучки весьма рассерженных вампиров. Каким бы ни был исход, стоило попытаться. Всё было перед глазами. Если бы ему удалось попасть на противоположную сторону цеха, он бы оказался у подножия шаткой на вид винтовой лестницы. Та вела на галерею, у которой половина перил отсутствовала, но Джисон сказал себе, что он должен перебороть боязнь высоты. Не имело значения, страшно ему или нет, главное — доползти до середины галереи, где крепились верёвки, удерживающие брезент, прикрывавший дыры в кровле. Рассвет приближался, и, если у него получится добраться до лестницы и развязать верёвки, он сможет открыть крышу. Тусклого предрассветного солнца будет недостаточно, чтобы сжечь врагов дотла, но это точно заставит всех скрыться в тени, остановит драку и даст его клану преимущество. Джисон понимал, что в его плане, наверняка, есть дыры, но это не помешает ему попытаться. Он должен был попытаться помочь, иначе стоило остаться с Феликсом и оплакивать впоследствии то, что он не смог изменить. Уверенными шагами Джисон прокрадывался вдоль стен, прячась за любым куском металлолома, попавшемся на пути. Хоть он и пытался не оступиться, внимание его было неотрывно приковано к вампирам. Конечно, он искал Минхо. Разрываясь между желанием следить за ним, чтобы убедиться, что тот побеждает, и — напротив — желанием не смотреть, чтобы не видеть, как того калечат. Оставалось радоваться, что Минхо был так занят Юнхо и Минги, что, похоже, не заметил, как Джисон покинул свой угол. Тот знал, что для него опасно отвлекаться даже на секунду, а если бы он не увидел своего человека там, где оставил, то, несомненно, испугался бы. Дойдя до подножия лестницы, Джисон не сдержал улыбки. Он и не знал, насколько всепоглощающей может быть любовь, пока не встретил Минхо. Он помнил всё в мельчайших деталях — тот вечер, когда встретил его перед общежитием вместо того, чтобы, спрятавшись в комнате, наблюдать, как тот следит за его окном. — Если ты выберешь меня, — сказал Минхо, — я буду принадлежать тебе до скончания века. Ты никогда ни в чём не будешь нуждаться. Если ты согласишься стать моим, у нас будет всё. Тогда Джисон рассмеялся — ошеломлённый и, по правде сказать, слегка очарованный таким старомодным признанием. — Кто ты? Принц из дорамы? — спросил он, совершенно не подозревая, насколько близок к истине. Минхо не дрогнул. Он просто стоял там, невероятно привлекательный, от него пахло блюдом, которое они приготовили на курсах ранее тем вечером, и ждал его ответа. Джисон не сомневался, что Минхо простоял бы всю ночь, не ответь он ему тогда. — Можем как-нибудь выпить вместе кофе. Только вернувшись в комнату, он осознал, как глупо было предлагать кофе вампиру. Но тот пришёл. Когда Джисон замер перед бариста, Минхо сделал заказ за него, а когда они сели за стол, смотрел на него так, будто тот был лучшим, что с ним когда-либо случалось. Почти как тромбоциты. Ну или что там для вампиров самое лучшее. Они поговорили о кулинарных курсах, о неспособности Минхо сварить рис, и Джисон смеялся. Он так смеялся, потому что каким бы невозмутимым Минхо ни выглядел, ему он казался ужасно забавным. — А ещё я буду для тебя готовить, — сказал Минхо под конец их свидания. — Я буду готовить для тебя каждый день, если ты станешь моим. Джисон боялся спросить. — Почему я? — С тобой мне кажется, будто я смотрю на солнце. Джисон не знал, что на это ответить, поэтому промолчал. Он допил кофе и позволил Минхо отвезти его домой. Пришлось его оставить без солнца ещё на месяц, пока Джисон не принял решение. Он всё ещё был трусом, поэтому понадобилось время, чтобы набраться храбрости и сказать: — Проводишь меня до дома? Можем пойти вместе, раз ты всё равно будешь следить за мной. Минхо не смутило то, что его уличили в слежке, потому что ему не было за это стыдно. И Джисону это в нём так нравилось. Несмотря на все его странности и преднамеренно неподобающее в некоторых случаях поведение, Минхо не пытался быть никем, кроме самого себя. — Если ты скажешь «да»… — Да. — Что? Ошарашить вампира было трудновато, но в тот момент Минхо застыл на месте. Наблюдая за тем, как его крутой, злой и страшный вампир-сталкер превращается в статую с багровыми глазами, Джисон рассмеялся. — Мой ответ, — сказал он, подходя так близко, что Минхо — сомнений не оставалось — никогда больше не сможет его отпустить, — да. Поднимаясь по винтовой лестнице, Джисон вспоминал их первый поцелуй. В тот момент он не испытывал волнения. Напротив, когда губы Минхо прижались к его собственным, он ощутил внутри небывалое спокойствие. Чувствуя всю жизнь себя будто разобранным, Джисон ощутил, как потерянные частички самого себя, которые он никак не мог собрать воедино, вдруг встали на место. Вот был он — и рядом был Минхо, и до скончания веков — что теперь не казалось достаточным сроком — они будут принадлежать друг другу. Ради себя и клана Джисон почувствовал себя смелым настолько, чтобы не смотреть вниз, достигнув площадки из металлической решётки. Галерея под весом тела скрипела, и он боялся, что та окончательно рухнет, но, когда осмелился сделать ещё шаг, ничего не случилось. Джисон сглотнул и вновь шагнул. Он так далеко зашёл. И мог довести начатое до конца. Не отрывая от стены ни руки, ни взгляда, он медленно продвигался к середине галереи. Джисон преодолел половину расстояния, когда скрип металла подсказал, что он там теперь не один. А возможно, никогда один и не был. Заставив себя обернуться, он встретился с багровыми глазами и обнажёнными клыками. Сдержать сорвавшегося с губ всхлипа не удалось. Вампир был ему незнаком, а значит, принадлежал клану Хонджуна. Он не мог вспомнить имена, названные Чонином, или те, что называл Феликс, и понять, кто перед ним, но это было и не важно. Тот в любом случае был в состоянии его убить. — З-здрасте. Джисон понятия не имел, почему вампир тут прятался, но интересоваться этим не собирался. — Назад, — зашипел вампир, по-видимому, ничуть не страшась шаткого состояния галереи, потому что сделал угрожающий шаг ему навстречу. Никогда ещё Джисону не хотелось послушаться приказа, как в этот момент. Но, увы. Сжимая в кулаке серебряную цепочку, он поднял обе руки. — Я правда не хочу с тобой драться, но мне придётся! Красный затопил глаза вампира, стоило Джисону приблизиться. — Назад! — Сам назад! Он мог быть храбрым. И он был так близок. Рычаг, удерживающий концы верёвок, находился прямо у плеча вампира. — Поверь, человек, ты не хочешь со мной драться. Джисон не мог с этим не согласиться, но и отступать не собирался. А потому сделал ещё шаг. — Буду очень признателен, если ты меня не убьёшь. В ответ раздалось лишь шипение, тело вампира сжалось, словно пружина. Прежде чем тот успел атаковать, Джисон прыгнул вперёд. Ему удалось увернуться от руки вампира, пальцы ухватились за рычаг. Но ещё до того, как он смог за него потянуть, под ногами раздался ужасающий скрип. В панике Джисон пошатнулся — пол под ним начал проваливаться. Он едва успел отдёрнуть ногу, чтобы та не ухнула в дыру в ржавом полу, и отпрянул. Последним, что он почувствовал, ударившись о перила, была резкая боль в спине, а затем — внезапное ощущение пустоты, когда те обломились. Бледная рука потянулась к нему, но её когти прорезали ткань рубашки, так и не сумев ухватить. Джисон не смог сдержать смех, вырвавшийся из него во время падения. Может быть, так всё и должно было закончиться. Он упал.