Зверь внутри

— Тебе не кажется, что Чан-хён в последнее время ведёт себя странно? — тянет Джисон, подцепив палочками жареный кусок свинины и ловко отправив его в рот. Минхо, занятый жаркой этого самого мяса, щипцами переворачивает несколько кусков, чтобы они не сгорели, после чего поднимает вопросительный взгляд на младшего. Прокрутив в голове все моменты с лидером за несколько прошедших дней, он не припоминает ничего необычного. Поэтому уверенно отвечает: — Нет. — Ну конечно, ты с ним не находишься все двадцать четыре на семь, чтобы заметить изменения! — в этот раз Джисон щедро зачерпывает рис из миски, от чего его щёки мило надуваются, как у хомяка. Минхо закатывает глаза. — Тогда просвети меня в странностях нашего старого австралийского волка, — не отставая от Джисона, он выбирает свинину побольше и, завернув её в лист салата, запихивает в рот. Мясной сок капает на язык, напоминая, что они пришли в барбекю-ресторан сразу после танцевальной практики; уставшее тело приятно ноет после физической нагрузки, а желудок урчит, требуя закинуть в себя еду. — Например, он стал ходить в общежитие в одежде. То есть прямо в майке и шортах! Разве это не странно? — Немного? — он призадумался. Обычно Бан Чан любил косплеить «Адама и Еву» и в общежитии не носил одежды (как и все в 3RACHA), поэтому то, что он прикрывает своё тело одеждой, — необычно. С другой стороны, разве предпочтения с возрастом не меняются? — Может, он мёрзнет? Последние дни прохладно. — Все эти годы непогода его не смущала… — Возраст берёт своё, и кости мёрзнут. Хан не выглядит убеждённым его аргументом, но не спорит. Съев ещё один кусок мяса, он продолжает: — Хорошо, хён, а что ты скажешь на то, что он снова заперся в студии? Минхо моргает. — Ничего не скажу, он постоянно так делает, — Минхо, кажется, перестаёт понимать Джисона и то, куда тот всё ведёт. Бан Чан — известный трудоголик с хронической бессонницей, который борется с ней через написание песен. Он поступал так всё время, что они были знакомы, к чему они все привыкли и не обращали внимания. — Делал, — поправляет его Джисон. — После твоей «воспитательной» беседы с ним, Чан-хён не оставался ночевать в студии, но недавно снова начал. Сегодня он выгнал нас с Чанбин-хёном. Сказал, что хочет поработать над какой-то песней, которая всё никак ему не даётся, от чего ему нужны тишина и покой. Минхо правда лично разговаривал с Чаном в одну из таких ночей, когда тот допоздна сидел над очередным треком. Он попросил лишь больше заботиться о себе и не заставлять других волноваться, чтобы Чанбин не срывался посреди ночи в компанию забрать его, чтобы Джисон и Феликс не подходили к Минхо просить поговорить с их лидером. Чан в ту ночь казался маленьким и виноватым, словно нашкодивший щенок, которого отчитывает хозяин. На следующий день он извинился перед всеми и пообещал больше думать о себе. Так он стал уходить вовремя вместе с Чанбином и Джисоном, а не засиживаться допоздна, делать перерывы на обед и пытаться спать ночью. Возможно, Бан Чан взялся за старое. Всё-таки старые привычки отмирают долго. Но стоит ли волноваться из-за единичного случая? — В чём конкретно проблема? Ты сам продюсер, Сон-и, должен знать, что иногда нужно одиночество. Тем более таким, как Чанни-хён. — Да, знаю. Но это не первый раз. Где-то месяц назад он сказал нам то же самое: есть песня, ничего не получается, нужно поработать и бла-бла-бла. Только он так и не вернулся в общагу ночевать. Утром мы нашли его на диване в студии, выглядел он ужасно замученным, словно совсем не ложился спать. Когда мы предложили помочь с песней, он отказался. Сказал, что ему ничего не понравилось, и он удалил её полностью. И так уже несколько месяцев, если что. Скорее всего, сегодня он тоже не вернётся. Это уже любопытно. Значит, Бан Чан снова не спит по ночам, занимаясь работой. Однако всё ещё не очень понятно, что во всём этом Джисон считает необычным. Заметив вопрос в глазах своего хёна, Джисон поясняет: — Что, если Чан-хён с кем-то встречается? Минхо мысленно радуется, что они на время забывают о еде, иначе он бы точно подавился чем-нибудь. Он моргает. Ещё раз. И ещё. Бан Чан и встречается с кем-то? Звучит дико, а представить — и того невозможно. Что уж говорить о том, чтобы столь абсурдная мысль в принципе могла прийти в голову. — И с чего ты это взял? — Ну, — задумчиво тянет Джисон, постукивая тыльной стороной палочек по подбородку. — Работа над песней может быть только предлогом, чтобы у нас не возникло вопросов, а сам он в это время тайно встречается с кем-нибудь. Не факт же, что он всю ночь проводит в студии. Тем более мы так ни разу не видели эту злосчастную песню. А одежда… ну, может ли он таким образом скрывать следы? Засосы там… У Минхо от смущения загорелись уши. Не то чтобы они ни разу не обсуждали личную жизнь, но обычно во время этих разговоров в каждом из них было либо по две банки пива, либо почти целая бутылка соджу. На трезвую говорить о подобном неловко. О своём любовном и даже сексуальном опыте открыто говорили их австралийцы, будучи более раскрепощёнными в этом плане. Минхо в такие моменты любил отмалчиваться, да и сказать ему было нечего — его опыт ограничивался несколькими поцелуями ещё до периода трейни. Во время стажировки было не до этого, а после дебюта их ограничили договором и пунктом на запрет отношений. Пусть срок действия запрета уже истёк и заводить отношения более не воспрещалось, в группе все старались и дальше его соблюдать. Каждый имел свои на то причины: кто-то хотел сосредоточиться на карьере, кто-то — банально не нашёл подходящего партнёра. Минхо был из вторых. Сложно, будучи айдолом, да ещё и геем, завести отношения, которые не повлияют пагубно на репутацию группы, поэтому Минхо упорно старался примкнуть к первой группе и сосредоточиться на танцах. Бан Чан, казалось, не входил ни в ту, ни в другую категорию, а был в обеих сразу. Ранее у него были отношения, от которых он полностью отказался в пользу группы, которую собирал своими собственными руками, преодолев множество трудностей как до дебюта, так и после него, работая на пределе своих возможностей и бессонных ночей в студии. Он лучше всех знал, как отношения могут легко разрушить всё, что строилось годами, поэтому сложно представить Чана, бегающего на тайные свидания. — Не думаю, — менее уверенно отвечает Минхо. — Я скорее поверю, что Ким Сынмин скрывает от нас девушку, чем Бан Чан. Но ради твоего душевного спокойствия, Ханни, я поговорю с ним. — Спасибо, хён, — благодарит Джисон, скрывая улыбку за стаканом колы. — Только осторожно, хорошо? Он в последнее время не в настроении, видимо, сказывается стресс от подготовки к камбэку. Когда мы все вместе на групповых практиках, он ещё сдерживается, но наедине с 3RACHA иногда срывается. Ему бы спать больше, только когда он нас слушал? Минхо понимающе кивает. Да, Бан Чан почти никогда не слушал их, когда дело касалось его самого, а не группы. В этом был весь их лидер. Закончили ужин они, когда на улице совсем стемнело, только на горизонте небо горело светло-синим цветом. Ресторан находился рядом с компанией, в пяти минутах ходьбы, но возвращаться туда Минхо и Джисон не стали, вызвав такси ко входу в заведение и давая возможность их стаффу тоже отдохнуть от плотного графика. Они достаточно взрослые, чтобы добраться до общежития самостоятельно. — Хён, ты точно не поедешь? — интересуется Джисон, когда машина останавливается рядом с ними. — Позже. Сначала загляну поговорить с Чанни-хёном в студии, как обещал. В компанию Минхо возвращается один, по дороге обдумывая всё ранее сказанное Джисоном. Сейчас, когда ему указали на изменения в поведении Чана, он начал припоминать некоторые моменты. Конечно, он не знал про одежду и возобновившиеся ночёвки в студии, однако всплыло пару воспоминаний, как Чан отвечал грубо, а сегодня весь день казался напряжённым. Виноваты ли в этом отношения, о которых говорил Джисон? Есть ли они вообще? Минхо думал, что, когда встречаешься с кем-то, то чувствуешь лёгкость и счастье, а не напряжение и раздражение. Или во всём виноват эпитет «тайные» отношения, которые априори подразумевают стресс? Минхо старается не зацикливаться на этом, собираясь спросить Бан Чана в лоб и услышать всё из его уст, а не строить теории за спиной. В такой час в фойе и на этажах компании стоит тишина: не шастают сотрудники и стажёры, из каждой комнаты для практик не доносится музыка, даже свет не везде горит. Минхо не первый раз так поздно в компании, — они группой частенько могут засиживаться до глубокой ночи, — но сегодня он совершенно один. Пусть его нельзя назвать трусом, тревога мерзкими щупальцами пробирается под футболку. Дурное предчувствие скручивает низ живота, мелкие волоски на руках и шее встают дыбом. Что-то не так, но Минхо не может сказать, что именно. Возле закрытой двери в студию Чана тревога только усиливается, все его инстинкты кричат, что нужно брать ноги в руки и бежать. Спасать свою жизнь. Он всеми силами старается игнорировать скользкий страх в своём желудке, который змеёй извивается, тыкаясь в мягкие стенки кишечника. Ему нечего бояться: за дверью никого нет, кроме Бан Чана, сгорбленного над экраном компьютера в попытках написать упомянутую Ханом песню. Если она, конечно, есть. Минхо не хочет думать, что их лидер сейчас не один, а с какой-нибудь девушкой. Даже если посторонних не пускают в компанию. Вдруг кто-то из стаффа? Бан Чан — любитель девушек постарше. Как бы то ни было, его сопровождало не волнение перед трудным разговором, а откровенный страх, и Минхо прекрасно осознаёт это. Ощущение, словно он оказывается один на один перед хищником, готовым вцепиться острыми зубами ему в горло и разорвать его, вкушая солёную и горячую кровь Минхо, лишить жизни. Минхо поднимает кулак и громко стучит. Чем скорее он разберётся с этим, тем быстрее перестанут дрожать ладони и колени. Увидеть Чана, чтобы почувствовать себя в безопасности. Однако ответа нет, из студии не доносится ни звука. Ручка не поддаётся, дверь заперта на замок. Минхо решает, что Чан пошёл домой. Или на «тайное свидание», которое не выходит из его головы, за что (не) спасибо Джисону. Но в небольшой щели между дверью и полом видна полоска света, поэтому Минхо стучит ещё раз. В студии точно кто-то есть. Не может Бан Чан, у которого в крови бежит ответственность, оставить свет включённым. Возможно, он просто уснул. Минхо делает пару глубоких вдохов и выдохов, понадеявшись, что столь примитивные действия помогут контролировать страх, перерастающий в настоящую панику. После очередного стука, когда Минхо уже тянется к карману с телефоном, чтобы позвонить Чану, из-за двери слышится грохот. Приглушённый из-за звукоизоляции, но отчётливый. Щёлкает замок, и дверь отворяется, открывая взгляду Минхо Чана. Лидер выглядит хуже, чем после танцевальной практики, когда Минхо видел его в последний раз. Взгляд Чана дикий, волосы всклокоченные. И то иррациональное ощущение опасности, преследовавшее Минхо до сих пор, исходит от Чана. Он неосознанно делает небольшой шаг назад, словно хочет увеличить расстояние между собой и угрозой. Бан Чан — угроза, от которой следует поскорее сделать ноги. У Минхо внутри диссонанс: с одной стороны — Бан Чан опасен, с другой — это их лидер, в обществе которого всегда все чувствуют себя комфортно и безопасно, под защитой. Во время практики всё было как обычно, и не очень понятно, какие изменения успевают произойти за пару часов, пока они ужинают с Джисоном. — Лино-я, что-то случилось? — в голосе Чана нет привычных ему ноток заботы и беспокойства, только напряжение и… злоба? — Да, я хотел поговорить, — Минхо с трудом размыкает губы; слова, срывающиеся с них, звучат неуверенно, испуганно. Он сожалеет, что не уехал вместе с Ханом домой и не оставил этот разговор до лучшего времени. Или хотя бы до завтра. — Это срочное? Да. Нет. Минхо не знает. Если бы обстановка не ощущалась столь угрожающей, он с уверенностью ответил бы «да», ведь состояние их лидера — важно. Но сейчас хочется сказать «нет», раскланяться в извинениях и сбежать. Он вновь пытается взять себя в руки. Это всего лишь Чан. — Лино-я, это что-то важное? — голос Чана вырывает его из мыслей. Минхо моргает, встречаясь взглядом со своим хёном. Теперь он отчётливо видит: он — добыча. Глаза Чана тёмные, без единого проблеска света, который они обычно излучают. Словно другой человек. Незнакомец. Чужак. — Если нет, то уходи. — А если важное? — Минхо старается звучать так же, как он звучит всегда — чуть дерзко и надменно. Сам он далёк от обычного состояния, но маска спокойствия и самообладания, которую он носит на постоянной основе, трещит по швам, и остаётся только всеми силами держать её, чтобы не развалилась окончательно. — То тоже уходи. Мы можем поговорить завтра, — Бан Чан тянет дверь за ручку, собираясь закрыть её, но Минхо ловко подставляет ладонь, не позволяя Чану скрыться от него. — А если не может подождать до завтра? — он давит, несмотря на оцепенение в каждой клеточке своего тела. Его сковывают оковы страха, через которые он пробивается. Сейчас он хочет казаться чересчур смелым, хотя бы в собственных глазах, и взять ситуацию в свои руки. Но пока чувствует себя придурком, который лезет на рожон. — Тогда свяжись с одним из менеджеров-хёнов, ты же не маленький, Ли Минхо! — Чан явно злится: его голос становится выше, глаза сверкают яростью, которая полностью направлена на Минхо. — Х-хён, это… — остатки самообладания окончательно покидают тело Минхо, его трясёт от страха, рука сползает с края двери и безвольно повисает вдоль тела. Будь у него чуть больше контроля над своими конечностями, он бы уже бежал по коридору в сторону выхода. — Блять, заткнись! Заткнись и убирайся нахуй! Я же сказал, что не хочу с тобой разговаривать! — Чан полностью теряет самообладание, выплёвывая ядовитые слова прямо в лицо Минхо. Чан меняется, его черты лица искажаются, становятся жёстче. Пугающе. Минхо давится воздухом, когда замечает из-под искривлённых полных губ острые клыки и жёлтые глаза. Яркие. Горящие. Пугающие. Хлопает дверь, громко бьёт Минхо по ушам. Как по сигналу, колени подкашиваются, и он валится на пол и, перебирая ногами, отползает к стене, ударяясь о неё спиной. Минхо сжимается, прикрывая рот ладонями. Из широко распахнутых от ужаса глаз брызжут слёзы, обжигающе горячие на холодных щеках. Минхо смутно помнит, как добирается до общежития. Все воспоминания, начиная с разговора с Бан Чаном, покрываются туманной дымкой, что бывает с ним, когда выпивает лишнюю бутылку соджу. Мысленно он хвалит себя, что вызвал такси и в состоянии шока не пошёл домой пешком. Той ночью Минхо плохо спит. Как только он закрывает глаза, под веками вспыхивают картины злого Чана, его выступающих клыков над верхней губой и золотистых глаз. Он старается списать видения на своё разыгравшееся воображение в обстановке, когда каждый его мускул застывает от страха. Это точно воображение. Не реальность. Его опьянённый страхом мозг играет с ним шутку. Вот и всё. Но объяснить странное, агрессивное поведение их лидера у Минхо никак не получается. Бывало, что Чан сердился на них, вёл себя грубо, а иногда даже кричал, но то были времена перед дебютом — шесть лет назад. За последние годы Бан Чан научился находить подход к своим мемберам спокойно и без криков. Но вчера в компании он был сам не свой и никаким объяснениям не поддавался. Он долго крутится в постели, то откидывая одеяло в сторону, то накрываясь с головой. Отключается Минхо только под утро, когда за окном светает. Сон без сновидений, что, признаться честно, радует его — он и без них эмоционально вымотан. — Лино-хён, вставай! Мы опоздаем! — разбудили его громкие стук и крики Феликса из-за двери. Минхо открывает глаза, ощущая боль и воспаление от недостатка сна и усталости. Не видя себя, он уверен, что белки покрасневшие, а веки припухшие. Рука тянется к тумбочке возле кровати в поисках телефона: ему необходимо знать, сколько времени и почему его будит Феликс, а не будильник. Экран остаётся чёрным, сколько Минхо ни нажимает на кнопку блокировки. Похоже, у него не хватило вчера сил поставить телефон на зарядку, и он разрядился в ноль. Откопав в рюкзаке зарядник и подключив к нему телефон, чтобы за время сборов накопилось хоть несколько процентов, Минхо пошёл в ванную, мечтая умыть опухшее лицо прохладной водой. В зеркало он не смотрел. Быстро собравшись, Минхо выполз из комнаты полностью готовым. На кухне за быстрым завтраком сидели макнэ-лайн, попивая кофе (и чай) с печеньем, которое, видимо, вчера испёк Феликс. — Доброе утро, хён, — с улыбкой до ушей пропел Феликс, пододвигая чашку с кофе и тарелку с печеньем поближе к Минхо. — У Сынмина сегодня хорошее настроение, поэтому он заварил тебе кофе, — со стороны послышались недовольные звуки Ким Сынмина. — Ты сегодня поздно встал, что-то случилось? Минхо покачал головой. — Всё хорошо, телефон ночью сел, — он сделал глоток обжигающей горькой жидкости, медленно приводящей его в состояние живого человека. — Спасибо, Сынмина-а. Сегодня у всей группы плотное расписание, за что Минхо был благодарен. Он чувствовал себя дерьмово, настроение находилось ниже плинтуса, а мысли продолжали кружиться вокруг Бан Чана. Существует выражение «утро вечера мудренее». Минхо с наступлением утра мудрее не стал, не найдя ответа ни на один вопрос, крутившийся в его воспалённом разуме всю ночь. Но волновал его сейчас страх. Страх встретиться с Бан Чаном лицом к лицу. Страх, что он сорвётся на других участников. Они заканчивают завтрак как раз вовремя — пищит электронный замок на входной двери, и в комнату заходит менеджер. Машина ждёт внизу, пора отправляться. Их день начинается, как бы сильно Минхо ни боялся. В машине он сидит тихо, натянув на голову капюшон и вставив в уши наушники. Мелодичная песня тихо льётся — не раздражает и не успокаивает, — вытесняя шум в голове. Младшие, замечая его состояние, лишний раз не трогают, о чём-то разговаривая друг с другом. Скорее всего, обсуждают расписание на текущий день. Чан выглядит и ведёт себя нормально, улыбается и шутит с другими участниками и неловко смотрит в сторону Минхо. Сам Минхо на него не смотрит. Ему всё ещё страшно, поэтому на каждые попытки лидера приблизиться к Минхо с явной целью — поговорить — он неосознанно отступает на несколько шагов назад или хватается за ближайшего мембера в поисках защиты. Между ними висит напряжение, тяжёлое и вязкое, которое можно потрогать рукой, и, разумеется, другие участники замечают это, однако тактично молчат. Обычно Чанбин выступает в роли посредника между поссорившимися, только текущую ситуацию он не знает, оттого и молчит. Но это не значит, что он не попытается узнать. Происходит всё так, как предсказывал Минхо. Во время перерыва на обед, когда стафф принёс им всем коробки с едой из доставки и все разбрелись по разным углам, 3RACHA начала действовать. Чанбин ушёл за Чаном, а Джисон плюхнулся рядом с Минхо, чуть не разлив свой кофе. — Что произошло между тобой и Чан-хёном? — первое, что спрашивает Хан, не давая Минхо даже засунуть первую порцию риса в рот. — Вы поговорили вчера? Минхо абсолютно точно не хочет вспоминать вчерашний вечер. — Он послал меня нахуй и закрыл перед моим носом дверь. Если это называется разговором, то да, мы поговорили. Лицо Джисона комично вытягивается, глаза расширяются от удивления, и сейчас он как никогда похож на белку или хомяка. Он бы посмеялся, не будь ситуация столь не располагающей к веселью. Хан какое-то время молчит, не находя слов, которые можно сказать. И правда, что тут скажешь? — Это… на него не похоже. Минхо заметил. Теперь Чан официально получает статус «странный». И пугающий. Минхо не решается рассказать Хану, что он чувствовал вчера, находясь рядом с их лидером. Он даже не уверен, что в состоянии описать словами и правильно донести до младшего, — да что уж говорить, — он не уверен в том, что видел. — Ты же попробуешь поговорить с ним снова? Или, если хочешь, это сделаю я, или Бинни-хён, или Феликс. Или вообще кто угодно. — Спасибо, Сон-и, я ценю это, но всё в порядке. Думаю, мы с Чанни-хёном взрослые люди, чтобы решить это недоразумение самостоятельно. В теории Минхо ни в чём не виноват, и вся ответственность лежит на Чане. Однако именно он избегает разговора, но утешает себя тем, что просто не готов и ждёт подходящего момента. Опасно обсуждать это перед детьми, мало ли Бан Чан снова взорвётся, а обсуждения наедине… пугают его. Чан выглядел так, словно ещё чуть-чуть, и набросится на него. И оставлять всё как есть нельзя, — между ними напряжение, которое можно ножом резать. У Минхо пухнет голова от мыслей и тяжесть в груди от волнения. Утешение, что в расписании осталась танцевальная практика, где он полностью посвятит себя танцам. Они на протяжении всей жизни спасают Минхо от самого себя, от внутренних демонов. Он танцует, отдавая себя музыке. Взгляд не отрывается от отражения в зеркале, досконально проверяя каждое микродвижение, постановку руки и ноги. Иногда он пробегается по другим участникам, проверяя их. И упорно игнорирует Бан Чана. Не хочется от одного взгляда потерять всё то хрупкое самообладание, что он выстроил. После практики он падает на пол, жадно хватая ртом воздух. Пот стекает по лбу и вискам, а также с кончиков волос. Он мокрый насквозь, каждая мышца в теле звенит от напряжения, и, скорее всего, завтра у него будет болеть всё. Он привык. Так лучше. Так правильно. То будет завтра, а пока он хочет принять душ и съесть чего-нибудь. А потом завалиться в постель и уснуть. Бессонная ночь сказывается на нём головной болью и вновь воспалившимися глазами. Отдышавшись, Минхо поднимается и плетётся к дивану, где горой навалены их вещи, откапывая свой рюкзак. Душ в общежитии лучше, чем в компании, но его кожа слишком липкая от пота. И от него точно воняет за километр. Поэтому он со всеми собирается в душевые, когда его ловит Чан — не прикасается и не подходит близко, выдерживает приличное расстояние, останавливая только тоном своего голоса. — Лино-я, мы можем поговорить? Весь шум, создаваемый до этого момента другими участниками, моментально затихает. Все ждут его ответа. Как будто у Минхо есть выбор, и он может ответить «нет». — Мы можем сделать это после душа? Лицо и фигура Чана после слов Минхо расслабляются, напряжение немного рассеивается. — Хорошо, я буду ждать тебя в студии. Он подхватывает свои вещи поудобнее и идёт в сторону лестницы, когда его окликает Чанбин: — Хён, ты не пойдёшь в душ? — Я приму ванну в общаге! — Чан даже не останавливается, бросая ответ на ходу. Его фигура скрывается за дверью. Минхо кривится. Мерзко. Неужели Чану не хочется хотя бы сполоснуться и переодеться в чистую одежду? Он ушёл в студию, значит, проведёт там какое-то время. Может быть час, а может — все пять. И сидеть всё это время липким и мокрым… теперь Минхо уверен на двести процентов, что Бан Чан странный. По крайней мере, ранее он не был неряхой. Минхо проводит в душевой больше времени, чем требуется. Он не спеша наносит на волосы шампунь, кончиками пальцев массируя кожу головы. Дважды. Затем кондиционер для волос. Десять минут постоять, потупить в стену под приятными горячими струями воды, завороженно наблюдая за бегущими по кафельной плитке каплями. Он тянул время как мог, тщательно вытираясь полотенцем и медленно одеваясь в чистую и сухую одежду. Живот неприятно скрутило от голода, что дало Минхо ещё несколько минут форы перед неизбежной встречей. Практика закончилась рано, и вечер только вступал в свои права, но столовая в компании уже закрыта — сотрудникам тоже нужно отдыхать. Минхо подумывал спуститься на первый этаж, где разместились пара кафе, однако решил ограничиться едой из автомата, чтобы не портить аппетит. В планах было приготовить сегодня ужин самостоятельно, посвятить себя готовке и успокоить расшалившиеся за два дня нервы. Перед уходом Минхо попросил Феликса достать стейки из морозилки. Как раз к его возвращению они успеют растаять. В автомате он берёт пару энергетических батончиков и бутылок воды — для себя и для Чана. Даже с разногласиями, Минхо слишком хорошо знает своего лидера, и если он прав, то Чан в своей студии уже засел за работу над каким-нибудь очередным новым треком. Без еды и сна. Типичный Бан Чан, который пока не научился до конца заботиться о самом себе. На этаже со студией 3RACHA темно, как вчера. Но атмосфера другая. Обычная. Минхо не чувствует давящего страха и опасности, его конечности не немеют, а к горлу не подступает ком. Единственное, что сопровождает его сегодня, — волнение. Он стучит в дверь, и та моментально открывается. В студии горит свет, компьютер включён, и на мониторе Минхо замечает открытую вкладку с программой. Конечно же, Чан работает. Но это обычный Бан Чан. Без жуткого выражения на лице и жёлтых глаз. Чан закрывает за ним дверь и неловко топчется на месте, словно боится сделать лишнее движение и спугнуть Минхо. Несмотря на свои широкие плечи, Бан Чан будто уменьшился в два раза. Он выглядит виноватым, как нашкодивший щенок перед своим хозяином, который вот-вот начнёт его ругать за непослушание. Минхо не будет. И не собирался. Он прилагает силы, чтобы контролировать своё тело и не сбежать отсюда. Ему не хочется говорить, и он здесь только потому, что он ответственный взрослый. Двадцатипятилетний мужчина, который умеет решать возникающие трудности. Даже если эти трудности — его хён. Незаметно Минхо делает глубокий вдох и выдох. Всё пока не так страшно. Оставив бутылку воды и батончик на рабочем столе Чана, Минхо занимает место на кожаном диване у стены, положив вещи рядом с вещами Чана. Он правда старается вести себя максимально естественно, непринуждённо шурша целлофановой упаковкой, и надеясь, что Чан не заметит дрожь его пальцев. Тот всё ещё напряжённо стоит возле двери, не решаясь сесть на стул. Или на диван рядом с Минхо. — Хён, сядь уже куда-нибудь, — бросает Минхо и откусывает большой кусочек от батончика, занимая рот. Разговор должен начать Чан, они оба знают это. Бан Чан наконец-то отмирает, делает неуверенные шаги к своему рабочему месту и осторожно садится на край стула. Он опустил голову, скрывая лицо за козырьком бейсболки, нервно теребит рукава толстовки, натянутые по самые кончики пальцев. Он какое-то время молчит, видимо, пытается подобрать слова, и Минхо его не торопит. Он прекрасно знает, как иногда нужно время. — Лино-я. Спасибо, что согласился поговорить. И что пришёл, — голос тихий и глухой, вынуждающий напрячь слух, чтобы разобрать слова. — То, что произошло вчера… Он сбивается, а Минхо невольно вздрагивает. Им обоим тяжело: подобрать слова и принять их. — Я был не в себе, мне очень жаль, что я был груб с тобой и накричал на тебя! — выпаливает Чан, склоняясь в поклоне, почти грудью ложась на свои колени. — Мне правда очень-очень жаль. Прошу тебя, прости меня! Минхо молчит. Его взгляд зацепился за узор на бейсболке Чана. Он думает. Думает о том, что извинений мало. Точнее, они — не то, что нужно Минхо. Он не обижается по-настоящему на Бан Чана, прекрасно понимая: даже если для него не свойственно злиться, это не значит, что он не может. Ли Минхо хотелось объяснений причин подобного поведения. Что именно заставило Чана сорваться и накричать? Страх? Стресс? Отчаяние? Нужна причина, чтобы решить проблему и не допустить повторений в будущем. — Не извиняйся, я не злюсь, — после небольшого молчания начинает Минхо; он говорит медленно, тщательно подбирая слова. — Бан Чан, ты же понимаешь, что можешь прийти ко мне, если вдруг что-то случится? Если нужна помощь или совет. Или просто, чтобы кто-то выслушал. Ну, если не хочешь говорить со мной, то всегда можешь прийти к кому-либо другому. К Чанбину, Феликсу, например. Мы называем их детьми, но все уже достаточно взрослые и ответственные, чтобы помочь. Позволь теперь нам позаботиться о тебе. — Да, я знаю. Спасибо, Лино-я, — голос Чана дрожит. Он закрывает лицо ладонями, но по дрожащим плечам Минхо догадывается, что его лидер плачет. Он даёт ему возможность спокойно поплакать и выпустить накопившиеся эмоции. Глаза Минхо тоже щиплет от подступающих слёз, отчего он быстро моргает, прогоняя подступающую влагу. Идеальнее возможности поплакать не будет, однако он всё равно сдерживается. Когда всхлипы Чана замолкают, Минхо продолжает: — Чанни-хён, я хочу знать, что случилось вчера. Возможно, я не самый лучший слушатель, поэтому я не буду давить на тебя и заставлять. Расскажешь, когда будешь готов. Чан кивает, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Я хочу рассказать, Лино-я, но я боюсь, что ты не поверишь в то, что я скажу. — Ты всё-таки внебрачный сын JYP? — Минхо склоняет голову на бок. Лицо Чана на мгновение удивлённо вытягивается, пока полные губы не растягиваются в улыбке и с них не срывается тихий смех. — Не думаю, я слишком сильно похож на своих австралийских родителей. — Тогда, может быть, ты с кем-то встречаешься? — следующий вопрос слетает с губ быстрее, чем Минхо успевает его обработать. По сути, он вчера хотел об этом поговорить, тогда почему бы не обсудить сейчас, раз у них такой личный разговор. В этот раз момент удивления Бан Чана длится дольше, и Минхо решает пояснить: — Я вчера хотел поговорить об этом. У Хан Джисона есть подозрения, что ты скрываешь от нас девушку, поэтому ведёшь себя странно. Я пообещал ему разузнать всё, но вчера произошло… то, что произошло. — Ещё раз извини меня, — тень пробегает по лицу Чана, он всё ещё сожалеет о случившемся. — Успокой Джисона, я ни с кем не встречаюсь. С чего он вообще это взял? — Ты иногда не ночуешь в общаге, ведёшь себя странно и перестал ходить без майки — последнее особенно беспокоит. Он считает, что ты так скрываешь… следы. Но раз ты ни с кем не встречаешься, то больше нет вещей, в которые я бы не поверил. Лицо Чана снова изменилось, приобрело болезненное и печальное выражение. — Даже если я скажу, что превращаюсь в волка?