Зверь внутри

Минхо устал. Концерт недавно закончился, и единственное, что они успели сделать, — переодеться и сесть в машину. Дорога до отеля кажется безумно длинной, так что в какой-то момент Минхо всем своим весом ложится на сидящего рядом Чанбина, который даже бровью не ведёт, продолжая прокручивать ленту в социальных сетях. Минхо тоже нужно достать телефон и проверить уведомления, но лень лишний раз шевелиться. Прикрыв глаза, он смотрит в окно на сверкающие неоновым светом пейзажи Токио. Вот бы иметь больше свободного времени и пройтись по этим переполненным людьми улочкам, заглянуть в маленькие ресторанчики и попробовать вкусной еды. Но это невозможно. Группа вылетает в Корею завтра ранним утром, поэтому сегодняшний вечер предназначен только для горячего душа и хорошего сна. Минхо прикрывает веки полностью, ощущая лёгкую щекотку от прикосновения длинных ресниц к коже, когда телефон вибрирует в кармане куртки. Один раз. Ещё один. И ещё. Кто-то очень настойчиво спамит ему сообщениями, и Минхо раздражённо вздыхает, резко доставая телефон. Бан Чан. Один взгляд на имя отправителя, и в желудке всё переворачивается. Хотя, может быть, от голода? Выпрямившись, Минхо садится ровно, отчего получает вопросительный взгляд от Чанбина. Он умело игнорирует донсэна, сосредоточившись на прокрутке сообщений от Чана. Тот приглашал на ужин. Это что, сегодня за праздник такой? Минхо сдерживает рвущийся из груди крик. Конечно, он мог бы выпустить его и перепугать спящих Джисона и Хёнджина, но Чанбин рядом продолжает смотреть слишком проницательно-понимающе, словно у Минхо на лбу бегущая строка с надписью «самый счастливый человек — ему написал краш». Конечно, он отвечает согласием, но выпрашивает немного времени, чтобы принять душ и переодеться в более удобную одежду — всё-таки на концерте он выложился по полной, и одежду после нужно выжимать — настолько сильно Минхо вспотел. В лифте отеля едут вместе, и Минхо ловит взгляд Чана в одном из зеркал. Он снова плывёт. Кажется ненормальным, как сильно этот человек влияет на него, что подгибаются колени, а кончики ушей горят красным (хорошо, что капюшон толстовки скрывает смущение). Как только за Минхо закрывается дверь его номера, он судорожно срывает с себя грязную одежду и бегает по небольшому помещению в поисках свежей и чистой. Горячая вода расслабляет, снимая узлы и боль в плечах, а также смывая липкий налёт пота на коже. Он старается не затягивать, но при этом сделать всё тщательно — дважды помыв голову шампунем, смывая слой лака для волос, и пройтись мочалкой по всем местам. Складывается ощущение, что он собирается на свидание с хёном. Что, конечно же, не так. Просто ужин. Они частенько ужинали вместе в номерах отеля, в этом нет ничего особенного. Кроме, может быть, того, что между ними летают искры напряжения, а у Минхо бабочки в животе от близости Бан Чана. Но это нюансы. Он сушит волосы и мажет лицо кремом, рассматривая своё отражение в зеркале. В мозгу свербит мысль уложить волосы и подвести глаза карандашом, но Минхо срубает столь абсурдные идеи на корню. Это не свидание, какой смысл прихорашиваться? С другой стороны, его тело вибрирует от предвкушения. Конечно, Минхо не надумал себе лишнего и не построил облачных замков, которые развалятся от небольшого порыва ветра. Больше волновали подробности полнолуния и некоторых вещей, обсуждение которых Чан обещал ему. На выходе из номера Минхо краем глаза улавливает движение сбоку. Резко повернув голову, он встречается с большими испуганными глазами Хёнджина. Тот выглядит так, словно его спалили на месте преступления, что оказалось почти правдой, поскольку дверь, возле которой Хван тусовался, вела в номер совсем другого человека. Минхо гаденько ухмыляется, пока с лица Хёнджина сходит вся краска. Он так бледнеет, что кажется, вот-вот плюхнется в обморок. — Лино-хён, ты меня не видел, я тебя не видел, — прочистив горло, Хёнджин смотрит с такой мольбой в глазах, что аж жалко становится. Минхо неопределённо пожимает плечом. О них с Чаном уже столько слухов ходит как среди участников, так и стаффа с фанатами, поэтому абсолютно похуй, видел ли кто-нибудь, как он заходил на ночь в номер Чана или нет. К тому же, это всё ещё самая обычная вещь в мире — совместный ужин, и как вообще можно увидеть в этом что-то большее — Минхо не очень понятно. Он игнорирует Хёнджина, запирая свой номер и двигаясь по коридору в сторону нужного ему. Чан открывает после первого стука, впуская внутрь с довольной улыбкой. Он тоже успел принять душ, смыв макияж и укладку — теперь его волосы крупными кудрями падали на лоб и уши. На нём майка и шорты, чтобы, видимо, не смущать Минхо, который, если честно, очень за них благодарен, поскольку невозможно сосредоточиться, когда перед глазами обнажённый торс Чана. В комнате пахнет едой — контейнеры в фольге стоят на небольшом столике возле стены, за который оба садятся на небольшом, но разумном расстоянии друг от друга. Минхо отмечает, что Чан постарался и заказал то, что нравится младшему (и даже любимый пудинг, который так и не получилось попробовать вчера). — Ты разговаривал в коридоре с Хёнджином? — спрашивает Чан, подцепляя ногтями край пластиковой крышки. — Ага, он как партизан пытался проникнуть в номер Ёнбокки, — разорвав упаковку и разделив палочки, Минхо подцепляет ими кусок жареного мяса, отправляя в рот и тщательно пережёвывая. Он жмурится и стонет от удовольствия, наполняющего его вкусным соком сочного мяса с яркими нотками специй. — Ты слышал нас? — Да, обострённые органы чувств. Минхо понимающе кивает, даже если и представить себе не может, каково это — иметь острый слух как у зверя. Ему не хочется говорить про Феликса и Хёнджина, поэтому Минхо быстро меняет тему. — Как прошло полнолуние? Я помню, что ты сказал утром про довольного волка, но хотелось бы узнать подробности. Чан смачивает горло бутилированной водой без газа, после чего коротко рассказывает, как Танака-сан привёз его в пригородный район, где стоят дома в традиционном стиле. У одного из них оказался обширный огороженный участок с садом, в котором Чан перевоплотился вместе с волками чужой стаи. — Я впервые чувствовал себя так неловко, — он почёсывает рукой затылок, отчего кудри распушились ещё больше. — Танака-сан сказал, что это нормально. Всё же они — не моя стая. Но со временем мы привыкли друг к другу, поэтому остаток ночи прошёл хорошо. Волк впервые сытый и довольный. Минхо слушает внимательно, параллельно наслаждаясь пудингом. — Также Танака-сан дал мне несколько советов и адрес знакомой стаи в Сеуле. Посоветовал обратиться к ним, чтобы узнать все нюансы и больше не попадать на охотников. — Отлично. Наконец-то хорошие новости. Минхо даже не верится, что проблемы постепенно разрешаются. Возможно, с оборотнем Бан Чаном можно будет жить как обычно. Однако остаётся последний момент, который стоит разъяснить, но Минхо колеблется, покусывая выступающими передними зубами нижнюю губу. Любопытство сожрёт живьём, если он просто не задаст один волнующий вопрос, только всё равно страшно. Страшно узнать ответ. Страшно услышать правду. Что если оно не то, чем кажется? Он набирает в лёгкие побольше воздуха, пока от волнения пульс стучит в висках, а кончики пальцев немеют — настолько холодными становятся его руки. — Хён, Танака-сан сказал, что я… я твоя «пара». Что это значит? Никаких вопросов в лоб, как обычно. Да и в целом Минхо чувствует себя сейчас Хёнджином, готовым показательно схватиться за сердце или свалиться в обморок. Чан не выглядит удивлённым вопросом, — скорее всего, он ожидал его, — но скулы темнеют от наплыва крови к ним. — Мой волк выбрал тебя в качестве своей пары. Ты ведь знаешь про волков и их союзы на всю жизнь? Я понимаю, что звучит дико, и люди живут долго и счастливо только в сказках, поэтому обещаю, что твоей жизни это никак не коснётся. — То есть, я не принуждаю тебя, Минхо-я, становиться нашим партнёром или что-то в этом роде, — Чан затараторил, скрывая нервозность в голосе быстрой речью. — Знаешь, я не против, — Минхо не узнаёт свой голос, настолько тихим тот становится, однако в повисшей тишине комнаты звучит чересчур громко. — То есть… я думал об этом, и вряд ли мы умрём в один день, но почему нет? Только мне интересно, — есть ещё момент, который он не обдумывал, но он возник спонтанно прямо сейчас. — Я понял, что чувствует твой волк. Но что чувствует Чанни-хён? Он впивается испытывающим взглядом в лицо старшего, словно под микроскопом рассматривая каждую чёрточку, чтобы сразу же заметить изменения в мимике. Его сердце гулко стучит в горле, отдаваясь болезненной пульсацией в висках. От ответа Бан Чана зависел вектор их отношений, поскольку Минхо, в отличие от Чана, эгоист, который любит получать всё или ничего. Бан Чан нужен ему полностью, — с головы до пят, — и волчья, и человеческая его стороны. Но несмотря на это, если вдруг человек-Чан не чувствует того же к нему, то Минхо отступит. Несколько дней (а может, и недель) потопит себя в горе разбитого сердца, склеит осколки пластырем и продолжит жить, подбирая новые подходы к неловкости вокруг хёна. Чан молчит несколько секунд, но Минхо кажется, что проходят часы. Слишком долго. Слишком быстро. Понятие времени искажается, и он словно наблюдает за происходящим со стороны, будто извращенец, подглядывающий в окна первого этажа. Сердце падает в желудок, когда губы Чана растягивает мягкая улыбка. — Я написал тебе песню о любви, Минхо-я. Как ты думаешь, что я чувствую? У Минхо звенит в ушах. Песня о любви? Та самая песня, которую он дал ему тогда послушать в студии? Кожу на щеках запекло румянцем, он поднял ладони, чтобы скрыть в них покрасневшее от смущения лицо. — Не может быть, — он на грани истерики, где от счастья хочется плакать и смеяться одновременно. А ещё спрятаться в безопасности своего номера, укутываясь с головой под одеяло. И в то же время тело вибрирует от желания прыгнуть к Чану в объятия и покрыть лицо поцелуями. Тёплые ладони ложатся на его, и, применив чуть силы, опускают, обнажая самую мякоть чувствительной души Ли Минхо. Он уверен, что его лицо в данный момент — открытая книга, в которой Бан Чан прочитает абсолютно всё: мысли, чувства, эмоции. — Может, — на полных губах всё так же играет улыбка, пока большие пальцы вырисовывают круги на острых костяшках. — Или ты думаешь, что я могу оставаться равнодушным рядом с таким красивым парнем как ты, Минхо-я? Милый и сексуальный, заслуживающий всех звёзд на небе, а не только пару песен. Минхо прыскает от смеха. Довольно волнительный момент, когда его краш отвечает взаимностью, но все слова звучат так по-детски нелепо. Боже, в этом весь Бан Чан. — Эй, почему ты смеёшься? — он не выглядит обиженным реакцией Минхо, словно ожидал от него нечто подобное. — Песни о любви у тебя получается писать лучше, чем произносить речь, — Минхо тоже улыбается, высвобождая ладони из чужого захвата и удобно устраивая на гладких щеках Чана. Тот прикрывает глаза, неосознанно толкаясь в одну из ладоней, словно большой щенок, наслаждающийся лаской от хозяина. Мило. А ведь до этого милыми он считал только своих котов. Минхо немного сдавливает ладони, отчего щёки Чана сдвигаются, а губы выступают вперёд, отчего его вид становится обиженно-надутым, будто у ребёнка отобрали конфету. — Если ты хочешь меня поцеловать, Минхо-я, просто сделай это уже, — из-за неудобного положения его губы забавно дёргаются, а звук выходит из них слегка сплющенный и неразборчивый, но Минхо понимает каждое слово, густо краснея на предложение. Конечно, хочет. Ему дали зелёный свет, и он просто обязан вогнать педаль газа в пол и рвануть на всех парах с места в карьер. Однако прикосновение к чужим губам было мягкое, едва уловимое. Он коротко прижимается к ним, чтобы тут же отстраниться, отпуская чужое лицо. Последний раз Минхо целовался слишком давно, чтобы воспоминания оставались яркой и неразмытой дымкой времени, оттого он не уверен в себе и в своих способностях, поэтому поцелуй был целомудренный, но не менее интимный. Бабочки устраивают сальсу в животе, судорожно ударяясь о мягкие стены кишечника, вызывая приятную щекотку. Чан никак не комментирует недо-поцелуй, только глаза счастливо блестят, словно ему достаточно того, что Минхо может предложить. — Мило, — Чан произносит это в самые губы Минхо, когда склоняется и втягивает в более серьёзный поцелуй. Чужие плюшевые губы настойчиво давят, немного двигаясь по форме губ Минхо, прежде чем скользкий язык толкается в щель и врезается в выступающие кроличьи зубы Минхо. Тот вздрагивает в попытке отодвинуться, но длинные пальцы зарываются в волосы на затылке, перекрывая все пути отступления. Минхо сдаётся быстро, судорожно выдохнув в рот Чана и пропустив его глубже. Поцелуй со вкусом жареного мяса и сливочного пудинга, сладко-острый с большим соусом языка и слюны. Минхо медленно тонул в ощущениях, задыхаясь от нехватки кислорода — воздух в комнате густой и тяжёлый, так что сделать полноценный вздох кажется целым испытанием. Тело вибрирует от горячей влажности языка Чана; острый кончик гладит шершавую поверхность, гуляет по немного кривым зубам и мягким щекам. Волна приятных мурашек бежит вдоль позвоночника от лёгкого массажа короткими ногтями кожи головы. Приятно. Настолько, что глухой стон вырывается из груди, растворяясь во рту Чана. Минхо хватается за его обнажённые бёдра, впиваясь своими ногтями в выступающий рельеф мышц, — спасательный круг, который не даёт окончательно потеряться в ошеломляющем головокружении. Он не помнит свои предыдущие поцелуи, но уверен, что ни один не был так хорош, как этот. Чан творил с ним что-то невероятное, и дело далеко не в технике, а скорее в крохотной навязчивой мысли, свербящей в мозгах в районе затылка, что целует его именно Бан Чан. Его губы саднит и покалывает, когда Чан отрывается от них, но не уходит далеко, а целует уголок губ, спускаясь лёгкими, как крылья мотылька, поцелуями по контуру челюсти на чувствительную шею. Минхо откидывает голову, открывая больше своей медовой кожи; тяжёлое дыхание сотрясает грудь от каждого жадного глотка разгорячённого воздуха в номере. Чан вылизывает ему шею, прикусывая зубами пульсирующую жилку. Тёплая волна собирается в животе, и Минхо готов простить все следы, которыми Чан покроет его тело. Одна ладонь всё так же на затылке, почёсывая Минхо, словно большого кота, пока другая опустилась на изгиб талии, мягко сжимая бок. Минхо тоже решается запустить руку в растрёпанные кудри, притягивая голову Чана поближе к шее; вторая ладонь скользит чуть выше под кромку шорт, пальцы сжимаются и разжимаются, как лапы у кота, которого гладят по голове. Боже, если Чан волк, то Минхо — самый настоящий кот. С каждым касанием становится мало, и хочется больше, ближе, сильнее. Поэтому, не сговариваясь, они перемещаются на кровать Чана, запинаясь о край и громко шлёпаясь в мягкий матрас и пуховое одеяло. Губы снова разбиваются друг о друга, руки шарят по телам, стискивая в пальцах ткань футболок. Оторваться на пару мгновений, чтобы стянуть верх и пафосно швырнуть в угол комнаты мешающую одежду. От контакта кожа к коже переворачивается желудок, и тяжесть возбуждения скапливается в паху. Прикосновения напрямую нравятся Минхо больше, отчего его ладони бродят по крепкому телу Чана, исследуя каждый изгиб и рельеф. Он прикасался к нему до этого, но в силу обстоятельств ощущения другие — острые. К рукам подключаются губы, и Чан откидывает голову на подушку, позволяя Минхо ласкать себя. А тот расходится не на шутку, кусая и царапая бледную кожу — у Чана высокая регенерация, и краснеющие следы исчезнут очень быстро, что, с одной стороны, обидно, с другой же — можно не сдерживать себя, оставляя отметины на шее и груди. Минхо слышит судорожный вздох Чана, когда подушечка его указательного пальца щекочет один из тёмных сосков. Он быстро теребит его, после царапает коротким ногтем, замечая мелкую дрожь в теле своего старшего. Скрутив выступающий комочек, Минхо широко лижет другой шершавым языком, при этом неотрывно пялясь на разбитое лицо Чана: закрытые глаза, красные скулы, приоткрытые полные губы — настолько горячий и развратный, что хочется проверить предел. Обхватив сосок губами, Минхо пару мгновений посасывает, прежде чем резко укусить — не сильно, но ощутимо. Чан вскрикивает, открывая глаза и встречаясь с бесстыдным взглядом Минхо. — О, кто-то хочет поиграть? Минхо не успевает ответить, когда Чан резко переворачивает их, оказываясь сверху между широко расставленных ног Минхо. Губы снова в плену чужих, пока собственные руки Минхо обвивают широкую шею, вынуждая Чана почти лечь на тело младшего. Широкие ладони гуляют вверх-вниз по плюшевым бёдрам, сжимая и пощипывая пальцами. — Кажется, сейчас это лишнее, — Чан подцепляет резинку на шортах Минхо, после чего отпускает — та звонко шлёпается о мягкую кожу на животе, выбивая тихий стон из порозовевших губ. — Не против, если я сниму их? Минхо крутит головой и приподнимает бёдра, помогая Чану стянуть с себя шорты вместе с нижним бельём. Стыдливый румянец подступает к щекам и шее, и Минхо вскидывает руки в желании прикрыться, но Чан ловит его запястья. Взгляд меняется, становится восхищённо-возбуждённым, отчего бабочки в животе Минхо снова оживают. — Такой красивый. Минхо неосознанно закатывает глаза. — Ты сумасшедший, хён. — Ничего подобного, я просто влюблён, — горячий шёпот в самые губы, а после — новый поцелуй. Минхо с рвением отвечает, цепляясь пальцами за широкие плечи. Ему жизненно необходимо держаться за Чана, словно вся их близость — иллюзия или сладкий сон, которые растворятся в любую секунду, оставляя Минхо с кислым привкусом на корне языка и дохлыми бабочками в животе. Цепочкой поцелуев Чан спускается по шее и груди к подрагивающему от возбуждения животу. Открытый рот с влажными горячими губами вызывает новую волну приятной дрожи в бёдрах. Язык скользит по тонкой белёсой полоске шрама Минхо на животе, и тот прогибается в пояснице, преследуя яркое ощущение. — Как интересно, — мурлычет Чан, с нежностью обводя полоску шрама подушечкой большого пальца. — У тебя шрам с той же стороны, что у меня. Действительно интересно. Чан задерживается на нём снова, оставляя поцелуи вновь и вновь, будто это самая красивая вещь в мире, а не уродство, которое Минхо всеми силами старается скрыть. Цепочка поцелуев сползает критически низко, касаясь чувствительных тазобедренных косточек и складки бедра. Минхо ощущает дыхание Чана, опаляющее его твёрдый член, истекающий предэякулятом на жёсткие волосы на лобке. Пальцы на ногах скручиваются от предвкушения жаркой волны, однако Чан проходит мимо, приоткрытыми губами проводя дорожку по мягкой внутренней стороне бедра. — Хён, либо отсоси уже у меня, либо давай взаимно подрочим друг другу. Чан хихикает, оставляя укус на чувствительной коже. — Как романтично, детка. — Ну уж извини, — начинает заводиться от нетерпения Минхо, приподнимаясь на локтях и встречаясь с потемневшими глазами Чана, в которых плясали весёлые чертята. — Я почти не спал прошлой ночью, — (из-за тебя, между прочим,) — а днём отсидел на хреновой куче интервью и отыграл трёхчасовой концерт, ты правда думаешь, что я не усну в процессе? Возможно, ты мог бы меня хорошенько трахнуть, но не думаю, что у тебя где-то здесь завалялись смазка и презервативы, а отправлять тебя в ближайший круглосуточный за ними слишком жестоко даже для меня. Губы Минхо неосознанно надуваются, пока брови сходятся на переносице, образуя мягкую складку. Чана, похоже, раздражённая тирада только больше развеселила. — На самом деле, у меня в чемодане всегда запрятан тюбик лубриканта, — Чан невинно отводит взгляд, круговыми движениями ладоней вырисовывая узоры на толстых бёдрах Минхо. Минхо удивлённо вскидывает бровь, пока Чан поднимается с постели, — он отмечает про себя, что от потерянного тепла чужого тела становится слишком некомфортно, — и идёт к чемодану в углу комнаты. Он возвращается через несколько мгновений с маленьким тюбиком и вновь удобно размещается между ног Минхо. — Дрочить скользкий и влажный член приятней, чем сухой, — Минхо более чем согласен с ним. Смазка — лучшее, что было придумано человечеством для секса. Чан выливает немного прозрачной вязкой жидкости на свою ладонь и пару секунд держит, видимо, согревая. От влажного прикосновения чужой руки к его эрекции у Минхо вздрагивают бёдра; он дёргает ногами, зажимая бока старшего острыми коленками, но не мешая тому двигаться. Дрочат ему медленно и тягуче, покручивая запястьем и распределяя смазку по всей длине члена, вынуждая Минхо схватиться за подушку над головой, чтобы заземлиться. Последний раз к нему прикасались слишком давно, и он позабыл, как и с поцелуями, что это приятней, чем собственный кулак. Пружина возбуждения под пупком закручивается быстрее, чем хотелось бы. Минхо, потерянный в острых ощущениях и головокружении, мечтает, чтобы момент длился как можно дольше, а лучше — вечность. Близость Чана пьянящая, обжигающе горячая, как кровь, разносящая удовольствие в каждую клеточку тела. Он почти скулит, закусывая нижнюю губу, когда чужой член ложится поверх его. Минхо приоткрывает мокрые глаза, пытаясь сфокусировать плывущий взгляд на хёне. Член Чана чуть больше его, с крупной розовой головкой и раздувшимся основанием. Стоп, что?! Минхо удивлённо моргает, и Чан поясняет, замечая шок на его лице: — Кхм, это узел. После обращения произошли некоторые… изменения, да… если это проблема, то скажи… Бурая краска растекается по его скулам, и он смущённо тупит взгляд в сторону. Для Минхо это не проблема. Пусть и с трудом, но он смог принять сей факт, что Чан не совсем человек, и больше эта мысль так сильно не пугала, как раньше. — Всё в порядке, — Минхо тянет свою ладонь, накрывая оба их члена; обхватить полностью не получается, длины его пальцев попросту не хватает, но Чан помогает ему, обхватывая своей ладонью с другой стороны. Они оба синхронно стонут от приятных ощущений. Кончики пальцев покалывает от чужой твёрдости под ними, а от контакта с рукой Чана электрический импульс бежит по позвоночнику вверх, чтобы резко плюхнуться вниз и скрутить желудок приятной истомой. Совместная дрочка оказалась ещё приятней. Они стараются держать единый темп, поглаживая длину и прислушиваясь к реакции другого. Чан шумно дышит через нос, зажмурив глаза и прикусив нижнюю губу; линия плеч напряжена, а кубики пресса стали чётче выделяться от частых вздохов. Минхо же почти дерёт наволочку ногтями, не отрывая взгляда от нависающей над ним фигуры Чана. У него от напряжения болят бёдра, а от новой волны удовольствия скручиваются пальцы на ногах. Стоны и тяжёлое дыхание наполняют комнату, смешиваясь с шелестом простыней и хлюпанием смазки. Они постепенно ускоряют темп, когда грань оргазма маячит на горизонте так близко, что достаточно протянуть руку, и полетишь в пропасть удовольствия. Минхо кончает первым, откинув голову назад и прогнувшись в пояснице. В ушах звон крови, а перед глазами цветные круги, — настолько яркий накрывает его оргазм. Он замедляет свою ладонь на их членах, почти полностью останавливаясь, но Чану это не мешает: он продолжает дрочить им, теперь в качестве дополнительной смазки используя сперму Минхо. Сдавленное рычание вырывается из его груди, когда он кончает, пачкая семенем руку и мягкий живот Минхо. Тот подрагивает от чувствительности и пережитого удовольствия, жадными глотками хватая пропахший похотью воздух. Чан низко склоняется над ним — грудь ходит ходуном, пока он пытается отдышаться. Искривлённое лицо расслабляется, и Чан открывает глаза, чем на мгновение пугает Минхо. Дикие. Животные. Жёлтые. Глаза Чана горят широкой золотистой радужкой. — Хён, твои глаза… Чан вздрагивает, видимо, понимая, о чём говорит Минхо. Он накрывает их чистой ладонью, пряча от младшего и пытаясь отступить назад. Сбежать. — Извини, такое иногда случается, — истерический смешок срывается с губ. — Напугал тебя, да? Нет. Точно нет. Минхо обхватывает запястье Чана ладонью и отводит руку в сторону; черты лица старшего стали слишком резкими, со звериными глазами и выступившими над верхней губой клыками. — Я же сказал, что всё в порядке, джагия, — он тянет Чана на себя, вынуждая лечь сверху. Их лица оказываются в паре сантиметров друг от друга, и Минхо поддаётся вперёд, втягивая в нежный поцелуй. Он не боится острых зубов, кончиком языка скользит по ним, чтобы после толкнуться глубже в рот. Чан расслабляется, отвечая на поцелуй. Они некоторое время целуются, пока Минхо не отрывается от пухлых губ и недовольно произносит: — Фу, твоя сперма засохла. Чан хихикает, оставляя ещё одно лёгкое прикосновение губ к кончику носа, после чего тянет Минхо в ванную комнату. Они залезают в душевую, быстро споласкиваясь и возвращаясь в спальню. С разбега Чан запрыгивает на кровать и широко раскидывает руки в стороны, приглашая в объятия. Минхо показушно-недовольно закатывает глаза, но забирается в постель, удобно устраиваясь в кольце крепких и сильных рук. Тело Чана горячее, и Минхо пользуется этим, согревая свои холодные конечности о мягкую кожу. Чан даже не морщится, прижимая ближе к себе и потираясь щекой о волосы. Он выглядит таким довольным, что Минхо давит желание почесать того за ушком. Они лежат молча, наслаждаясь интимной близостью. Еда забытая стоит на столе, но никто из них не думает встать, чтобы убрать остатки. Минхо комфортно и спокойно, но небольшое напряжение повисает в воздухе. — Минхо-я, ты уверен, что всё нормально? Я о том, что парень-оборотень явно не лучший вариант для отношений? Губы Минхо вытягиваются в удивлённое «о». Так они теперь встречаются? А всего-то нужно было совместно подрочить? — Что именно, по твоему мнению, меня должно смущать? Что ты человек-волк? Или что ты парень? Как ты знаешь, меня не волнует ни то, ни другое. Про первое я сказал тебе только что, пока мы трахались, а второе тебе известно уже давно. Минхо не стал скрывать себя перед группой. Чану о своей любви к мужчинам он рассказал почти сразу, когда они ещё в преддебюте жили в одной комнате. Они много разговаривали тогда, делились переживаниями и просто выслушивали друг друга. Минхо казалось, что столь важную деталь его жизни Бан Чан как лидер должен знать. И Чан принял быстро и легко, что дало Минхо небольшое внутреннее спокойствие — иметь такого человека на своей стороне ободряюще приятно. К тому же Чан обещал ему, что никаких проблем с остальными не возникнет, и Минхо верил ему. Не мог иначе. После, когда некоторые трудности были преодолены, а группа сплотилась до уровня семьи, Минхо рассказал остальным. Не всем сразу, конечно, но постепенно, ошарашивая по одному. Как и сказал Чан — всё прошло отлично. «Дети» словно догадывались, какой груз таскает на себе Минхо, отчего никто не выглядел по-настоящему удивлённым (кроме Джисона, который иногда не замечал совсем очевидных вещей под своим носом, но Минхо любил и ценил его таким). — А что на счёт тебя, хён? — взгляд глаза в глаза, когда Минхо поднимает голову, устраивая острый подбородок на груди Чана. — Не припоминаю за тобой рассказов о вселенской любви к членам и мужским задницам. Чан отводит взгляд, устремляя его в потолок на проскальзывающие тусклые полосы света фар от проезжающих под окнами машин. Он гладит обнажённое плечо Минхо немного шершавой рукой, отчего непроизвольная волна мурашек бежит по спине. Приятно. — А нечего было рассказывать. У меня нет опыта с парнями — ни романтического, ни сексуального, — но кое-кто, возможно, привлекал меня в этом плане, — его голос дрожит, словно он вспоминает что-то не самое приятное для себя, тень ложится в углы лица, и у Минхо замирает сердце. — Я презирал и ненавидел себя за это, считал грязным и уродливым. Ночами плакал в подушку, не понимая, что со мной не так, ведь засматриваться на других парней-стажёров — ненормально. Минхо слушал внимательно, впитывая каждое слово Чана, как губка. Несмотря на то, что тот делился однажды своим опытом с девушками, Минхо по себе знал: парни — это другое. У него были схожие чувства, когда впервые осознал, что девушки, какими бы они ни были красивыми и милыми, просто не привлекают. Не то. И слишком много пришлось сделать, чтобы принять себя и свою истинную сущность. Бан Чан не был гомофобом, Минхо прекрасно знал это, когда впервые оказался в объятиях старшего, и тихий шёпот в волосы «всё в порядке» дал понять, что тот не испытывает к нему ненависти и отвращения. Они оба прошли через внутреннюю гомофобию, Минхо более чем уверен в этом. — Когда ты понял, что это «нормально»? — Чан переводит взгляд с потолка на лицо Минхо, встречаясь взглядом, и младший понимает всё. Для этого не нужны слова, Чан в данный момент — самая настоящая открытая книга. — Когда самый красивый парень согласился стать участником моей группы.