Жемчужинки

      Крафтикорн.       Милая, нежная Крафтикорн. Даже если бы он захотел уйти — он бы не смог; если бы она прогнала его прочь — он бы на коленях приполз обратно.       Если бы она кричала, рвала и метала, била его в грудь и в конце дала хлесткую пощёчину — он бы молча подставил другую щеку, не возразив ни слова. Был бы кроток, словно ягненок, и послушен, как щенок — а разве можно было иначе?       Разве он мог поступить иначе, видя её каждый божий день? Видя её особые, неповторимые черты лица, мягкие и строгие одновременно: большие, словно кукольные распахнутые глаза и четкие скулы. Разве он мог поступить по-другому, видя, как недовольно поджимаются её губы, когда она сдвигает светлые брови к переносице, стоит ему в чем-то провиниться? «Прости. Я заглажу вину» — говорил он; «помоешь посуду, — обыденным, отстраненным тоном отвечала любимая, шурша очередным фантиком, — и вынеси мусор, пожалуйста. Ты ведь сделаешь это для меня, `Дэй?»       «Конечно, дорогая.»       Конечно, он сделает.       Конечно, как он может отказать?       Как, на что он мог променять её белоснежную фарфоровую кожу, аккуратную мордашку и вздернутые бровки? Его Крафти — его дорогая Крафти! — конечно, заслуживала только самого лучшего, самого утонченного и дорогого; а он, великий лидер, мог дать ей всего, что она хотела, и даже больше. И редкими, особыми вечерами, когда даже луна, казалось, сияла по-другому, нависал над ней властной тенью — что, впрочем, нежно окутывала своим мягким мраком, словно теплым тяжёлым одеялом; воздух в комнате был горячим, окна — зашторены, горели свечи, а они — близко, ближе, ещё ближе друг к другу — на одном кресле, на коленях, в обнимку, но в одежде — впрочем, расстегнутой и приспущенной до середины плеча. Волнительно, стыдно, и совершенно странно, каждый раз, как в первый; потерявший голову, опьяненный ароматом её сладких цветочных духов, смешавшихся с запахом тела, и чувством необычайной, но все такой же сдержанной вседозволенности, он все никак не мог оторваться от чужой шеи, зарываясь в неё носом, оглаживая затылок, плечи, точеный подбородок; была бы его воля, он бы оставил здесь сотни укусов, пометок — тонкая кожа манила, казалась самым сладким сливочно-карамельным десертом, такая нежная, такая бархатная; он ловил бы каждый её вздох, каждое поддрагивание и движение, чувствовал, как она хватается за него, а затем бы целовал чуть ниже основания шеи, рукой спускаясь на поясницу; и на следующее утро она, кожа, расцвела бы яркими пятнами, словно розами в снегу — но Крафтикорн пришлось бы носить шарфик, чтобы скрыть подобное творчество, чего ей делать совершенно не хотелось — и он держался. Вместо этого она приподнимала подбородок и смотрела на него, ожидая инициативы, неотрывно, сквозь полуприкрытые глаза и поддрагивающие ресницы. Поняв намек, он сам тянулся с поцелуем, который едва ли можно было назвать таковым: сухая, сдержанная встреча губами, до грани допустимого, до грани, за которой начинается откровенный разврат, противный и мерзкий, липкий и абсолютно бесстыжий; Крафтикорн для этого была слишком хороша, слишком нежна, слишком невинна и мила. Словно куколка — фарфор, лишённый эрогенных зон.       Он двигал рукой. Медленно. Нарочно. Никуда не торопился — впереди ещё целая ночь. Даже снизу вверх она умудрялась смотреть проницательно, с привычной каплей холодка, контрастного дыханию, отстраненности, словно её это не касалось абсолютно; но до того покорно, что это подстегивало похлеще любых других способов.       Он бы соврал, сказав, что милая, нежная Крафтикорн его не возбуждала. Своеобразно.       — ...Дорогая. Посмотри, как красиво тебе это жемчужное колье. Как оно прекрасно подчёркивает твою изящную шею, ключицы...       Она прикрыла глаза.       — Нет, нет, не закрывай. Я принесу зеркало, посмотри, как капли поблёскивают в свете свечей, посмотри, как ты невероятна.... тебе нравится, милая? Конечно. Стоило догадаться. Ты ведь такая сладкоежка; само собой, и заварной крем пришёлся бы тебе по вкусу. Верно?       Он мягко огладил рукой её щеку и заглянул в глаза — спокойные. Немного уставшие. Привычно отстраненные. Ожидающие, когда всё это закончится.       Верно. Конечно, верно.       Никто не знал её так, как он.       Даже она сама.       Лидер всегда знает лучше.