Забвение

В загробном мире существует строгая Иерархия — так называют древний орден, обеспечивающий существование призраков за счет подчинения внутренним законам, включая тот самый жесткий Диктум Мортуум, не позволяющий контактировать с Землями Плоти. В иные, гораздо более древние времена призракам позволялось существовать с родными и близкими, проникать в их мир, воздействовать на живых друзей и любимых… Пока все не разрушило христианство и некоторые другие монотеистические религии, и гонение со стороны священников, экзорцистов и инквизиторов не усложнило подобный контакт, со временем приводя к его полному запрету. Стигия — не единственная часть Земель Теней, но самая главная и организованная. Призраки здесь делились на Легионы в зависимости от причин своей смерти — так Лали, умершая насильственно, считается частью Мрачного Легиона, а Серафим, как тот, кто умер в момент помешательства, относился к Кающемуся, пусть и существовал также и Безмолвный Легион, к которому относились те, кто погиб в состоянии абсолютного отчаяния. К Легиону Попрошаек относили тех, кто умер при невыясненных и даже сверхъестественных обстоятельствах, к Изумрудному — от непредвиденных несчастных случаях, к Костяному — те, чьей причиной смерти стала болезнь и к Легиону Судьбы — те, кто расстался с жизнью по воле самой Судьбы, и часто они даже заранее знали, когда и как умрут. А ещё был… Железный Легион — те, кто умер от старости. Именно они чаще всего становились кем-то вроде старейшин, и в их число вошел… Христос Боголепович Плакса — дедушка Лали и Серафима. В мире мертвых существует ещё множество тонкостей — гильдии, распределяющие призраков по роду деятельности, или, например, ренегаты — главные бунтари, отказывающиеся соблюдать законы Иерархии, а ещё еретики — те, кто считал весь загробный мир не более, чем Чистилищем, и верил, что у них есть возможность попасть в Рай или Ад. В какой-то степени Лали и Серафима можно было бы отнести к ренегатам, если бы… не дед. Дед, который, к счастью, пока единственный прознал, что его внуки контактировали с Землями Плоти. Христос Боголеповоч ещё при жизни был человеком жесткой старой закалки и не чурался достать ремень в нужной ситуации, но… внучат своих любил. Таскал их на рыбалку, учил разбираться в машинах… И для него особой болью было то, что двое из трех попали в мир мертвых так рано — в живых осталась только средняя из чад Плакс. Адель. И конкретно Лали и Серафим сейчас получили от него негласный строгий выговор только потому… Что дед банально не хотел, чтобы эти двое понесли реальное наказание, полагающееся отступникам от Диктум Мортуума, перешедшим за Саван. Саваном называли ту пропасть между миром живых и миром мертвых, которая была незрима для первых и отделяла от них вторых. В некоторых местах Саван был особенно тонким, и именно в них было проще всего проникнуть в Земли Плоти — к таким местам относили кладбища или поле боя… или проклятые дома. И именно на своей излюбленной крыше дома на набережной Серафим и Лали вновь оказались, когда покинули Некрополь, где и… собственно, получали людей от деда. — Подожди-подожди, — хмурится Лали. — Я так ничего и не поняла… Ты с кем на контакт-то вышел? Ее саму Христос Боголоепович отругал за то, что она с завидной периодичностью показывалась сыну и, пусть и случайно, но все же подала знак мужу. Но с ее братом было… непонятнее. В прошлый их разговор Серафим явно был уверен, что его вскоре поглотит Тень, превращая в Спектра, а теперь речь шла о неком Глебе, и… Лали не слишком верилось, что о Голубине. — Ну не с Голубиным же, ну епт, Лаль, — ворчливо закатывает глаза Серафим. — Он бы меня, наверное, молитвой прогонял уже… Ну, или свою ненаглядную ведьму расчехлял… Он вполне осознанно игнорировал все, что было связано с его бывшим парнем, отношения с которым и привели в итоге к окончательному слому. Иногда внутри поднималось гадкое и едкое желание заявиться, пользуясь тем, что он незрим. Возможно, покошмарить его «жену любимую», которая, разумеется, ведьму из себя только строила, а на деле не осилила бы даже банальный приворот. Но вместе с тем… Андрюша вот все пел, мол, «Но есть у человека кое-что, и это выбор, выбор полюбить, выбор умереть». Это из «Отказываю небу», которую Серафим, на самом деле, всю жизнь и киннил. Глеб выбрал полюбить. Сам Серафим выбрал как раз умереть. Все логично, да? Выбор-то всегда есть, и нет ничего предрассудительного в том, что человек, заебавшись от не самых эмоционально стабильных отношений, ушел вообще в другое русло, к своей сраной эзотерической милфе. Хорошо, все-таки, иногда пограничником быть. Человек обосрался один раз, даже в самой мелочи — все, тебя как отрезало. Может, как раз вот это вот и подарило Серафиму лишние пару лет жизни. И в конце концов, как раз привело к тому, что он сейчас хотел сказать Лали? — Это другой Глеб. Ты бы ебать охуела, если бы увидела, мы буквально, блять, одинаковые. Особенно если в черное и в кожанки одеться. Короче, ты ушла, а я пошел в свое… типа убежище, а там он. Вены режет. И я не исключаю, что я одной встречей нарушил весь Диктум Мортуум сразу, но… Но таким взбудораженным и живым Лали могла видеть брата очень редко. На свадьбе ее, например. На знакомстве с Серафимом-младшим, во все те разы, когда у него еще хватало моральных сил посидеть с мелким, а его родителей сплавить в какой-нибудь ресторан, чтобы вдвоем побыли. Или чисто Лальку на маникюры-педикюры, красоту наводить, а они с Давидом собирались в весьма пиздатую команду нянек. А еще — каждый раз, когда Лалька его куда-нибудь вытаскивала, особенно если на природу — у Давида ведь и загородный дом имелся. Самого Деймура сплавляли на поработать, а Серафим, пользуясь отсутствием отца семейства, жарил шашлык, и они с Лали просто пиздели обо всем и ни о чем одновременно, не замечая времени. Потом был долгий период, когда Серафим шваркался даже на нее. Старался ебало на замке держать, очень, но оно лезло само — как в последнюю встречу на этой крыше. Но сейчас он… впервые за реально долгое время — сам и ластится. Обнимает, машинально растирая плечи, как если бы они были живыми, и все продолжает едва ли не щебетать: — Самый уссач — это то, что он как бы тоже Глеб, и как бы прям с биполяркой. Но я, просто типа… У меня прям ебать екнуло, понимаешь? Я не уверен, что он понял, что я прямо труп, хотя оказалось, что он мой фанат и мечтал про фиты со мной, так что точно знает, что я труп, но просто… Мне прям тепло было, понимаешь? И, в конце концов, проповедь деда о законах Диктум Мортуума ясно говорила, что ни к чему хорошему это не приведет. Но… Серафим все для себя решил. И, на самом деле, он хотел сейчас помочь и сестре, ведь именно поэтому и говорит: — Короче, я иду сегодня к нему снова. Я пообещал. А Лали… испытывает смешанные чувства на самом деле. С одной стороны… из нее лезет вот это вот всё… ответственное. Хочется сказать, что, если они с этим живым фанатом зайдут слишком далеко, Серафиму может быть… очень нехорошо. Ведь была ещё одна… дичь лютая у загробного мира — сломанные предметы в мире живых появлялись у мертвых в качестве артефактов, часто привязанных к ним эмоционально, но если им не хватало каких-то вещей… то их неугодных душ, нарушивших законы, могли сделать, блять, эти недостающие предметы, буквально выковав в Кузне. И это было даже страшнее Забвения, в котором ты просто переставал существовать — нет, гораздо хуже быть просто… все еще одушевленным предметом. Она очень боялась для Серафима такой участи — брат слишком много страдал и при жизни, и в посмертии. И, наверное, ей стоило бы сейчас об этом заговорить, стоило бы сказать, что их далеко не всегда сможет отмазывать дедушка, что это опасно… Но нет. Лали знает Серафима. Он прекрасно поймёт, что она за него переживает, но может решить, что его в новообретенном счастье не поняла она. А это было, блять, не так. Как раз она его отлично понимала, зная, что это такое… иметь того, за кого цепляешься в Землях Плоти, ощущая… что даже твое фантомное существование наполняется каким-никаким смыслом. И она была бы отвратительной сестрой, была бы просто не собой, если бы сейчас забухтела. Если бы завела вот эту шарманку про то, что им не удастся быть вместе, как ней удастся и ей с Давидом, и все в этом духе. У них… в смерти и так нет ни-че-го. Так зачем лишать любимого и самого лучшего брата… того, что дарит ему тепло и отдаляет от влияния Тени? Ведь разве лучше… стать Спектром?.. — А я, кажется, поняла, о ком ты говоришь, — мягко улыбается сестра, кладя голову ему на плечо. — «Три дня дождя», да? Я как-то оценивала его альбом «Байполар» у себя на канале вместе с другими новинками. Ещё тогда подумала, что стиль… на тебя очень похож в хорошем смысле. Знаешь, это звучит как… То, во что верит Легион Судьбы. Правда, они больше про смерть же пиздят, а я про Судьбу в целом хочу. Просто… а разве так бывает, чтобы вы, двое их ларца, встретились вот так и именно здесь? Кажись, я даже понимаю, почему он не смог осознать, что ты дух… Это все действительно судьбоносно звучит. Так же, как в свое время познакомились они с Давидом. — И ты… круто, что ты его спас, — продолжает Лали. — И особенно круто, что тебе… лучше. Сама она не уверена, что… могла бы быть такой же смелой, как Серафим. Просто заявиться к Давиду, воплощаясь при нем. Нет, в случае экстренной ситуации Лали бы и не раздумывала, но… Просто так себе позволить этого не может. Она понимает, почему Серафим плюет на Диктум Мортуум — она бы тоже наплевала, если бы могла. Единственное, чего она действительно боится… это пройти через Кузню и тогда больше никогда не увидеть мужа и сына. И… да, того, что Давид так и останется навеки несчастен — тоже. Но, блять… ведь совсем не было похоже, чтобы даже через год после трагедии он хотя бы начал восстанавливаться. Кажется, что… все наоборот. С прохождением времени ему становится только хуже и больнее, и… Лали в смятении. Лали в отчаянии. Лали… просто не знает, что ей делать, как быть и… где заканчиваются ее личные желания и начинается ее долг. — Вчера к Давиду заявлялась Оля, — вдруг помрачнев так, что улыбка разом спала с губ, как будто за веревочки дергать перестали… или как падал занавес на ее концертах, когда ей хотелось появиться перед публикой эффектно. — Она опять пыталась к нему клеиться, даже не понимая, что давит на больное. И она грубила моему сыну. Я не выдержала и… разбила кружку. Случайно. Вот, за что ругали меня. Серафим невольно больно многозначительно хмыкает. Окажись он на месте сестры, он бы, наверное, прямо там шею и свернул. Ну, или хотя бы глаза выцарапал бы. И ведь фишка в том, что сейчас речь была не про то, что, мол, «она же девочка». Не, нихуя. Лали, хоть и девочка-девочка и вообще принцесса, за своих могла и убить, не думая, это Серафим знал прекрасно. И сейчас он просто не может не поинтересоваться: — А ты как сдержалась-то?.. Ладно, сейчас не о том. Он ведь… Он Лальку тоже очень хорошо знает. По старшинству за ним шла Адель, но иногда казалось, что они с Лали должны были родиться двойняшками. Одна извилина на двоих же, буквально, блять. Но сейчас как будто… дело было гораздо сложнее, да? Похуй. Он сам себя даст перековать в какую-нибудь тумбочку, если не попиздится за счастье сестры еще немного. Неслучайно ведь мама всегда говорила, что если любимая Лалечка сделала какую-то глупость, значит ее подбил Сима. А сейчас речь точно идет о самой масштабной глупости в их посмертии, но при этом… Когда, блять, его идеи не выгорали-то? — Я никогда не понимал концепт Диктум Мортуума как такового, — начинает он издалека. — Типа это преподносится как благо для живых, все такое. Но типа, блять, я не понимаю, как вообще идея того, что кому-то может стать лучше, когда у него… ну, буквально, половину сердца и отодрали? Меня еще всегда убивало, что вот жизнь людей преподносится более ценной, чем жизнь животных, но при этом многие годами помнят своих кошечек-собачек-хомячков. И типа… а схуяли вообще должно стать лучше? Ты просто такой забудешь, что у тебя спиздили любовь всей жизни, и поскачешь дальше? Оно ведь так не работает. Хотел издалека, а получилось как обычно. И Серафим сейчас очень не хотел давить на сестру, но ведь… Она ж сама это понимает. По глазам это видно. — Я просто понимаю, что его пиздец как должно жрать вот это непонимание, типа придумывает мелкий или нет. А если не придумывает, то почему ты не приходишь к нему. А еще, блять, мы все еще говорим про Давида, который при малом и слезинки себе не позволит, а я тебе вот чисто как мужик отвечаю, что невозможность тупо прорыдаться возводит тебя в крайнюю степень ошизения. И типа… ему будет хуево, потому что тебя нет. И тебе будет хуево. Но ведь… А вот и предложение гениальной авантюры. — Никто не говорит о том, чтобы постоянно находиться в Землях Плоти, — резонно заявляет Серафим, — но ведь в Стигии проживает столько призраков, и какова гарантия, что именно нас вдруг чудесным образом поймают за руку, м? — И даже улыбается ведь. — Я просто хочу сказать, что… Я вот понял, что лучше один раз рискнуть и хуйнуть ебанный риск, чем всю «жизнь» думать о том, что вот мог, но не сделал. И… И вот тут — момент непередаваемого озарения. Ведь Серафим, вообще-то, кое-кого тоже очень внимательно слушал. Про рехаб. Про биполярку. Про альбом. И… — «Байполар» — это биполярка, блять! — аж подрывается Серафим в итоге. — Биполярка, бля-я-ять… С английским у него дела были восхитительны, да. — Он довольно известный, — усмехается Лали, качая головой. — Даже не знаю, как мимо тебя прошло. С Зиверт пел, и его даже Павел Воля нахваливал, когда она у него на интервью была. Она действительно шарила за всякие музыкальные новинки лучше брата — возможно, потому, что была младше на пять лет и при жизни много в интернете сидела, когда как Серафим мог на месяц-два вообще пропасть из виду и всех соцсетей. И это все действительно складывалось иронично — Лали ещё тогда знала, что некий Глеб Викторов, вокалист «Три Дня Дождя», в своих интервью про Мукку говорит. И теперь… заселился сюда — в их личный отель «Кортез» из «Американской истории ужасов»?.. А про Давида… Лали старалась не подавать виду, потому что страшно боялась спустись себя с цепи… знала же, что покажется один раз и остановиться просто… не сможет. И что тогда их ждёт? Давид запрется дома, чтобы только иметь возможность быть с ней — она это не просто чувствует, она это знает. А сын?.. Сын, который будет расти со знанием, что дома как бы живет мама, но она как бы… мертвая?.. Как это отразится на его психике?.. И все же… это все звучит слишком соблазнительно, слишком… по-темному. Но… — Иди, раз обещал, старшой, — вновь улыбается Лали. — Я… я тоже схожу. Присмотрю просто. В конце концов, такова она — ее призрачная рутина. Быть постоянно рядом с мужем, которому очень больно и плохо, и ей тоже больно и плохо — всем больно и плохо, потому что… год назад какой-то ублюдок решил, что властен над ее телом и жизнью. Но Лали все равно улыбается брату — старается это делать всегда. Сейчас, когда его впервые за годы, пусть и в посмертии, ждёт что-то хорошее… она будет улыбаться ему ярче любых звезд. А ведь его действительно ждут. В начале года Глеб выпустил очередной альбом, по весне частично откатал тур, и скоро должен начаться новый, а вокалист… просто спрятался от всех, блять. От членов группы, лейбла, менеджера, концертных агентов… И ведь изначально у этих пряток была цель — просто выпилиться, блять, в незнакомой квартире, о съеме которой никто не знает. Но теперь… Глеб так и не понял, что это было. Сначала принял за слишком прекрасный, но чудной сон, потом снова пытался вспомнить, когда и чем так закинулся, что аж… такие приятные галлюцинации поймал, которые точно не могли иметь ничего общего с отвратительной реальностью, а потом… бинты на запястьях увидел. Бинты, которые точно бы не повязал себе сам. И в голове он все гонял вот это… В программе двенадцати шагов их учили обращаться к Богу. Мол, опора на веру лучше помогает бороться с зависимостью. И Глеб даже… старался. Но потом, когда вступил в программу с нуля второй, третьей… возможно, даже четвертый?.. раз, то никакой веры так и не обрел. Но насколько может быть реален… загробный мир?.. И ведь он так параноидально, маниакально абсолютно… ждал. Ждал весь чертов день, просто чтобы убедиться, не сошел ли он с ума окончательно, не настигла ли его какая-нибудь чертова шизофрения, открывшаяся рандомно по какой-нибудь троюродной бабке, наслоенная на биполярное расстройство, или еще что… Потому что он точно себя добьет, если окажется настолько жалким, что даже от суицида сам себя отговаривал сладкими грезами о том, с кем так и не смог познакомиться прижизненно. И вот сейчас… он как раз сидел на кухне съемной квартиры, откуда не сделал ни шагу за прошедшие сутки. Бинты смачно припеклись к открытым порезам, и теперь, чтобы их не отодрать вместе с корочками болячек, приходилось щедро поливать марлю перекисью и… шипеть от боли. По белой тканью, насквозь пропитавшейся уже бурого оттенка запекшейся кровью, скрывалось настоящее… уродство. Полоски порезов были ровными, но местами пересекали друг друга почти крест на крест, и… Было неприятно. Глеб не включал в квартире ни телевизор, ни музыку. Сидел в тотальной давящей тишине под глухой стук капель октябрьского дождя за окном. Просто потому что… ждал. Пытался реагировать на каждый шорох, за целые сутки все больше убеждаясь, что… просто ошизел. И вот, когда от этой мысли становится особенно противно от самого себя, особенно больно… Викторов остаток марли на последних двух порезах дергает резко и без перекиси — просто так. Чтобы больно ещё и физически было. Болячки резко отрываются от годового мяса, раны начинают заново активно кровоточить, и… — Блять!.. — матерится он, плотно сжав зубы. — Твою мать, сука!.. — Бля, ну знаешь, меня по-всякому называли, но вот чтобы сукой… И вот так, на полуслове, Серафим, как и в тот раз, как ни в чем не бывало материализовавшийся посреди комнаты, и осекается. Картина перед ним предстала просто восхитительная — окровавленные бинты, почти закончившаяся перекись, дурачок этот, все шевеления которого за последние сутки явно свелись чисто к выходу из ванной… да и все, собственно. И руки. Нет, Серафим предполагал, конечно, что так будет, потому что сам вот так драл себе запястья до мяса. А еще ебанный пиздец — это кипятком полить. Чтобы вот это голое мясо и ошпарило пиздец, и все воспалилось аж до красноты. А это ему Серафим еще вчера все обработал. Себе-то бы хуй стал. — Ты дурак или да? — ворчит Плакса, подходя ближе и садясь рядом на стул, сразу потянувшись, чтобы посмотреть на эту шедеврокартину поближе. А он, блять, еще ведь реально подумал, что если все присохнет, так Глебу и полезно будет… — Ладно, или я дурак… И че вот с ним делать? По-хорошему бы, нарыть какие-нибудь космопоры, что ли. Адель ему раньше таскала еще какие-то мази, чтобы это все дело под огромными пластырями не присыхало нахуй. Но с перекисью и обычными бинтами в Землях Теней как будто бы проще, а космопоры и какой-нибудь пантенол или левомеколь? — Не, все-таки ты дурак, — подытоживает Серафим в итоге. — Три дня дождя, епта. Я ж тебе сказал, что приду, че сразу мои вчерашние старания запарывать-то? А сам реально сообразить не может. Типа вот сейчас он все вчерашние процедуры повторит, а Глеб опять все сдерет. И че тогда делать?.. — Как это… как… — нелепо лепечет тот, снова… слишком натурально ощущая, как его руку держит в своих… Серафим. — Я думал, что… Человеческий мозг не мог так быстро обработать и спокойно принять информацию — особенно если этот самый человек не верит в сверхъестественное. Глеб — тувинец, и на мифологию его народа сильное влияние оказал буддизм, да и сам он какое-то время жил в Китае, но… не уверовал ни во что, блять. Не верил… до этой встречи. Подобное осознать тяжело, да. Но теперь он так глупенько смотрит на то, как Серафим чертыхается, оглядывая вскрывшиеся из-за неаккуратности их хозяина порезы, и просто… вспоминает, как в последнюю встречу Плакса его обнимал, уговаривал жить и даже… губами вот так мимолетно касался… А он ведь на уговоры… пошел. Ведь… — Я знал… — бестолково шепчет Викторов, глядя на призрака весьма ошалело. — Вернее, нет… не знал, но я… верил?.. Или нет… Надеялся, блять, я… Я только поэтому ничего больше и не делал, я просто так хотел… тебя снова увидеть… — Типа потому, что я сказал, что еще приду? — немедленно цепляется Серафим. — И вот даже не потому, что я сказал, что мне будет очень не очень, если ты все-таки умрешь? Какой ты, оказывается, бездушный, Глеб Триднядождевич… Ворчал больше, разумеется. Потому что внутри все беспощадно плавилось от одной только мысли, как сильно его здесь ждали. Его вообще ведь… Сестры всегда ждали. Мама ждала. Немногочисленные друзья ждали. Но это — немного не то. А сейчас вот прям… Его по жизни было очень просто приручить. Типа просто внимания дать — и все, он уже поплыл, забирайте. Собственно, обратная ситуация как раз и стала одной из причин разрыва последних отношений… А сейчас Серафим реально откидывался просто вот от одного вот такого взгляда. — Я просто не могу долго в вашем мире быть. Типа для этого надо маны накопить, а у меня слишком беды с башкой, чтобы это прям часто делать. И плюс дед пиздов раздавал за то, что плохо себя веду. Остановило ли меня это? Нисколько. — И снова прямо… улыбается. А казалось-то, что навык этот атрофировался совсем. — Сказал же, что приду, ну. Че думал, я б наебал, что ли? А сам все на многострадальную руку косится. Идеи лучше Серафиму в голову категорически не приходили, потому что… Ни в жизни, блять, ни в посмертии не задумывался о том, чтобы с порезами помогать. Скорее наоборот — думал, как сделать так, чтобы больнее было и чтобы гарантированно шрамы остались, да желательно посмачнее. Адель вот в последние дни перед смертью вообще боялась даже на его руки смотреть — ее от многочисленных белых полосок аж корежило. Интересно… а кто в итоге, блять, его труп-то нашел?.. Нехорошо было бы, если мама или Адель. На них только-только свалились новости о Лали, а тут еще, блять… Пиздато было бы, если бы отец. Вот он точно заслуживал, чтобы на него свалилась такая… проблема, ведь именно проблемой он единственного сына, не оправдавшего никаких ожиданий, и считал. — Ныряй сюда, короче, — мягко предлагает Серафим в итоге, раскрывая руки для объятий. — Могу даже на коленочки. А пока я опять тут буду стараться, как не в себя, ты мне чего-нить расскажешь. Глеб смущается страшно. Когда он сам начал весь этот флирт, то был уверен, что страшно объебан, на деле же истекал кровью… нет, он и сейчас истекает, но… До него доходит осознание. Насколько все происходящее реально. Что перед ним буквально призрак его кумира, Серафима Мукки, который ещё и умудрился где-то выяснить его сценический псевдоним, пока отсутствовал, и… теперь уже второй раз за прошедшие два дня обрабатывает его искромсанные руки. И Глеб все еще… не против их флирта, блять. Серафим буквально был… его недостижимой мечтой даже до своей смерти. И именно, черт возьми, что… недостижимой. А сейчас… когда Викторов понимает все грани реальности, когда все же осознает, что не ошизел, не накидался и ничего ещё в этом духе, то… становилось так неловко. За себя. То есть… а он действительно ему понравился? Или… интересно, а он бы обратил на него внимание вообще… при жизни? Какие же глупые мысли. Особенно, если учесть, что думаются они в параллель с тем, как… его раненую руку буквально мурашит от чужих прохладных прикосновений. И теперь Глеб… так глупо подвисает: — Я… э-э, я не знаю… Не знаю, что могу рассказать… А сам всё же придвигается ближе. На колени лезть не собирается, но колдовать над собой позволяет охотно. — Я от всех тут спрятался типа, — внезапно продолжает он. — Ну, то есть… Вообще никто не знает, где я. Они хотят, чтобы я тур дальше катал, и я понимаю, что люди деньги заплатили, но… у меня настолько нет сил, что я боюсь, что опять на сцене хуйни натворю, и она опять меня в ребухе закроют. Не знаю… мне всегда казалось, что творчество — это моя жизнь, и даже в состоянии мании я умудрялся кайфовать, потому что был продуктивен в такие периоды, но… разрушителен. И сейчас… — он на мгновение замолкает, залипая на то, как пенится и шипит порозовевшая от контакта с кровью перекись. — Я не знаю, кто я, чего хочу и зачем нужен. Вот нахуя… нахуя мне среди живых оставаться-то?.. И так четко в этом внезапно серьезном вопросе между строк читается… Зачем ему мир живых, если Серафим — среди мертвых?.. И сам Плакса считывает это прекрасно. И вот тема с тем, что иногда, в чисто исключительных случаях, внутри просыпалось что-то ответственное, у них с Лали была общей. Но как же сложно было, блять, заткнуть голос совести, когда тебя аж кроет от осознания, что тебя так… Че, любят, что ли? Он очень старается себя застопорить даже чисто от мыслей. Во-первых, Серафим все еще мертв. У него температура ниже плюс двадцать пять, как говорится. А Глеб — все еще живой, все еще такой теплый, и… Во-вторых, блять, Плакса вот как никто другой был знаком с вопросом навязчивых гиперфиксаций. Сам страдал — пограничное «Favourite Person», человек, от которого буквально формируется настоящая зависимость. В его случае ФП был первый Глеб, и эти отношения буквально вытеснили все. Отсюда же — параноидальная тревога, что он исчезнет, истерики, если показалось, что ему уделили чуть меньше внимания… Собственно, делся. Биполярщики в мании тоже склонны к подобному. И даже если игнорировать сменяющиеся фазы, то этот Глеб его буквально не знал. Понятия не имел, сколько дерьма и боли кроется внутри, каким иногда совершенно невыносимым умел быть Серафим. И образ, который он показывал на публике, все-таки отличался от реального подобия человека, которым он был при жизни. Это все Серафим понимал прекрасно. Но куда, блять, деть это адское ощущение, что именно здесь его… поймут?.. Уже поняли. — А че тебе в мире мертвых делать? — резонно интересуется Серафим. — Я знаю это чувство. Когда на сцену надо, а ты, блять, в гримерке нюхаешь, или режешься, или хотя бы бухаешь, просто для того, чтобы… функционировать. И я, очевидно, хуевый пример, чтобы уговаривать там пожить, но… Но кровища на руках пузырится и шипит, а Серафима в моменте перекашивает, что он сам буквально дал инструкцию к действиям. Да и в принципе, если по уже разрезанным местам провести лезвием еще раз, даванув чуть сильнее, то… — Тебе, может, повезет, и ты упокоишься. — А голосок-то дрогнул. Шел второй день, как Серафим знал вот этого совершенно странного Глеба, а при этом вцепился в него так, как будто всю жизнь знакомы были. — Но в Землях Теней остаются только те, у кого осталось какое-то незаконченное дело. Ты можешь его даже сам не осознавать, но эта сука Смерть просто оставит тебя здесь. Это… было бы неплохо. Но если ты упокоишься, потому что все дела закончил… То этим же днем Серафим окончательно поддастся Тени и станет одним из спектров, теряя свою сущность. Он говорил Лали буквально только что о том, что лучше один раз рискнуть, чем потом всю жизнь мучиться от того, что не сделал этого. Но если… Если вот это только что обретенное счастье у Серафима вырвут… Он не выдержит. Просто, блять, не выдержит. — Есть вариант уйти в Забвение самостоятельно, — глухо продолжает Серафим. — Но у меня ни разу не получилось найти путь. А теперь, блять, перехотелось, понял? Но если… если, блять, дурак этот все-таки себя добьет… Если он уйдет… Что ему, блять, делать?.. Просто… что? Глеб не знал тонкостей мира мертвых — всю информацию дозами получал от Серафима, и ведь… изначально он имел в виду именно то, что… а не лучше бы было, если бы они оба были призраками?.. Не было бы что ли… удобнее?.. Серафиму бы не приходилось копить никакую ману, чтобы видеться с ним, а сам Глеб был бы свободен от своих прижизненных обязательств… Но именно то, как Плакса едва ли не… пугается?.. этого его желания, заставляет Викторова закусить губу и притихнуть. Он тоже никогда не ощущал себя понятым и оттого… даже кому-то по-настоящему нужным?.. Он очень ценил каждого своего поклонника, кому-то, кто находился в тяжёлой ситуации, старался помогать, оплачивать клиники, но… как бы то ни было, это все равно были чужие люди, знавшие его лишь по музыке. Глеб понимал и то, что… Для Серафима, вероятно, сейчас выглядит примерно так же. Свалившийся, как снег на голову, фанат, который теперь рвется вслед за ним в загробный мир. Но… почему ему тогда так важно, чтобы он, Глеб, оставался жив?.. — Извини… — бестолково просит Викторов. — Я… Я не буду ничего делать, если ты этого хочешь. Я просто… А ты хочешь послушать песни, которые я писал для нас?.. — Нет, я не из тех, кто будет принудительно заставлять жить, ты не подумай, — выпаливает Серафим, почему-то подумав, что не смог правильно донести, чего хотел сказать. Вот при жизни рыдал, что его никто не понимает, а сам-то, блять, оказывается косноязычный, что пиздец? — Типа… я говорю, я еще помню это чувство, когда тебе настолько тошно, что просто глаза открыть — это уже испытание, а все вокруг такие типа «Да бля, ну поживи еще чутка, ну епта» или просто что-то требуют. Концерты там, альбом, да просто, блять, утром пойти пожрать. И в момент сомнения даже косится на холодильник. У призраков никакой нужды в пище не было, поэтому никакую еду в качестве артефактов по крайней мере Серафим не встречал. Но людям-то как бы все еще надо есть, а чем дальше, тем сильнее Плакса креп в мысли, что Глеб даже не шевелился все это время. А еще и холодильник-то небось пустой, да? Знакомый стиль. — И я говорю, что… Не все люди становятся призраками. Вот совсем не все. Моя Лалька вот осталась, потому что у нее семья. А я… я не ебу, зачем. Я так и не понял. Остаются только те, у кого незаконченные дела. И на деле я был бы ебать как рад, если бы типа… ты вот смог вот этот покой познать. Я его тоже очень хотел. Просто чтобы, блять, ну… ничего не болело. Но если ты сейчас благополучненько дорежешься и отлетишь в Рай, а я тебе говорю, в Ад еще хуй попадешь, так дед говорит, то… Блять, да скажи это прямо. Они ведь уже друг другу наговорили гораздо больше, чем следовало на вторую встречу. Ну, так у нормальных людей считается, да. А Серафим все… убедившись, что кровь хотя бы перестала хлестать прежним слишком сильным потоком, он подумал, что как будто бы лучший вариант — оставить раны подсохнуть, прежде чем заново хуячить бинты. И в моменте это все даже, блять, бесит. Бесит, что сказать не мог. Бесит, что приходится заставлять жить, хотя сам раньше это ненавидел больше всего на свете. И все бесит, бесит, бесит… — Короче, если вдруг окажется, что ты самовыпилишься и исчезнешь, я с ума сойду, понял? — И в итоге чуть не зарычал от внезапной волны раздражения на себя же. — Потому что я… типа… Я впервые за все тридцать лет себя реально… счастливым, блять, почувствовал. Просто потому, что один дурачок свалился на голову со своими недорезанными венами. И типа я ссусь, что ебать, как бы… круто было бы, если бы хоть кто-то покой обрел… Но с другой стороны так ссусь потерять, блять, и… Вывалил вот. Как будто бы все сделал еще кринжовее. В итоге Серафим шумно выдыхает, добавляя: — Спой. Извини. Я чутка завелся, сам на себя же, блять. — Подожди-подожди… — хлопает глазами Глеб. — Я же… Он и сам хотел сказать не совсем то, что сказал в итоге. Да, Глеб не видит никакого смысла лично для себя в дальнейшем существовании, но… Разве он мог бы променять то вроде бы хрупкое, а вроде бы… и пиздец какое крепкое, что появилось у них за каких-то два дня, на… блядский покой?.. — У тебя уже получилось уговорить меня хотя бы ещё на день, — и тут Викторов даже… мягко улыбается. — Потому что я просто тебя ждал. И… Прожду ещё столько, сколько потребуется, пока тебе надо восстанавливать силы, чтобы снова прийти. И… Знаешь, в мифах моего народа говорится о мире мертвых разное. Я из Тывы. И, в основном, там все стандартно — есть суд над мертвыми, который либо назначает им наказание, либо определяет… хорошее перерождение. И «страна чертей» ещё есть — это место, где обитают исключительно злые духи. Но я уже… понял, что в реальности все немного отличается и, возможно, ни одна из религий так и не угадала, что кого ждет… Но, может, я бы смог стать кем-то вроде твоей батарейки? Ты уже вселяешь жизнь в меня, так может… Энергия же живых по определению сильнее, да? Он ведь видел всех этих шаманов на своей родине — Тенгри. Они, бывало, путешествовали в… разные измерения. Ничего не рассказывали об устройстве, словно им было запрещено, но… и в роду самого Глеба тоже кое-кто имелся. — Я бы никогда не подумал, что… — усмехнувшись, качает головой Викторов. — Что мне все это пригодится. Я же всегда отвергал все религиозное. Даже когда в ребухах фактически заставили верить. Но как я могу не попробовать предпринять хоть что-то, когда… единственный, кто за годы заставлял меня хотеть жить… сейчас страдает в мире мертвых?.. Шутку про то, что если бы они с Лали тоже были тувинцами, то вот в стране чертей и жили бы, потому что Плаксы — те еще черти ебанные, Серафим в себе всё-таки сдерживает. Зато, блять, чуть ли не огнем дышит, когда резко придвигается еще ближе, чтобы губами ко лбу прижаться, задержаться так на пару секунд и фыркнуть: — А вроде не горячий. Ну, типа в плане температуры, по всем остальным пунктам-то горячий. Но тогда че за херню несешь, а, родной? Кроме разделения на легионы по причине смерти, в Стигии существовало еще более мелкое деление — на гильдии. Каждая из них предоставляла другим призракам совершенно разные услуги. Серафим и Лали, например, оба относились к певчим, которые должны заниматься развлечением других душ, но в рот это ебали, предпочитая как можно больше времени проводить в отдалении от Стигии. Еще были мастеровые — как раз те, кто занимался перековкой нарушителей и рабов в предметы, предвестники — те, кто спасал несчастных, забредших в Бурю случайно, прорицатели, название которых говорило само за себя, искупители, помогающие призракам сохранять остатки былой человечности… Были, например, и привидения — те, кто вторгался в Земли Плоти для выполнения каких-нибудь заказов. Имелись кукловоды — они были способны вселиться в живого человека, буквально поработив его. И оттуда Серафим и узнал впервые, что да, жители Земель Теней способны жрать энергию от живых людей, но это никогда, блять, не заканчивалось ничем хорошим для последних. — Ты че, думаешь, я тебе больно сделаю? — продолжает бурчать Серафим. Нет, порыв он оценил, но блять! — Да я хуй знает, на самом деле, тем более, я не умею на самом деле, но я видел таких людей, и им всем было очень не очень. Тем более, есть мнение, что больше у меня маны копится, потому что я не сижу на крыше, думая «Эх, вот би скорее исчезнуть из реальности», а сегодня так заебал Лальку на тему «Я сегодня к моему Глебу опять пойду!», что я готов поклясться, что она меня специально выгнала… Короче, блять, я не про это! И видно же, что реально завелся страшно, но это вот именно от беспокойства. А Серафима всегда вот прямо именно самые близкие и колыхали только. А сейчас, блять, как представил… — Слушай, родной, ну блять, честно, я очень ценю порыв, но я прям ебать как против любых вариантов, которые связаны с какими-то рисками, ладно? — Он очень старался звучать сейчас мягче, но звучало все еще чисто по-Серафимовски. — Но если, блять, придумаешь… как эту хуйню провернуть на ком-то другом… Короче, блять, я не знаю, но мне ссыкотно! За тебя, блять! А если еще какие-то другие призраки заявятся? Мало ли, почувствуют. Или… блять, да ну нет! Он не готов был так рисковать. Но блять… перспектива задерживаться на подольше… Типа прям… вместе быть… — Ты не представляешь, как я сейчас… жить хочу, блять, — внезапно срывается с губ Плаксы. — Типа прям… ну, жить, и… Блять, лапка-то болит? — Нет, — немедленно отзывается абсолютно завороженный Глеб, который, на удивление, действительно сейчас не чувствовал никакой боли, просто до одури поглощенный Серафимом и его словами. — Я… Сложно человеку, двадцать девять лет прожившему в полном неверии, так легко принять реальность призраков, загробного мира и… возможно, магии?.. Наверное, да. Но… Если только он не страдает склонностью к абсолютной, тотальной мании, блять. Потому что сейчас Глеб не выдерживает. Он готов горячно убеждать, что перероет любые способы дать Серафиму больше возможностей в мире, что был отныне для него закрыт, и, возможно, даже… вернуть?.. Это же звучит логично, да? В парадигме-то биполярщика. Что, если Плакса может воплощаться физически хотя бы на какой-то период, то должен смочь и… остаться насовсем? Только в случае, если ему хватит энергии для перехода, и… Зачем-то же он остался. Почему-то же не… упокоился. Значит… можно ли верить, что их встреча может быть буквально… судьбоносной?.. Ведь этого он мог и ждать?.. Просто свою… родственную душу?.. — Я найду способ, чтобы… — аж отчего-то задыхаясь, молвит Викторов, когда… — Я со всем разберусь. Я все сделаю. Я… …когда внезапно ловит губы Серафима своими. Целует мягко, почти что бегло, тут же жмурясь, когда отстраняется, и… — Извини. Извини, я не должен был, да?.. На мгновение Серафим подвисает. Медленно-медленно касается своих губ пальцами, все еще ощущая фантомный поцелуй… И сам не понимает даже, что какое-то время сидит, широко-широко и абсолютно искренне улыбаясь. Аж губы, блять, трясутся от вот этой абсолютно стихийной нежности и… Это вот че, блять? Пиздел тут про любовь, типа мол хуй знает, потому что просто сильной маниакальной гиперфиксацией становиться не хотелось, а в итоге че… Сам, блять, и запал? Вот аж по щелчку? — Извиняться ты, блять, не должен, вот что, — все равно ворчит Плакса… и все еще улыбается ведь. — Чтоб ты знал, я на втором свидании обычно не целуюсь, но я бы сейчас очень расстроился, если бы не… Блять, да хули я опять распизделся, если рот можно занять чем-то поприятнее? И вот тогда-то и целует сам. И сейчас это уже далеко не мягкий поцелуй, потому что Плакса липнет так жадно и, очевидно, изголодавшись по теплу, что в итоге они аж зубами сталкиваются, но он просто… Целует, блять, так, как будто это последний поцелуй и в посмертии тоже, так, что у самого даже голова кружиться начинает. И вот, блять, ради этого ведь… Ради этого абсолютно точно стоило рискнуть. Рискнуть буквально, блять, всем… И думать все. Судорожно, блять, думать, перебирать в голове все варианты, как он вообще может… остаться. Ведь может же?.. *** — Не переживай, — мягко улыбалась ему Адель. Она вышла за Давидом в подъезд — из-за чуть приоткрытой двери квартиры слышались счастливые визги Серафима-младшего, который уже играл с Андреем и Ра… Андреем, который и год спустя глотал слезы, когда слышал это имя. Давид точно знал, что Федорович до сих пор исполняет их с Серафимом-старшим фиты, но включает голос Плаксы в записи. — Все будет хорошо. Поиграем, мультики посмотрим, спать уложим… А тебе тоже надо отдохнуть. Адель сейчас была на пике своей карьеры телеведущей. Кроме собственного астрологического шоу, не так давно ее пригласили сниматься в ремейке легендарной «Моей прекрасной няни». В перерывах она еще успевала кататься с Андреем в города его тура… И каждые выходные обязательно оказывалась на кладбище. Розовые пионы — для Лали, блок винстона — для Серафима. Ему бы как раз на неделю и хватило. Они так с Давидом пересекались часто — он находил среднюю Плаксу прямо на грязной земле, воодушевленно рассказывающую брату и сестре последние новости так, словно они могли ее слышать. А Андрюха, кстати, Давида боялся. Просто Деймуру не повезло услышать «День рождения наоборот», которую Федорович, блять, выпустил в декабре в качестве сингла… Спустя два месяца после смерти Лали и Серафима. И как, блять, попал во все — и в мальчика, спрашивающего, где мама, и про пять лет… Рыдал еще потом, потому что если бы не выскочившая между ними Адель, Давид бы его переломал. Прощения просил, говорил, что не подумал… А сейчас Адель ему улыбалась, и Давид искренне… не понимал, как. Как, блять, она держится? Он не помнил, как вернулся домой. Навык вождения ведь был отточен до автоматизма, чему всегда так восхищалась его Лали. По-хорошему, надо было заняться работой. Чтобы обеспечивать сына и пытаться жить самому. Он обещал альбом в феврале две тысячи двадцать шестого, но до сих пор к нему даже не притронулся. Ведь… Они всегда пели вместе — GSPD и BIMBO POLICE, даже если не указывали друг друга, как фит. Зачем этот альбом, если там не будет ее? Зачем вообще, блять, хоть что-то? Весь смысл его существования сейчас сводился только к Симе, и пока сына не было дома, он просто… Он, блять… кто? Оказавшись в пустой квартире снова, Давид так предательски потерялся. Прошел уже год, но он… не привык. Не привык не слышать ее голоса, не слышать смеха, не ловить ее поцелуи, не чувствовать ее мягких прикосновений… Обычно, когда за племянника начиналась драка между Серафимом и Адель, и кто-нибудь из них его забирал, Давид и Лали ни на секунду не вылезали из объятий друг друга. Иногда просто нежились, смотрели мультики, болтали, иногда — даже больше… А сейчас он так и замер на пороге, тупо смотря на теперь пустую тумбочку. Вчера ведь из осколков пытался собрать кружку заново. Не смог. Блять. Заливать горе алкоголем? Хуевая тактика, на самом деле, потому что бессмысленная, но… Ничего больше Давид пробовать не собирался, а ему… надо было. Чтобы просто не сойти с ума. И он идет на кухню, даже не разувшись, потому что боялся, что иначе просто упадет и разрыдается на полу. Уже там грохочет шкафчиками, до открывания которых их самый замечательный мальчик пока еще не дорос. А потом просто… Бутылка виски — и прямо из горла. Хватает его разве что на то, чтобы сесть за стол. Сима будет у тети до самого утра, а свою меру Давид, вроде бы, знал. И он просто… пьет и пьет, блять, пьет и пьет… Становилось ли легче? Да нихуя. А Лали не могла на это смотреть. Она была здесь все это время — с того момента, как Давид собирал их сына, и пока его не было. Сразу, как разошлись с братом. Пока муж отсутствовал, она просто… перебирала вещи. Аккуратно, чтобы не было заметно, что она вмешивалась, но старалась все равно разложить одежду Давида и Симы уголочек к уголочку, чтобы ничего мятым не было, что-то даже погладила, а потом впопыхах возвращала на место и гладильную доску, и утюг, чтобы никто ничего не заметил и не заподозрил. А теперь… Она не могла. Она не могла без внутренних кровотечений изнутри призрачного тела смотреть на… вот это его выражение лица. Абсолютно отсутствующее, пустое, будто… Давид и сам в мире живых отсутствует. Да и не было ли оно так? Когда буквально его сердце находилось… в мире мертвых. Лали много думала и над словами Серафима. Например… о том, что — какая гарантия, действительно, что именно их поймают за руку? И… о том, что Давид вряд ли когда-нибудь вообще сможет забыть свою жену, двигаться дальше… Потому что это действительно как половину души отодрать. Лали чувствовала то же самое, потому ее раз за разом так влекло сюда — домой. И сейчас… Лали приходится смотреть, как Давид осушает едва ли не половину бутылки виски буквально в несколько больших глотков. От крепкого алкоголя закашливается даже он, от чего у него слезятся глаза… Или, блять, не от градуса совсем, а?.. А потом он прикладывается снова. Да, он всегда знал свою меру. Но сейчас… он явно эту границу пересекал. А Лали ведь знает, что лучше от этого ему не станет. Алкоголь хорошо пить в соответствующем настроении — когда ты не один, вокруг любимые и близкие, вы вместе радуетесь чему-то, отмечаете какой-то праздник… или вот то, как обычно Давид любил выпить пива чисто для расслабления, когда писал им с Лали музыку, а она сидела рядом. Когда они проводили все вечера и ночи вместе. Но точно… ему не станет легче, когда он хлещет вискарь в полном одиночестве в квартире, где все напоминает о мертвой жене. Это… порыв. Никак иначе это Лали описать не может. Это — чувство намного страшнее Бури, с которой время от времени сталкиваются призраки. Буря может принимать разные формы для разных душ, кошмаря их сильнее, но правда была в том, что… для Лали не было кошмара большего, чем страдающий в полном одиночестве Давид. Порывы она сдерживать на год научилась. Или так… думала. Потому что уже в следующее мгновение, когда Давид в очередной раз прикладывается к виски, она… Оказывается рядом с ним, мягко накрывая его руку, держащую бутылку, чтобы… очень-очень осторожно и ласково забрать ее из его рук и прошептать: — Не надо, солнышко… Тела призраков, когда они полноценно материализовались в Землях Плоти, перешагивая через Саван, функционировали так же, как у живых людей, и сейчас… У Лали так бешено долбит мертвое сердце — аж в ушах шумит. Ее прохладные пальцы накрывают его теплые таким щемяще-нежным прикосновением, что Давид вовсе едва бутылку не роняет, но Лали ее ловит, отставляя на стол, и когда он открывает глаза, а его зрение фокусируется на ней… Она не раз присаживалась перед ним раньше, в течение всего года, но никогда не показывалась, и обычно он смотрел сквозь нее. А сейчас… — Привет, — ласково шепчет Лали, прекрасно видя, как мгновенно расширяются его зрачки. В этот момент весь мир останавливается. Это ведь действительно была она. Давид видел Лали совершенно разной. Совсем маленькой еще, когда они только познакомились, а Серафим при встрече божился, что нет, «Девочка с каре» была не про нее. Потом — расцветающей, в том числе и из-за начала их отношений. Давид еще помнил день, когда Лали заявила, что хочет вернуться обратно к своему родному цвету — каштановому, как у брата и сестры, — из блонда, потому что так ощущает себя взрослее, именно женой и матерью. Видел самой счастливой на свете — буквально каждую секунду, когда просто ее целовал. Видел грустной, целовал ее мокрые щеки на сцене, когда просто по пизде пошел один из концертов. Видел злой, особенно если рядом в поле зрения появлялась Оля. Видел мертвой. Давид до сих пор до мельчайших подробностей помнил тот день. Когда шел по блядским коридорам морга. Когда остановился перед телом, накрытым простыней, и уже тогда понял, что это она, ведь буквально… Ему не было нужды видеть лицо, потому что он наизусть знал ее тело, изучив его губами и руками. Но ему показали. Пробитую голову показали — волосы, в которые он обожал зарываться носом, вдыхая их сладкий запах, слиплись от крови, которой вытекло очень много. Лали казалась белее простыни, которой ее накрыли. На щеке остался синяк от чьего-то удара, губы распухли от чужих поцелуев. На ней буквально не было живого места, и когда ему абсолютно цинично сообщили, что и сколько раз с ней сделали… В том числе, и уже с мертвой… Но сейчас рядом с ним абсолютно точно сидела его Лали. И словно не было этого года медленного умирания, словно она просто… как и говорил Сима, ненадолго куда-то ушла. Ни единого синяка, ни единой травмы. Совершенно оглушенный Давид тянется к ней, запускает руку в волосы, но… не чувствует крови. Не чувствует сломанных костей, не чувствует… мяса. Только шелк ее волос. Он слышит голос. Видит улыбку. Глаза. И самым логичным было бы сейчас решить, что за ним просто пришла алкогольная белочка. Неудивительно было бы, на самом деле — ничего толком не есть, а сегодня присесть на виски. Но Давид даже… понимает. Осознает. Не белочка к нему пришла. К нему пришла Лалечка. Сердце пропускает один глухой удар, чтобы потом забиться быстрее, чем у любой блядской колибри. Давид даже вздохнуть из-за этой долбежки не может — он просто притягивает ее к себе в самые крепкие объятия, беспорядочно зацеловывает везде, куда только дотягивается, и просто… Оно начинается, да?.. Истерика, которую он себе позволить не мог. Но после года настоящей агонии… После непонимания, действительно ли Лали приходит к их мальчику или это просто детский защитный механизм… После вчерашней кружки… Кружка. Кружка! — Не уходи, — сбивчиво шепчет Давид, с трудом узнавая в этом сипении свой голос. — Не уходи, пожалуйста, не уходи… Я не могу… Я не отпущу… Даже если она сейчас — лишь плод его воображения. — Тише, тише… — продолжает полушептать Лали, в ответ обвивая его своими руками, чтобы… вот просто ее чувствовал. И сама дуреет напрочь от того, что чувствует его губы, ощущает себя в кольце его рук, в самых родных на всех сторонах света объятиях… — Тише, мое солнышко, мой хороший, любимый, я тут… я с тобой… Самой аж… так хорошо, что аж плохо. Так плохо, что аж хорошо. Все чувства скатились в какое-то ломаное пограничье, как если разбить зеркало, и за счет трещин оно показывает ещё множество других отражений в крупных осколках. И вот эти самые трещины… Лали сбрасывает разделяющий их с мужем Саван так же легко, как он поднял ее фату на свадьбе прямо перед тем, как скрепить узаконивание их уз сладким поцелуем. И теперь… он так за нее цепляется. Он так ее целует, он так ее просит… Она не выдерживает. Не выдерживает чувствовать, видеть и слышать его таким нуждающимся и… уже не потерянным. Буквально заново найденным. Лали, до этого сидящая на корточках, приподнимается, чтобы сесть к Давиду на колени, буквально его оседлать, чтобы мог чувствовать ее ещё ближе. Могла бы — на голову бы залезла, всего бы собой оплела, чтобы ее прекрасный, самый лучший на свете мужчина, отец их чудесного ребенка, любовь всей ее жизни и даже смерти не чувствовал себя одиноким. И сама теперь, обвивая руками его шею, ласково и невесомо сначала, а потом и более ощутимо целует каждый сантиметр его лица. У него сейчас и щетина колется, потому что явно о необходимости бриться через вспоминал, и под глазами настоящие синяки пролегли. Лали целует всё, так и млея даже от того, как царапает свои губы о его щетину. — Котеночек, солнышко, — шепчет и шепчет она, даже не понимая, что… вновь льет свои призрачные слезы так, что мокрые следы оставляет и на его щеках. Или… это их общие слезы мешаются?.. — Я рядом. Я всегда рядом. Вообще постоянно, я… Пожалуйста, не добивай себя, не надо тебе это всё, это… Разумеется, она про утопление горя в алкоголе, но… сама осекается, когда понимает, что… Сама теперь уйти и не сможет, да?.. Этого же ведь и боялась. Показалась бы один раз, поцеловала бы его губы и почувствовала руки и просто… не ушла бы. — Я тебя очень-очень сильно люблю, — и сама звучит все… надрывнее, когда почти хрипит, всхлипывая: — Очень-очень сильно, мой хороший… — Я сильнее, — упрямо возражает Давид. Его самого сейчас буквально трясет, настолько, что даже зуб на зуб не попадает, но он ее… держит. Обнимает крепко-крепко, пока руки уже начинает сводить, но Деймур даже не обращает на это внимание. Ведь кажется, что расслабь он кисти хотя бы немного, Лали, его самое прекрасное сказочное видение, исчезнет, как будто ее и не было. — Я сильнее… Ты даже не представляешь… ты ведь — сама жизнь, понимаешь? Без тебя ничего нет, просто ничего нет… И меня нет… Но я стараюсь, Лаль, я очень стараюсь, правда, я… Под конец у него просто заплетается язык. Сознание каждую секунду бросало из крайности в крайность. Все его существо сейчас абсолютно Лали чувствовало — ее запах, тепло, губы, мягкость кожи. Даже то, какие у нее соленые слезы. Но вторая часть вопила, что… Она ведь умерла. Он никогда не забудет, как стоял перед гробом. Выбрал, блять, розовый, с самой мягкой отделкой внутри, чтобы… чтобы… блять. Еще обычно этого не делали, но Давид настоял на том, чтобы вокруг нее положили любые цветы. Агафоклия Аввакумовна просила, чтобы Лали похоронили в ее свадебном платье, и Давид смотрел на нее, помня, как снимал с нее эту фату… И как тогда опустил ее в последний раз, целуя ледяные губы. Он помнил, как бесновался, как выл в момент, когда закрыли крышку гроба. В бреду Давид уверял всех, что на самом деле Лали еще жива, и на нем буквально повисли теща и Адель, удерживая от того, чтобы он просто не сиганул в могилу следом за гробом. Серафима тогда уже не было. Давид очень просил его прийти на похороны, потому что… блять, они с Лали всегда были так похожи, и он так эгоистично цеплялся за это… Но Серафима не было, а когда Агафоклия Аввакумовна и Адель вернулись домой, они нашли его в полностью кровавой ванне с буквально вывернутыми наизнанку запястьями. За ограниченный промежуток времени Давид организовывал сразу двое похорон. Но сейчас Лали сидела рядом с ним, обнимала его, целовала и плакала, и он так ярко это чувствовал, но ведь… Он же не мог это чувствовать?.. Он же не мог… Но рационализм свой Давид просто затыкает, блять. Нет, блять. Нет. Пускай это будет белочка, пускай это будет самый страшный приход… Она здесь. Он снова может ее обнимать. И в сущности, Давид не хотел ничего больше. И тогда он вдруг… понимает. — Значит… значит… Сима… правда тебя… видел?.. — бестолково лепечет Давид, буквально задыхаясь. — Он… он видел… — Чш-ш, — Лали продолжает в первую очередь его успокаивать. Перебирает мягкие волосы, поднимаясь от его шеи выше, все целует, целует, целует… — Я с тобой. Я же сказала… что я всегда рядом… Это ведь правда было так. На протяжении всего проклятого года она… проводила в их квартире столько времени, сколько вообще могла. Просто наблюдение за родными никакими законами не каралось, и потому Лали могла уделять им все свое внимание. И она отлично помнит… каждую его бессонную ночь. Помнит, как он листал их фотографии — начиная от профессиональных фотосессий, как, например, в Италии, заканчивая уютными домашними мгновениями, когда они были с семьями, только с Симой-младшим или… вовсе друг с другом наедине. Лали помнит и то, как он пытался писать новую музыку, но каждый раз стопорился на моментах, где… явно хотел бы, чтобы звучал ее голос, как они всегда делали раньше. Лали отправлялась с ним даже на редкие фестивали, которые он себе позволял только потому, что им с сыном нужны были деньги, и она знала, что… он все еще исполняет их фиты и всегда оставляет ее голос в плюсовых записях. И нет при этом больше их традиционных танцев на «У России Три Пути», она не ползает перед ним, смущая весь зал, на «Кто сказал мяу?» и… Просто они не могут целоваться, обниматься и нежиться на глазах у всех, как делали это раньше, когда весь зал буквально пищал и верещал, выхватывая какой-нибудь особенно милый момент. — Он видел, — подтверждает Лали. — Причем даже… не всегда, когда я этого хотела сама. Прости меня, пожалуйста, мой котеночек, что… я не показывалась тебе. Я приходила, приходила всегда, но я… я не могла. Я должна была дать тебе шанс на новую жизнь, возможность справиться, и… А разве похоже, что он справился? Разве похоже, чтобы желал новой жизни, когда только что буквально ей сказал, что сама жизнь — это она?.. — И я не всегда долго могу… воплощаться в мире живых, — продолжает она совсем тихо. — И ещё есть закон, и… Знаешь, это все неважно. Это все неважно, зай, потому что я больше тебя не брошу. Никогда не бросала вообще-то, но сейчас… Я никуда не уйду. Я буду рядом ровно столько, сколько ты захочешь. Ты… И сама же осекается, когда… уже зацеловав его лицо по десятому кругу, наконец просто со всей нежностью находит его губы своими. А ведь Давид еще помнил, как целовал ее губы тогда. Это были похороны в кругу семьи, да, но Архип Христосович натащил каких-то своих родственников по десятому колену, и вот они смотрели на убитого горем вдовца с таким осуждением — он ведь буквально целовал труп. На тот момент это была… не совсем Лали. Это было именно ее подготовленное в последний путь тело. Семья Агафоклии Аввакумовны занималась именно ритуальным бизнесом, и поэтому Давид буквально свел с ума всех работников, которые ее подготавливали. Разумеется, он бы сделал то же самое, если бы это была какая-то чужая ритуалка, но он просто… Панически боялся, что они не так ее накрасят, не так уложат волосы… Сходя с ума от боли, Давид все пытался думать о том, что Лали бы не хотела какие-то кислотные вырвиглазные тени или что, например, она бы не хотела слишком яркую помаду. Боялся, что в последний миг увидит не свою жену, а какую-то куклу, ее подобие… И все равно не узнал. Потому и выл, потому и рвался, потому доказывал, что она жива. Ведь девушка, лежавшая в гробу, абсолютно точно не могла быть его Лали. Его обманули, да? Это все — просто сон? Чистой воды бред? Тогда Давид и узнал, насколько сильно, оказывается, смерть изменяет черты лица. Слишком плохо помнил похороны своих родителей. Остаток дня он помнил почти никак — Агафоклия Аввакумовна и Адель остались с новым трупом любимого сына и брата, а он сам уехал к своей бабушке, легендарной Констанции Альбертовне, у которой как раз оставил сына. А дальше… дальше… Дальше была только боль. Но сейчас он со всей любовью может снова целовать абсолютно теплые губы своей жены. Может сжимать ее талию, может гладить по спине. Может чувствовать, как иссохшие губы жжет от их перемешавшихся слез. И ведь сейчас Давид просто… он даже не может осознать ни слова из того, что она сказала — ни про законы, ни про мир мертвых… В голове только набатом стучит такая сладкая мысль — Лали рядом. Лали здесь. И хотя головой Давид все еще понимал, что его драгоценная жена мертва, она ведь… теплая. А тогда была очень холодной, каменной, и он срывался и рычал, требуя, чтобы ему позволили ее чем-то накрыть, ведь ей же холодно, ей так холодно… — Это неважно, это все неважно… — эхом вторит ей Давид, отстраняясь от самых любимых губ лишь для того, чтобы потом еще более сладко прижаться к ним снова. — Даже если на секунду… Даже если совсем немного… Самое важное, что ты рядом… я… я просто… Он задыхается, блять. Он не может всерьез даже подумать о том, чтобы отпустить. Но этот адский год научил Давида тому, насколько же важно ценить то, что ты имеешь сейчас, не думая о том, что будет дальше. И любой краткий миг с Лали ощущался как самое настоящее благословение, ведь… Неожиданно даже для самого себя Давид останавливается. Ведь кроме того, что он был самым любящим на свете мужем, он очень старался быть и идеальным отцом. И сейчас слова Лали заставляют замереть, предательски загрузиться. — Подожди… Ты сказала… не всегда, когда ты хотела?.. — медленно переспрашивает Давид. Ведь кроме того, что они безгранично любили друг друга, Серафим-младший был воплощением этой любви. И сейчас новость о том, что у их мальчика что-то было не так, заставляет Давида мгновенно перейти в режим защиты самых дорогих людей в его жизни. И Лали его в этом понимала. Она была той самой матерью, которая нарушала Диктум Мортуум и по иной причине. Дети. Эти злые дети в садике, которые постоянно донимали Симу, мол, «а у тебя нет мамы», практически звали ненормальным из-за этого, повторяли за своими жестокими родителями, что «твой папаша это заслужил, он писал гадкие песни». Сима всегда был стойким малышом и даже не плакал, когда ему все это говорили — напротив, он, весь в отца и в дядю, в честь которого назван, злился так, что мог полезть в драку — ведь его мама жива, а папа у него самый лучший!.. И все же Лали… как бы ни было ужасно полтергейстом запугивать маленьких детей, она, бывало, настигала и их самих, и их горе-родителей, считавших себя, должно быть, ангелами во плоти. Она защищала и их мальчика, и своего мужа — делала все то же, что и при жизни, когда разносила всех и каждого, кто смел сказать плохое слово в сторону ее семьи. И сейчас… — Да, я не всегда показывалась ему намеренно, — отвечает Лали, медленно перебирая мягкие прядки волос Давида и… все еще сходя с ума от того, что может это делать. — Я приходила спеть ему песенку перед сном, если он долго не засыпал. Но старалась не появляться в другое время, когда он не может перепутать реальность со сном. И даже вчера… когда он сказал тебе, что я стою прямо за тобой… я там и была. Гладила тебя по лицу. Я не воплощалась, даже не собиралась, а он… всё равно видел. Я уже думала о каком-нибудь медиумизме, всякие варианты перебрала, но… я не знаю, с чем это связано. Может, просто с тем, что он ещё ребенок, а дети воспринимают мир тоньше. Но… ты не волнуйся, пожалуйста. Я ни за что не допущу, чтобы… что-то случилось. И Давид мог потерять ещё и их сына. — Нет, — внезапно возражает Давид. Но не на все то, что Лали сказала, а… Сейчас он крепче ее ладонь сжимает и головой качает, повторяя: — Нет. Ты не будешь разбираться ни с чем сама. Это ведь наш сын. И мы с тобой всегда вместе, слышишь? Мы вместе решаем все проблемы, и… мы вместе… Получается, даже после смерти? В этот момент Давид даже не осознает, что, на самом деле, весь выпитый виски из него выветрился, как по щелчку. Он был абсолютно трезв именно физически, но при этом безгранично опьянен морально — ей одной, своей драгоценной Лали. На протяжении всего этого года Давид чувствовал себя таким… слабым. Каждый день превращался в агонию, бесконечное мучение. Он ставил себе будильники чуть ли не с пяти утра, если ему нужно было по каким-нибудь делам, потому что ему нужно было очень много времени, чтобы заставить себя встать с кровати. Он через раз вспоминал о необходимости поесть, бриться стал, когда дела становились уже совсем плохи. Недавно вот постригся потому, что надо было отвезти сына. Он просто… существовал. Абсолютно машинально. Говорили поесть — ел. Говорили куда-то поехать — ехал. Говорили жить — старался жить. Но сейчас… Давид это чувствовал. Ощущение силы буквально искрилось в венах, наполняя его теплом. Вот сейчас, пока Лали гладила его по волосам, с каждым ласковым прикосновением ее пальцев Давид вспоминал, как это вообще — быть живым. Он держался ради сына, но по факту был лишь блеклой тенью себя, а сейчас буквально на глазах расцветал. Ведь ему больше ничего не нужно было для счастья — только Лали рядом и их Серафима-младшего. И сейчас, снова ловя ее губы своими, смешливо целуя в нос, Давид даже может выдохнуть: — Если наш малыш видит мертвых… Как будто бы это было неудивительно? Родословная Давида была относительно мирной, хотя и ходили слухи, что его легендарная бабушка, вырастившая его, держала под каблуком чуть ли не всех криминальных авторитетов девяностых — именно ей была посвящена «Бесприданница». Но со стороны Плакс… По Архипу Христосовичу все — священнослужители или близкие к Богу люди. По Агафоклии Аввакумовне — похоронный бизнес. И как будто в мире, где уже абсолютно точно существуют призраки… это не было бы чем-то удивительным?.. Но говорит Давид не об этом. Даже выдавив из себя слабенькую, но все-таки улыбку, напоминающую его прошлую, он уточняет: — Мы ведь не в «Астрале» каком-нибудь?.. — Я о таком не слышала, — не может не улыбнуться и Лали, просто потому… что улыбается он — ее Давид. — В Землях Теней, так зовут мир мертвых, существует Стигия — что-то вроде… государства?.. И у нее есть очень много всяких заморочек. Прям… очень. Но ни о чем, похожем на астральные проекции, я не слышала. Поэтому она тоже спокойна на этот счет — ничего не должно угрожать их маленькому сынишке. Даже если окажется медиумом… Главное, чтобы на «Битву Экстрасенсов» к этим медийным шарлатанам не шел. А сейчас Лали может… ластиться к своему мужу. Столько времени прострадав на другой сторону сущего, за гребанным Саваном, и без возможности успокоить его, своего родного, когда ему здесь было ещё хуже, чем ей — она хотя бы могла за ними наблюдать, в Давид прошел через все эти абсолютно ужасные вещи вроде похорон, остался отцом-одиночкой, и… …наступает момент необходимости завести этот разговор, да?.. — Давид… — и когда улыбка спадает с ее лица, он ее зеркалит мгновенно — перестает улыбаться тоже, едва слышит этот… тихий тревожный тон. — Родной мой, самый лучший, я хочу тебе сказать… Я не против… Нет, я бы действительно хотела, чтобы ты… смог двигаться дальше. Полюбить снова. И чтобы ты не был один. Я ведь… Боже, я так сильно тебя люблю. Но я… Мертвая. Об этом… они оба забывать не должны. И пусть у самой сейчас все внутри сочится такой болью, что хочется выть, Лали чувствует, что… поступает правильно?.. Он должен ее отпустить. Она тоже… тоже должна. — Я всегда буду рядом. Буду приглядывать за вами, — продолжает она. — Защищать. Помогать. Не знаю, замечаешь ты или нет, но я тут… даже в мелочах дома прибираюсь. Не так, чтобы вы заметили, но так, чтобы вам обоим с Симой было тут… как раньше уютно. Но… Она не сможет ему дать полноценный брак. Уже… нет. Она может сколько угодно нарушать законы Стигии, Лали плевать уже, если даже ее душу захотят перековать в какой-то предмет — она бы все отдала за возможность снова быть с мужем и сыном. Но… Это невозможно. Все эти вопросы вновь настигают ее — как Давид будет жить, например? Закроется от всего мира с мертвой женой? А как будет расти Сима? Зная, что дома ждёт мертвая мама? — Я… — и вновь всхлипывает Лали, опустив взгляд. — Я очень сильно тебя люблю. Вас обоих. И я просто хочу… чтобы у вас была нормальная жизнь. И чтобы вы оба были счастливы. Тогда будет счастлива ведь и она, да? И в теории… даже сможет упокоиться?.. — Нет. Она ведь… она не могла ждать от него какого-то другого ответа, верно? Она ведь не могла? Давид снова головой мотает, но в этот раз очевидно, что гораздо более… надрывно, чем в прошлый. Темно-русые волосы разлетаются, как грива, а Давид все повторяет: — Нет, Лаль! Нет! Нет! Про это пытались заикнуться всякие мимокрокодилы из лейбла. Делали они это с посылом, что ему бы вернуть женский голос в свои песни и просто перезапустить проект BIMBO POLICE. Разумеется, у них даже была подходящая кандидатура — Оля с недавних пор открыла в себе якобы талант к пению и по чудесному совпадению начала делать те же пышные укладки в стиле девяностых, которые раньше очень любила Лали. Об этом же в минуту особенного отчаяния однажды заикнулась Агафоклия Аввакумовна. Давид знал, что она до последнего оставляла вещи в комнатах старшего сына и младшей дочери так, как будто они… не в сырой земле лежали, а просто ненадолго вышли куда-то. Это продолжалось до момента, пока одним днем Архип Христосович не выкинул все, назвав вещи детей «хламом», и тогда… В Агафоклии Аввакумовне словно что-то надломилось. Она тоже говорила. Про то, что Лали хотела бы, чтобы он был счастлив. Буквально, блять, теми же самыми словами говорила. Но как… как вообще могло быть возможно счастье как таковое… без Лали? Как можно было даже подумать о том, чтобы поцеловать другую женщину, зная, что она — не Лали? Как он мог бы привести к своему сыну какую-то незнакомку и наплести какой-нибудь хуйни, типа вот, это твоя новая мама? Как, блять, если у Симы всегда будет только одна мама, а у Давида — одна любовь? Потому что на всю жизнь, блять. На всю! А ведь он думал, что сходит с ума, когда находил вещи сына поглаженными, а сам не помнил, чтобы брался за утюг. Думал, что ошизел, когда однажды днем, когда они собирались гулять, нашел на вешалке микрокожанку — последний подарок от мертвого дяди, — а до этого не мог ее найти чуть ли не с момента смерти Серафима-старшего. Он много думал, думал, думал… Вокруг него, особенно после смерти Лали, вились девушки только так, блять. Не только Оля, хотя Щиборщ и гоняла всех соперниц. Но он не мог, блять. Он не мог. Не хотел! Кружка вчера. Кружка… Давид едва не рычит от переполняющих эмоций, но на контрасте с этим так абсолютно ласково взял ее лицо в свои ладони. А потом просто лбом к ее лбу прижимается, шумно выдыхая: — Нет. Слышишь меня? Нет. Никто, никогда, ни в какой реальности не заменит тебя. У меня не будет другой жены, а у Симы не будет никакой новой мамы. Потому что никто, ни я, ни он, не будет счастлив без тебя. Понимаешь? Я же тебе клялся, помнишь? Я тебе клялся… В своей свадебной клятве он намеренно менял строчку, говоря, что их не разлучит даже смерть. Конечно, тогда Давид даже помыслить не мог о чем-то… таком. Но сейчас… сейчас… — Я что-то придумаю, — упрямо заканчивает он. Нет. Нет, блять, он в жизни не сдастся так просто! — Я ведь… я теперь знаю! И не может… не может не быть способов… Если есть жизнь после смерти, значит есть способ из нее и вернуть! Я тебя вытащу, я тебя… я тебя… Какого черта у него опять так трясутся губы? — Я же тебя… так люблю… Так… люблю… — Все-все-все, тише-тише, я же просто… — мгновенно спохватилась Лали, эти самые дрожащие губы ловя своими. У самой внутри все ходуном ходит, словно… она даже душой, не только своим… трупом познала, каково это — когда из тебя все органы достают, чтобы потом забальзамировать тело. — Прости меня, пожалуйста, я не… Не хотела снова делать ему больно. Но… Это ведь и было главной причиной, почему она к нему не являлась. Боялась сделать… хуже. Она ведь знала, что своим приходом вот его прям… вознесет, как и случилось сейчас. Но все еще останется мертвой. Ее, должно быть, уже давно разложившееся тело останется в могиле. А они… смогут ли они быть вместе… Как раньше?.. Но Лали не может его принуждать. Не может сделать ещё больнее, чем есть. Когда она только начинала свою речь, у нее была мысль просто… поцеловать его в последний раз и… исчезнуть. Испариться. Но тогда бы она… она боялась представить, что бы увидела и услышала. До чего бы своего любимого довела. Ведь даже сейчас, стоило ей просто заикнуться о том, что он должен жить дальше… У Лали сама душа, все, что у нее осталось, не выдерживала, когда Давид звучал так надрывно, когда у него тряслись губы и едва ли не снова текли слезы, когда он вот так за нее цеплялся… В моменте она напрягается всем призрачным телом, словно пытается встать, но муж обхватывает ее обеими руками ещё крепче, чем до этого, и тогда Лали… сдается. Расслабляется, обмякает почти на его коленях, утыкаясь лбом в его плечо. Дышит, хоть в этом и нет необходимости ее фантомному организму, тяжело, а потом… отстраняется, но совсем чуть-чуть, чтобы тут же уткнуться носом Давиду в шею и мягко поцеловать, чтобы он… чувствовал ее. Чувствовал, что она никуда не уходит. Ему на деле… всегда было так просто ее уговорить. На что угодно — и даже на ломание… самих законов жизни и смерти. Лали понимает, насколько много отчаяния и… надежды звучит в его словах о том, что он ее вернет. Кажется, что даже… Давид действительно убедил себя в том, что это возможно. И Лали могла бы ответить, что она знает точно — нет, невозможно. Но с другой стороны… именно его уверенность заставляет ее… ломко и совсем так робко сомневаться. О загробном мире же она тоже раньше так думала?.. — Прости меня, мой котеночек, я… — продолжает тихонько шмыгать носом Лали вместо того, чтобы просто… переубеждать. — Я не буду больше такого тебе говорить. Я… Хочешь, я останусь с тобой, пока ты за Симой не поедешь? Я постараюсь как-то… Перенаправить энергию, возможно? Потом придется долго восстанавливаться, но… Лали и сама ведь не может, не хочет… просто оставлять его одного. Больше… никогда. Как и сам Давид не готов был больше хоть когда-либо отпустить Лали от себя хотя бы на шаг. И сейчас он ловит ее слезы своими губами, хотя сам рыдает, блять, как последняя тварь, потому что даже сама мысль о том, чтобы начинать какую-то новую жизнь без нее, была ему максимально отвратительна. Он думает о том, как будет торжествовать их слишком взрослый мальчик, когда его глупый папа все расскажет. А еще понятия не имеет, как будет сдерживать слезы, когда увидит, что Лали сможет обнять их Симу, больше от него не таясь. — Поедем потом вместе? — сбивчиво предлагает Давид. — А пока… мне столько всего тебе надо сказать… Или столько раз успеть тебя поцеловать… Но пока Лали даже не осознавала, насколько сильно в голове Давида засела мысль о возможности воскрешения. Ведь они все в школе читали эти сумасшедшие греческие мифы, Орфей и Эвридика там, все такое. Многие из них сводились к тому, что герои спускались в мир мертвых и буквально за руку выводили своих любимых обратно в мир света. И Давид знает, блять. Знает, что это — самая минимальная цена, которую он был готов заплатить за возможность снова быть вместе со своей любимой. Он ведь все сделает. Он любыми способами вернет Лали, чего бы ему это не стоило… Давид в этот момент тоже еще не знал, что мысль о чудесном воскрешении пришла в голову не ему одному.