Притворись моим завтра

      Несколько дней Чонгук не появляется в его поле зрения, оставляя громадину простора для чиминовых размышлений. О том, на что он согласился, о том, что предложили. Что-то в той ссоре надломило их обоих. Чимина заставило задуматься, а действительно ли он так уж отъявленно хочет прогнать альфу из своей жизни, Чонгука — правильно ли он поступает. И если раньше Чимин считал свою жизнь после возвращения Чонгука раздраем, то теперь с уверенностью может сказать — то были цветочки.       С одной стороны всё идёт так, как того Чимин хотел: Чонгук наконец всё понял, осознал свои ошибки и то, какими нечестными методами пользовался. И теперь, когда осознание альфу настигло, он исполняет желание Чимина — Чонгук вновь, преодолевая притяжение, готов исчезнуть, уехать и позволить ему крутиться дальше как хочется.        А с другой стороны…       Омега садится на постели. Начались летние каникулы. Через пару недель его группа под предводительством Чимина и Намджуна отправится в Лондон, выиграв фестиваль и заслужив победу. Но поедет ли он без Чонгука? Или случайно, подталкиваемый судьбой, вновь встретит истинного там, если всё же альфа сдержит слово? Отчего-то Чимину кажется, что сдержит.       Тоскливо падают солнечные лучи через витражное стекло окна, не вызывая прежних эмоций. Тишина квартиры давит на слух ультразвуком. Едва уловимо жужжит кондиционер. Невольно всплывают воспоминания о том, как Чонгук своевольно заваливался в жильё Чимина, чтобы накормить его на больничном или поесть в его компании, отчего хочется потереть грудную клетку.       Одиночество.       Его горький вкус Чимин давно хлебнул в полной мере. Он никогда не сможет построить с кем-либо отношений, родить детей. Он так и останется клеймённым в родном городе. Почти без друзей, вдалеке от родителей…       Но вспышка рычания омеги внутри больно сворачивает внутренности.       Чимин может быть с альфой. Это доказывает, как его тело отзывалось на прикосновения Чонгука.       Чимин способен построить семью, просто вселенная уже выбрала для него определённого человека. Который, по её мнению, подходит идеально.       У Чимина есть всё, чего он желает. Просто он сам от этого отказывается.       Омега не верит во всю эту ахинею по поводу творящегося к лучшему и не понимает, куда в конце концов его ведёт кривая и петляющая дорожка судьбы. Упав обратно на подушки в спальне, он прикрывает веки. Против воли в разуме возникают образы, звуки и запахи.       Образы того, как рядом с ним просыпается другой человек, как он, пробуждаясь, потягивается всем обнажённым телом, обвивает Чимина руками и сипло после дремоты приветствует на ушко. Он обязательно, вероятно, оставлял бы невесомые поцелуи, улучая каждую дарованную возможность.       Аромат сперва горчащего от близости чёрного чая, исходящий от волос и кожи, посылающий разряды взбудораженных мурашек по телу, концентрирующихся в солнечном сплетении. А после — запах подгоревших блинчиков и варящегося кофе.       Звуки, подтверждающие, что Чимин в этих стенах не один: шуршание простыней, стоило бы альфе подняться с постели, тяжёлая узнаваемая поступь, громыхания на кухне и плеск воды в душе.       Звуки полного отсутствия одиночества, которое многие люди воспринимают как должное, привыкнув.       Но глаза приходится раскрыть, и иллюзия исчезает — нет больше присутствия и шлейфа чужого запаха, оставляющего невесомые следы на постельном белье, одежде и самом омеге. Нет звуков, доказывающих, что Чимин тут не один. Он вздыхает и тянется за звякнувшим телефоном — сегодня позволил себе поспать гораздо дольше, чем обычно.       На экране высвечивается смс, пришедшая от Чонгука. Чимин торопливо открывает сообщение.       «Сегодня в шесть вечера на лестничной клетке. Захвати паспорт», — Чимин изгибает бровь, не понимая, зачем ему брать с собой паспорт…       «Ты собрался меня отвести в ЗАГС, пока я потерял бдительность?» — пишет в ответ, на что Чонгук присылает ему смеющегося кота.       Чимин переворачивается на живот и откладывает телефон, не понимая и даже не догадываясь о том, что же такое задумал Чонгук. Некоторое время лежит, задрав ноги и покачивая ступнями, пока не приходит время вставать.       И снова он один в этой тоскливой и молчаливой квартире — так хочется поёжиться, передёрнуть плечами и всё же ощутить присутствие ещё одного живого человека.       Хотя… просто человека — мало. Любимого человека.       Чимин запутался и теперь совсем не уверен, правильный ли делает выбор, действительно ли хочет того, в чём был убеждён, и что ему делать со всем этим дальше. Быть может, идея Чонгука о сутках наедине и не такая плохая. Лишь бы не вылилось в стыд и проблемы.

♡♡♡

      К шести часам вечера в его дверь стучат. Сидящий будто на иголках Чимин подрывается и шлёпает в сторону выхода из квартиры. На нём песочные брюки и футболка-поло с широким вырезом на груди, омега приглаживает волосы и вздрагивает. Он что, прихорашивается?! Ну нет. Нахмурившись, омега открывает дверь и застывает, увидев Чонгука. В нос бьёт насыщенный феромон, почти не сдержанный и отражающий всколыхнувшееся вмиг волнение. Чонгук в своём извечном ожерелье прямо под самое горло, в чёрных джинсах, облепляющих мускулистые ноги, и свободной полупрозрачной футболке из сеточки, не скрывающей фигуры и линий витых татуировок. Волосы очаровательным хаосом лежат вокруг лица, а улыбка кажется солнечной, но всё же с тенью тщательно скрываемой печали.       — Хорошо выглядишь, хён, — вместо приветствия проговаривает Чонгук.       — До такого плейбоя далеко, — неожиданно выпаливает Чимин и прикусывает кончик языка. Чонгук смущённо посмеивается и протягивает ему руку, приглашая выйти.       Несколько мгновений омега смотрит на протянутую ладонь, но всё же вкладывает пальцы. Обувшись, они покидают сперва квартиру, после и жилой дом, а забазировавшись в автомобиль Чонгука, Чимин скованно вжимается в сиденье. Альфа же выглядит титанически спокойным, пока ведёт машину в неизвестном для Чимина направлении.       — Куда ты решил меня отвезти? — подаёт всё же омега голос, когда они едут среди огромных офисных высоток.       — Увидишь. — Улыбается во все тридцать два альфа, едва отвлекаясь от оживлённого сеульского движения.       Едут они прилично, однако на очередном перекрёстке Чонгук вдруг протягивает омеге шёлковый шарфик, и Чимин неловко принимает тот, не понимая, чего от него хотят. Потому вопросительно вздёргивает бровь, требуя этим жестом от альфы ответа.       — Завяжи, пожалуйста, глаза, — просит Чонгук, не отрываясь от слежения за дорогой. Чимин сомнительно нахмуривается. — Доверься мне, хён. Я не собираюсь тебя красть, кроме как на эти сутки. — Лукаво подмигивает альфа.       Чимин колеблется. Боится, вот только сам не понимает, чего. И всё же, дрогнув лишь на краткий миг, зажмуривается и закрывает себе шарфиком глаза, плотно скрутив узел на затылке. Всё тело напрягается. Обоняние обостряется, слух считывает каждый шорох и сигналы окружающих их автомобилей, однако стелющийся по салону аромат чая внезапно успокаивает. Омега внутри расслабляется вместе с Чимином.       Проходит немало времени, прежде чем автомобиль Чонгука замирает. Альфа ворчит что-то себе под нос, вынуждая омегу встревоженно сидеть в салоне, с кем-то разговаривает по телефону за его пределами, и лишь после с громогласным щелчком открывает дверь с чиминовой стороны. Тёплые ладони обхватывают его пальцы, и Чимин весь покрывается мурашками от контакта с закрытыми глазами. Каждое нервное окончание из-за ограничения зрения накаляется и ощущает окружающее троекратно, потому касание Чонгука выбивает землю из-под ног. Приложив титанические усилия, Чимин успокаивается и позволяет помочь ему выбраться из салона машины.       — Мне некомфортно… — бубнит омега, вертя головой, словно за повязкой сможет что-то увидеть.       Вокруг шум и гам, по всей видимости, довольно много людей, и Чимин ёжится.       — Не переживай, хён, — внезапно доносится ему в ухо так близко, что на затылке дыбом встают волоски. — Всё хорошо. Доверься мне.       Чимин не понимает, хочет ли, но выбора-то у него как такового нет — приходится позволить Чонгуку обхватить себя за талию, и это отдаётся такой горячей волной в позвоночнике, что спирает дыхание. Моментально в рассудке всплывают образы того, как он звал альфу в горячке, от чего вспыхивают стыдом щёки. Потому что рука, обнимающая его, слишком крепкая, обещающая защиту и будоражащая паршивку внутри. Живот втягивается и напрягается сам собой, и Чонгук неожиданно поглаживает его по боку большим пальцем успокаивающим движением.       Чимину боязно, но он, вцепившись в чонгукову кисть до побеления пальцев, всё же позволяет вести себя в неизвестном направлении. Они вновь оказываются на улице, омега слышит тихий чужой голос, а после куда-то едут. И снова улица, много неудобных ступенек, тесный дверной проём. Чимин не понимает, что происходит, ему становится не по себе, а пальцы Чонгука пропадают после того, как альфа сажает его куда-то на мягкое и исчезает из осязаемого пространства. Невольно омега тянется за ним, силясь ухватиться и ощутить его защиту, слишком уязвлённый депривацией своего зрения.       — Чонгук, мне не смешно! — дрожащим голосом произносит омега, обхватывая себя за плечи.       — Да, подайте, пожалуйста, после… — слышит обрывок просьбы Чимин и поворачивается в ту сторону, откуда доносится тембр альфы. Он уже начинает натурально нервничать. Как вдруг ощущает прикосновение к плечу и вздрагивает. А после шарф исчезает с его лица.       Приходится несколько раз моргнуть, чтобы вновь привыкнуть к свету, и Чимин опешивает, когда зрение фокусируется: приятные горчично-бежевые сиденья, столик перед ним, иллюминаторы гораздо больше, чем привычные. Он… в самолёте?       — Уважаемые пассажиры, наш чартерный рейс готов к вылету. Пожалуйста, пристегните ремни безопасности на время взлёта самолёта, — доносится голос пилота из динамиков, и Чимин перепуганно впивается в подлокотники просторного кожаного кресла внутри железной птицы.       — Чонгук! — хрипит омега, уставившись на альфу, усевшегося напротив.       — Время полёта составит четырнадцать часов тридцать одну минуту, — дополняет пилот. — Удачного и комфортного путешествия.       Челюсть Чимина валяется где-то под столиком между ними, пока Чонгук пристёгивает ремень безопасности.       — Хён, пристегнись, пожалуйста, — терпеливо произносит альфа, поднимая тёмные лукавые глаза на него.       — Я требую объяснений!.. — вырывается перепуганным высоким голосом из его горла, на что этот проклятый массовик-затейник улыбается так невинно, что хочется в него что-нибудь кинуть.       — Мы летим.       — Куда?! — почти рявкает Чимин.       — Это сюрприз! — Довольный собой, улыбается во все тридцать два Чонгук. — Так что у нас есть четырнадцать часов полёта, которые, к слову, не входят в наши сутки, хён.       Чимин думает, что у него шум в голове, отведя взгляд от Чонгука к иллюминатору, видит движущуюся взлётную полосу и тяжело сглатывает, прежде чем потянуться к ремню.       — Ты, мелкий засранец… — шипит омега.       — Ты согласился на сутки со мной, я взял на себя смелость составить план мероприятий, но время, затраченное на дорогу, в наш план включать не стал, — деловито произносит Чонгук.       — Что это за самолёт? — выпаливает Чимин.       — Личный самолёт нашей семьи, — чешет щёку Чонгук, вдруг с какой-то неловкостью отвечая. — Да-да, сегодня я богатенький папин сыночек, хён. Я не хочу отказываться от собственных возможностей, дабы провести это время с тобой, учитывая, что могу, — выпаливает альфа скороговоркой, и если бы Чимин так сильно не нервничал, то определённо рассмеялся бы с его выражения лица.       — Чонгук, это…       Чимин замолкает. Он дал обещание провести с Чонгуком двадцать четыре часа, но этот хитрый жук умудрился всё равно срубить как можно больше. Учитывая, что путь в место назначения занимает четырнадцать, мать вашу, часов. Потерев переносицу, омега медленно, но верно успокаивается и вздыхает, подняв в конце концов взгляд на Чонгука.       — И ты не скажешь, куда мы летим, да, до самого конца? — Сощуривается он. Чонгук твёрдо и отрицательно качает головой. — Ладно, — всплескивает Чимин руками, — ладно! На это время путешествия полагаюсь на тебя!       Лицо альфы внезапно озаряется радостным светом. Чёрт… лететь так долго, и Чимин пытается прикинуть, куда же именно может занимать такое количество часов полёт, но в голове звенящая пустота. Он успокаивается к тому моменту, как железная птица поднимается в воздух, и в иллюминаторе можно разглядеть уменьшающиеся огни вечереющего города. Стюарт ставит перед ними поднос с шампанским и двумя бокалами, на что Чимин вопросительно вздёргивает бровь.       — По бокалу всего, — взволнованно выдыхает Чонгук. — У нас много свободного времени и один тесный самолёт, так что надеюсь на то, что мы… сможем немного поговорить, Чимин-хён, — искренне и так тепло произносит прежде нахальный малец, что омега внутри Чимина принимается чувственно бесноваться. Чонгук во время тишины между ними разливает по бокалам напиток, искрящийся золотыми пузырьками. — Как тебе идея? Я бы послушал твой голос.       Видно, как Чонгук нервничает. Боится сделать что-то не так. И Чимину внезапно становится даже стыдно перед ним. Он… так старается, даже предполагая, что эта встреча — личная, укромная от всех — окажется последней. Старается ради Чимина. И тот не менее взволнованно прикусывает нижнюю губу.       Чимин пообещал Чонгуку эти сутки. И даже если они проведут вместе немного больше, то… хочет постараться, сам себя не узнавая. Раз всё же эти часы отмечают их новое расставание. В груди вдруг становится так тяжело, что омега внутри плачет и воет, бьёт Чимина лапами по грудной клетке, причиняя колкий дискомфорт.       — Я бы послушал о тебе, — выпаливает он, ошарашивая Чонгука. Тот хлопает ресницами, уставившись на Чимина. — Ты ничего о себе особо не рассказывал. — Неуверенно передёргивает плечами Чимин.       На лице альфы расцветает улыбка. И сердце так сильно колет, так резко ёкает, что Чимин окончательно перестаёт себя понимать. Ему замыливает всё диким вспыхнувшим сердцебиением. Впервые с тех пор, как Чонгук вернулся, они сидят без претензий и требований, просто готовые ко времени в воздухе, от которого им не сбежать. Чимину не сбежать. И это причиняет болезненное тепло, которого омега не ожидал.       И Чонгук действительно начинает рассказывать. Тихим, стелющимся бархатом голосом погружает Чимина в ту жизнь, что прошла мимо него за минувшие десять лет: о переезде в Англию, опуская болезненные моменты, словно не хочет рушить ту хрупкую лесенку меж ними, образующуюся в этот миг, об акклиматизации в школе, о том, как экстренно доучивал чужой для него язык, о лакроссе, который искренне полюбил, и двоих лучших друзьях, делящих с ним приключения на голову и до сих пор поддерживающих общение.       Чимин так погружается в его рассказ, что сам не замечает, как забирается в кресло с ногами, поджав их под себя, отпивает маленькими глотками шампанское и даже смеётся от историй Чонгука, изредка задавая вопросы или комментируя. У него начинают болеть щёки от улыбки, невольной, непрошенной, возникающей от шуток альфы.       Разговаривать с ним без обиды, отбросив отрицание, оказывается так просто и так… комфортно. Чимин ловит себя на мысли, что внезапно оставил всё то, что его терзало, на земле, а сам взлетел на тысячу километров над этим. И глаза Чонгука тёплого карего оттенка кажутся такими красивыми и выразительными, взрослыми не по годам, очаровательными, а в груди от этого разливается электрическими импульсами горячее ощущение, и он смущается.       — Правда? — выпаливает ошарашенно Чимин, совсем расслабившись, когда Чонгук рассказывает, как неудачно ему сломали клюшкой для лакросса нос.       — Да! — восклицает эмоционально альфа, показывая на переносицу пальцем. — Даже горбинка осталась. Но я считаю, что она придаёт мне шарма. — Хохочет он, придвигаясь к Чимину.       Тот подаётся вперёд и ощущает, как кружится голова, — от пузырьков шампанского, а вовсе не от насыщенного запаха чая, исходящего от чонгуковой кожи. Они склоняются оба над столиком, пока Чимин проводит подушечкой пальца по носу альфы, а тот затуманенно смотрит на него вблизи.       Щёки горячо обжигает, и Чимин, задержав дыхание, отстраняется, сжав пальцы. Чонгук продолжает на него смотреть. Чимин попадается в ловко расставленную ловушку, а сам не замечает этого. Ему комфортно рядом с Чонгуком, когда тот ведёт себя так тихо и искренне, словно перестал быть кем-то другим. Альфа глядит из-под тёмных ресниц, считывает каждое движение, а Чимин смущённо трогает подушечку пальца, которым совсем недавно по собственной воле к нему прикоснулся.       — Хён, можно тебя попросить? — За иллюминатором уже глубокая ночь; Чимин и не заметил, как долго они говорили. — Полёт долгий, мы прилетим лишь в четыре утра…       Чимин вопросительно глядит на него и ждёт продолжения. Чонгук встаёт, выуживает с багажной полки рюкзак и протягивает вынутую оттуда «Алису».       — Почитаешь мне?       Омега забирает книгу на английском из пальцев и скованно кивает. Чонгук нетерпеливо усаживается на месте и подпирает скулу костяшками, застыв в ожидании.       Чимин читает вслух, да только мыслями уже даже выше самолёта. Когда он последний раз чувствовал себя так, что даже слов к состоянию подобрать не мог? Не вспомнит, ведь это было давно… И становится так грустно, Чимин ощущает себя настолько запутавшимся, что сводит горло, ведь он не знает, как выбраться из этого клубка и всё решить.       Раньше ему казалось, что стоит избавиться от присутствия альфы, и ему станет легче. Но теперь не уверен, что сможет быть счастливым, даже если Чонгук его покинет.       Особенно, если Чонгук его покинет.       Вот только обида ещё плещется внутри. Обида на весь мир и на собственную судьбу.       И нет понимания, что же делать дальше. Не обернётся ли это время с альфой ещё большей болью, когда тот уедет? Однако Чимин пытается убедить себя, что для них обоих так будет лучше, вот только горечь всё ещё копится на языке и в горле.       Не заметив, как уснул, Чимин на периферии сознания ощущает, как его прикрывают тоненьким пахнущим хлопком пледом, свернувшись в кресле, он погружается в сон и наблюдает за тем, как солнечные разноцветные зайчики скачут по полу в его квартире. И чувствует омега себя так тепло и хорошо, ощущая то ли во сне, то ли наяву — и сам уже заплутал в ощущениях, — как горячие губы касаются его щеки, а сзади обвивают сильные руки, заключая в объятия.       — Хён, — доносится ему эхом сонного царства на ушко. Белое перо, невесть откуда взявшееся, пикирует с потолка на подушку. — Хён, мы прилетели.       Чимин тонет в неге чайного запаха и крепких рук, и ему невдомёк, куда это он там должен был прилететь…       А после выныривает из дремоты и кажущегося таким родным и знакомым голоса, чтобы увидеть в сероватом свете рассветных сумерек улыбающееся и отчего-то взволнованное чонгуково лицо. Тот, уловив момент пробуждения, умудряется погладить Чимина костяшками по щеке, и ещё не проснувшийся омега тянется за касанием, изумляя альфу. А тот задыхается и тонет в охватившей душу нежности.       — Куда? — хрипло ото сна интересуется Чимин, вытирая уголок губ, стянутый от стыдно потёкшей в дремоте слюны.       — Сейчас узнаешь, — взволнованно дрожащим голосом обещает Чонгук.       Чимин медленно просыпается и разлохмаченным воробьём разминает затёкшее до безобразия в долгом пути тело. Чонгук кажется раздражающе бодрым, и омега чуть не упирается в его лопатки лбом, будто в попытке украсть немножко сил, но быстро встрепеняется и останавливает себя.       Накинув Чимину на плечи большую клетчатую рубашку, Чонгук подталкивает его к выходу из салона самолёта, где уже раскинулся трап. Омега сонно и недовольно от ноющей спины смотрит на улыбчивого молодого омегу-стюарта, который указывает к открытой герметичной двери. Утренний прохладный воздух тянет даже сюда своей свежестью, когда Чимин в очередной бесполезный раз силится вытрясти из альфы информацию:       — Когда ты мне уже скажешь? — Нервничает он, на что Чонгук лишь лукаво улыбается и вздыхает.       — Надеюсь, ваш полёт был комфортным, господин Пак, господин Чон, — мягким переливчатым голосом вещает бортпроводник, пока Чимин хмуро на него смотрит.       И тут ему приходится мгновенно проснуться, ведь сердце делает кульбит и принимается тарабанить с такой ужасающей силой, что нечем оказывается дышать. Глаза расширяются от шока, стоит бортпроводнику дополнить свои слова, и даже не хочется скинуть ладонь Чонгука, каким-то чудесным образом оказавшуюся на чиминовом плече. Омеге нечем дышать. В глотке встаёт комок, а руки неистово дрожат от вспыхнувших пожаром эмоций.       — Добро пожаловать в Новый Орлеан.

♡♡♡

      Намджун беспокоится. Чимин так резко перестал выходить на связь, и пусть, конечно, у них в университете время каникул, но до этого он хотя бы раз в день писал. А учитывая, какая котовасия творится в жизни приятеля, волнение поднимается с ужасающей силой. Может, они снова поругались с Чонгуком? Может, что-то случилось? Сколько бы раз Намджун ни пытался связаться с Чимином, тот будто в вакууме, исчез с радаров, беспокоя бедного альфу.       Он выходит из такси, чтобы торопливо добраться до подъезда Чимина, взлетает на необходимый этаж, стремясь достигнуть квартиры коллеги. Беспокойство внутри бурлит вскипающей водой.       Чимин нравился ему давно, да смелости не хватало подойти, за что, конечно же, Джун корил себя каждый раз. Но он немного разочарованно успокоился, когда друг поведал ему свою историю. Ей-богу, хоть драматичный сериал снимай! Тем не менее, альфа счастлив, что Чимин захотел с ним общаться как с другом. С ним приятно просто рядом постоять.       И пусть джуновы чувства всё ещё теплятся саднящей царапиной на сердце, он понимает и осознаёт — у них никогда ничего бы не вышло. Чимин всегда душой и телом принадлежал и будет принадлежать лишь одному человеку. Несправедливость, какой кажется подарок судьбы, рано или поздно развернётся к омеге иной стороной медали. И, если нужно, Намджун будет понемногу подталкивать его к счастью, потому что друг этого заслуживает, пусть и не признаётся, как сильно хочет.       Подобравшись к квартире приятеля, Намджун вздыхает и звонит в звонок. Никто не отвечает. Ни звука за створкой не разносится. Нет дома?..       Намджун собирается постучать, но ладонь замирает над ровной поверхностью двери, когда его вынуждает обернуться чужой звонкий голос из квартиры напротив. Обернувшись, замечает, как распахивается дверь, судя по рассказу Чимина, жилища Чонгука. Оттуда фурией вылетает высокий красивый мужчина с идеально уложенными волосами, с кем-то эмоционально разговаривающий по телефону:       — Я ему уши вырву, понятно?! — ругается омега, откидывая упавшую на глаза прядку. — Этот мелкий засранец… если мне ещё раз придётся из-за него выгребать, я самолично отправлю его в институт благородных омег!       Омега захлопывает с грохотом дверь чонгуковой квартиры и замирает, округлившимися глазами уставившись на так и не постучавшего в дверь Намджуна.       — Я тебе перезвоню, — бросает он собеседнику, а Намджун уставляется в красивые карие глаза, тут же заинтересованно прищурившиеся.       — Тоже нет дома? — Зачем-то неловко усмехается Намджун, убрав руку в карман свободных светлых брюк.       — А? — Моргает омега, словно ненадолго завис в пространстве, оглядывая Намджуна. — А! Да! Мой паршивый младший братец снова накосячил перед родителями, а я вот… разбираюсь. — Ведёт омега плечами, во все прищуренные и сверкающие глаза рассматривая разворот намджуновых под лёгкой муслиновой рубашкой, отчего альфе становится неловко.       Он-то сам довольно замкнутый, скромный, не привык разглядывать кого-то, а тем более, чтобы его с таким пристальным хищным вниманием оглядывали незнакомые омеги.       — А вы? — приятно понижается голос незнакомца. — Домой пришли? К партнёру? — сыплется на Джуна град вопросов, вводя в смущённый ступор и вынуждая от неловкости почесать заднюю сторону шеи. Он не привык к таким резким и экспрессивным персонам, из которых энергия бьёт ключом.       Хотя не может не признать красоты стоящего напротив мужчины. Тёмные уложенные волосы, острые углы челюсти и скул, но при этом плавные линии черт, живые сверкающие глаза с некоей солнечной хитрецой, будто на Джуна с интересом уставилась лукавая кошка. Плечи с блузой тёмно-зелёного цвета и выгодно облегающие фигуру джинсы демонстрируют каждый изгиб, который обязан быть подчёркнут.       — Я к другу пришёл, — тихо отвечает Намджун, уже намереваясь попрощаться и покинуть незнакомца, ведь настойчивый взгляд вынуждает от напора насторожиться. — Не отвечает на телефонные звонки.       — Поня-ятно, — тянет лукаво незнакомец, а после вдруг делает к нему шаг. — Я хочу задать вам беспардонный вопрос.       — Задайте, — сам не ожидая от себя, выпаливает Намджун, оказавшийся в ловушке чужого очаровательного напора.       Омега оказывается совсем близко, пронзительно заглядывая в глаза Намджуна, отчего тот сглатывает так, что дёргается кадык.       — Вы женаты? — в лоб спрашивает он, вынуждая Джуна подавиться и сипло ответить:       — Судя по вашему лицу, пока ещё нет, — вдруг шепчет он, потому что незнакомец бессовестно близко, встав на цыпочки, разглядывает каждое вкрапление зелёного в карих радужках альфы.       — А вы проницательны. — Звонко хихикает омега и обворожительно прикрывает рот ладонью. — Прежде чем я вытребую у вас карт-бланш, можете мне дать свой телефон? Я запишу вам мой номер.       Намджун одурманенно протягивает смартфон, почти не шевеля мозгами. Таких напористых людей он прежде даже не встречал… Омега, быстро поклацав по сенсору, записывает свой номер телефона и протягивает Джуну гаджет обратно.       — Меня зовут Чон Хосок, и я очень буду ждать вашего звонка сегодня в шесть. — Улыбается обезоруживающе омега, сверкая чистым солнечным взглядом, который почему-то плавит намджуновы мозги.       — Ким Намджун, — может только выдавить из себя альфа, отчего лицо Хосока становится только солнечнее.       — Я буду ждать, красавчик Намджун! — И, послав ему воздушный поцелуй, омега исчезает солнечным зайчиком, испарившимся из-за облака, загородившего светило.       Намджун же может только сжимать свой телефон в ладони, икнув. Это что сейчас было?..

♡♡♡

      Чимин сидит на кровати в отеле, куда они добрались с Чонгуком на такси, и не может никак прийти в себя. Он в Новом Орлеане. Взаправду в Штатах, куда летел четырнадцать часов, сидит в номере с панорамными окнами и смотрит на город мечты, не в силах всё же уложить это в собственной голове. Чонгук пусть и сказал, что им нужно поспать перед всем, что он приготовил, но Чимин попросту не в состоянии уснуть сейчас.       Он, чёрт возьми, правда в Новом Орлеане. Чонгук привёз его сюда.       Чимин сгорбливается и, упершись локтями в колени, закрывает полыхающее лицо руками. Сквозь пальцы смотрит на босые ступни с поджавшимися пальцами, пытается дышать, а сердце вместе с ним неровно бьётся в груди, сладкой волнительной дрожью отдаваясь в каждом ударе.       Омега падает на кровать спиной, оставив свешенными с края ноги, и смотрит в белый глянцевый потолок. А потом беззвучно и тихо смеётся, крепко зажмурившись.       Он так и не засыпает — просто бесцельно лежит на кровати, слушая звон в собственной голове. Изредка этот звон перемежается сумбурными хаотичными мыслями, бьющими в виски обрывками. Ненадолго, правда, удаётся задремать, но тут его будит деликатный стук в дверь.       — Чимин-хён.       Чимин подрывается и, пригладив взлохмаченные волосы да запахнув чонгукову клетчатую рубашку, выходит. Альфа с лукавой улыбочкой стоит перед ним, скрестив руки за спиной.       — Оклемался от шока слегка? — посмеиваясь, спрашивает он. Хочется нахмуриться и фыркнуть что-нибудь в ответ, но вместо этого Чимин с придыханием отвечает:       — Да… Что ты?..       — Нас ждёт целый день в городе твоей мечты. Ты готов? Я многие места проштудировал, которые было бы интересно посетить, — с волнением выдыхает одним предложением Чонгук, глядя сияющими глазами на омегу.       А у того вся душа горит и дрожит, словно готовый разбиться хрустальный сосуд.       — Так что такси будет через пятнадцать минут. — Чонгук улыбается уголками губ. — Надеюсь, твоё оцепенение спадёт, как только мы пойдём гулять.       Чимин с горящими щеками кивает и на минутку заскакивает в ванную, чтобы привести себя в порядок. Плещет водой в полыхающее лицо, а вытеревшись, уставляется неверяще в отражение. Румянец кусает щёки, и губы вдруг растягиваются в неконтролируемой улыбке.       Он правда здесь.       Он действительно в городе своей мечты. В Новом Орлеане. Тихо смеясь, Чимин прижимает ладони к щекам и прикусывает нижнюю губу. Наконец-то сердце и мозг всё осознают, и Чимин не может сдержать волнительной дрожи.       Такси везёт их в красочный музей Марди Гра. У Чимина разбегаются глаза, когда он глядит на экспонаты, примеры костюмов и значимые события, запечатлённые на фотографиях. Чонгук за ним наблюдает, почти не слушая гида, рассказывающего обо всём, что здесь есть. А омега с широко распахнутыми глазами пытается впитать собственную сказку как можно глубже.       Говорят, когда исполняется мечта, душа превращается в звезду. Чиминова определённо точно становится самой яркой посреди белого дня. Он никогда не предполагал, что окажется в месте, где проводили карнавалы и распивали ядовито-зелёный шартрез, а праздники столь бурные, что от кислорода вокруг кружится голова. И ему даже не жаль, что он не попал на настоящий карнавал, сердце поёт от вида того, чего благодаря Чонгуку сумел коснуться.       После музея альфа тащит его по оживлённой улочке. Они останавливаются в заведении, так как прогуляли среди экспонатов до самого обеда, чтобы перекусить. Чимин впервые пробует гамбо с креветками и овощами и мычит от удовольствия, когда суп обласкивает его вкусовые рецепторы, они с Чонгуком хохочут, разламывая крабов из поубои, а в завершение обеда Чонгук заказывает для него бернеты.       — Боже… — выдыхает Чимин, облокотившись о спинку стула и разглядывая безоблачное небо и разливающуюся летнюю духоту, смешивающуюся с гомоном прохожих. — Я скоро лопну.       — Ты с этим повремени. — Посмеивается Чонгук, утирая рот и искристо глядя на Чимина. — У нас ещё много планов.       Омега задыхается. От благодарности и бешеного коктейля внутри. Чонгук… не просто запомнил то, что когда-то говорил Чимин. Не просто устроил фестиваль в стиле джаз-эпохи, но и привёз его в место мечты. И он сам не понимает, какими словами должен выразить всю ту бурю, что сносит его разум с остовов, как ему показать своё бедное сердце, теряющееся от этого.       Он думал, что Чонгук максимум пригласит его в парк развлечений или дорогой ресторан, погуляет с ним, но…       Чонгук превзошёл всё, что Чимин мог предположить.       Альфа расплачивается за обед, и они покидают летнюю веранду со стаканами холодного кофе в руках.       — Чёрт, — ругается Чимин, заметив развязавшийся шнурок.       — Я сам, — вручает Чонгук свой стакан омеге, и тот опешивает, когда он посреди тротуара останавливается и присаживается на корточки, чтобы ловко завязать ему шнурки.       Сердце дрожит в груди, и Чимин не чувствует собственного тела, когда Чонгук выпрямляется и смотрит теперь на него сверху. Застыв и оказавшись преградой для прохожих, обтекающих их как вода камень, они молча уставляются друг на друга. Чимин не знает, как подобрать слова и нужны ли они сейчас, а глядя в тёмные зрачки Чонгука, тонет, ощущая, как язык пересыхает и прилипает к нёбу.       Неосторожный прохожий толкает Чонгука, и тот хватает Чимина за талию, чтобы они вместе кубарем не покатились по тротуару под ноги торопящихся людей.       — Хён… — хрипло выдыхает Чонгук, не в силах оторваться от истинного и всё же удерживая его за пояс.       Омега внутри подозрительно тихо сидит в углу и хитро пялится на Чимина, словно чего-то ждёт. И, кажется, это не она виновата в том, как сильно и гулко начинает тарахтеть сердце, когда Чимин ощущает тепло дыхания, отдающего холодным кофе, на своём лице. Может только смотреть, смотреть неотрывно, очерчивая мужественные резковатые черты и приоткрытые губы.       — Чонгук-а…       Их прерывают. Подошедший иностранец притрагивается к чонгукову плечу, и обжигающие альфьи ладони исчезают с талии, оставляя после себя вдруг ощущающуюся неприятной пустоту. Чимин тихо прочищает горло и моргает.       — Простите, — на английском произносит отвлекший их мужчина, обращаясь к Чонгуку, — извините, что побеспокоил. Я Джеймс Франк, фотограф.       Чонгук внимательно смотрит в ответ и с приветствием пожимает руку Джеймса.       — Иногда я фотографирую людей на улице и после дарю им снимки. Надеюсь, вы не рассердитесь, я не сдержался. — Джеймс протягивает карточку, похожую на старые полароидные снимки, Чонгуку и белозубо улыбается. — Вы очень красивая пара.       Чимин зардевается, кажется, всем телом, но не может разглядеть снимок, зажатый в чонгуковых пальцах.       — Ты не против? — спрашивает он, протягивая фотографию Чимину, на английском. Тот отрицательно мотает головой.       — Очень красивый снимок… — тихо произносит омега, забрав карточку у Чонгука, и лицо Джеймса снова озаряется улыбкой.       Чимин не может оторваться от фото, потому что просто себя на нём не узнаёт: сверкающий взгляд, направленный на чужое смуглое лицо, приоткрытые губы… Чимин не то чтобы отрицает собственную привлекательность, просто…       Просто он давно не видел себя таким. Возможно, даже никогда. Таким другим. Но когда взгляд касается Чонгука, то сердце спотыкается, вынуждая задержать дыхание. Его чувства, те самые, с которыми он смотрит на омегу, можно ощутить даже на чёртовом снимке. И вдруг в груди становится так горячо, что невмоготу. Пока Чонгук и Джеймс прощаются, говоря о чём-то ещё, неразличимом для омеги, в ушах которого лишь дико стучащий пульс, Чимин смотрит на его профиль. На нос с горбинкой, длинные закрученные ресницы и обворожительную улыбку.       Он не рассматривал Чонгука так пристально прежде. И, кажется, это было ошибкой. Потому что сейчас его черты кажутся такими знакомыми и тёплыми, а одновременно с тем Чимину недоступными, что приходится проморгаться, лишь бы привести себя в чувство.       Они гуляют по магазинам, рассматривая витрины и выбирая сувениры, отправляются во Французский квартал, чтобы взглянуть на Миссисипи и постоять на набережной, вдыхая влажный жаркий воздух. Глядя на Чонгука, предплечьями опершегося об ограждение, Чимин хочет его поблагодарить, но стоит только открыть рот, как альфа выдыхает:       — Повремени с благодарностью, — улыбается он, а ветер треплет волнистые волосы, от ожогов закатного солнца кажущиеся каштановыми, — это ещё не всё.       И Чимин временит.       Чонгук отвозит его на Бурбон-стрит, и горящие вывески орлеанских баров и клубов почти ослепляют его. Омеге кажется, что он пресыщен ощущениями настолько, что скоро плакать захочется от того, как всё бурлит внутри. Чонгук тащит его в один из баров с громким названием Shim-Sham Club, и, лишь войдя в заведение, Чимин слышит живую джазовую композицию. Его глаза разбегаются, когда они усаживаются за столик в ожидании приближения официанта.       — Чонгук-а, — тянет Чимин высоко от плещущихся эмоций, и альфа обращает на него внимательный взгляд. Нижняя губа Чимина непроизвольно вздрагивает. — Это… здесь всё так прекрасно. Я… спасибо, — от всего сердца произносит он и касается чонгуковой ладони.       — Это тебе спасибо, — горячно отвечает альфа, обхватывая пальцы Чимина, и того простреливает по всему позвоночнику от их соприкосновения. Даже дышать тяжело.       — За что? — изумлённо моргает он.       — Что позволил разделить мечту с тобой.       — Ты меня вообще-то не спрашивал, — смеётся Чимин и прищуривается так, что глаза его становятся похожими на щёлочки, а Чонгук влюблённо — действительно влюблённо и не скрывая этого, отчего омеге становится неловко, — пялится в ответ.       Не желая разрушать возникшую атмосферу, Чимин пожимает чонгукову ладонь мягко, прежде чем выпутать свою из хватки.       — Хён…       — М?       — Можно… снимок. Я оставлю его себе? — спрашивает с какой-то тихой печалью в улыбке альфа, и сердце Чимина болезненно вздрагивает, внезапно напоминая им обоим, что вообще стояло за идеей этого дня.       — Ах… да, конечно. — Выудив фотографию из заднего кармана, протягивает ту Чонгуку, взглянув на них, запечатлённых там навечно вдвоём, в последний раз.       — Хотелось бы оставить его на память, — тихо произносит Чонгук, но Чимин его прекрасно слышит. И вдруг ему становится так тяжело и… горько внутри, что для описания этого не находится слов.       Почему судьба порой так жестока с людьми? Почему им обоим пришлось и приходится пережить так много?       Настроение не получается вернуть в ту же одухотворённую колею даже исполнением джазовых хитов и вкусным ужином с коктейлем Сазерак.       До отеля они принимают решение добираться пешком, несмотря на то, что устали. Чимин вдыхает орлеанский воздух и не может им насытиться, а Чонгук молчаливо смотрит перед собой.       — Чонгук-а, — тихо зовёт его омега и быстро сталкивается с глубоким взглядом альфы. — Я не знаю, как мне тебя… отблагодарить за этот день. Я не… не ожидал.       Они останавливаются друг напротив друга, и Чимин не в состоянии долго смотреть в глаза Чонгуку, потому что становится нечем дышать.       — Я знаю, что пообещал тебе уехать, — сердце чиминово даже болезненно вздрагивает от слов, — и единственное, чего я по-настоящему хотел, — оставить о себе хорошие воспоминания. Хотел исполнить твою давнюю мечту. Чтобы… мы запомнили друг друга счастливыми.       Голос Чонгука вздрагивает. И Чимин поджимает губы, глядя на альфу. Он не знает, чем оказывается ведом в это мгновение, но без слов протягивает ладонь, чтобы обхватить горячую и широкую чонгукову руку, прежде чем продолжить шагать дальше. Возможно, он тоже этого хочет — запомнить их обоих счастливыми. Без ругани, настороженности и холода, сквозящего между ними. Хочет подарить этим вечером Чонгуку что-то, что тоже вызовет тепло внутри. И хотя бы так отблагодарить за подарок, которому нет описываемой цены.       — У нас вылет в три часа ночи, — бросает Чонгук, когда они уже добираются до апартаментов и не чувствуют ног.       У них отдельные спальни, разделённые гостиной с огромными окнами в пол, где сейчас можно разглядеть всю красочность ночных огней Орлеана.       — Не включай свет, — шёпотом просит Чимин, когда они застывают недалеко от дивана, развёрнутого как раз в сторону окон. Глядя на него в упор, Чонгук кивает и сглатывает.       — Передохни перед полётом, хён, — дрожаще произносит он, и внутри Чимина отчего-то становится удушающе кисло, — дорога долгая…       Чимин, кивнув, скрывается в своей спальне. А в груди так давит и болит, несмотря на всё ещё витающее в воздухе вокруг счастье исполненной мечты.       И всё же он выходит из комнаты, переодевшись в предоставляемую отелем пижаму, а свои вещи отправив в стирально-сушильную машину, выглядывает в гостиную, тихо ступая босыми ногами по прохладному полу, и замечает широкоплечую альфью фигуру у окон. Не знает, отчего не может усидеть в одиночестве, потому, обхватив себя руками, крадётся в сторону, где застыл Чонгук.       — У тебя получилось, — шепчет омега, остановившись рядом.       — Что именно, хён? — так же тихо интересуется Чонгук.       — Оставить воспоминания. У тебя получилось. Я никогда не смогу этого забыть, — голос подводит Чимина, садится и кажется слишком глухим. Чонгук, повернув к нему голову, тихо вздыхает.       — Я тоже никогда этого не смогу забыть.       Чимин смотрит в ответ, и ему кажется, что яркие далёкие с такой высоты огни города сиянием отражаются в чонгуковых глазах. Что же ему делать с так болезненно пульсирующим в груди сердцем?. Как описать это чувство дрожи, застывшее в руках?..       — Пригласи меня потанцевать, Чонгук-а. Быть здесь и не станцевать — кощунство, — вдруг выпаливает Чимин.       Чонгук тихо смеётся, и этот звук шёлком ласкает омежий слух. Паршивка внутри не показывается целый день, спряталась, словно предоставила эти мгновения лишь им. И значит, что всё, испытанное Чимином, — ответственность его собственного гулко бьющегося сердца.       — Потанцуешь со мной… Чимин? — Протягивает руку альфа, и он, вздрогнув от непривычного обращения, опускает глаза, прежде чем подать ладонь.       Они оба в тёмно-синих пижамах, мягкая ткань касается голых щиколоток щекотным касанием, и мурашки струятся по телу, когда Чимин, уложив одну ладонь на плечо Чонгуку и позволяя держать за другую, безо всякой музыки готов танцевать. Ему вдруг кажется, что особенная мелодия звучит прямо в голове.       Чонгук кружит его в темноте, рассеиваемой только огнями города, и Чимин смотрит лишь в его острые виднеющиеся из-за воротника ключицы. Вдыхает лёгкий после душа шлейф чая, смешавшегося с мылом, зажмуривается, позволяя телу ненадолго отдаться на волю капризной судьбы, пока альфа кружит его вокруг собственной оси, вызывая переливы смеха.       С каждым шагом танца они всё ближе друг к другу, так близко, что касаются дыханием один второго, и Чимин невольно вздёргивает голову, глядя Чонгуку в кажущиеся чёрными глаза. И зудит, чудится, вся кожа, от мест, где их тела хоть немного соприкасаются, а особенно — от точки, где огнём разливается касание лежащей на пояснице ладони.       Чонгук вновь его кружит, и в этот раз они оказываются непомерно близко друг к другу: прижимаясь грудью и животом, отчего совсем спирает дыхание. Чонгукова грудь рвано приподнимается от каждого вдоха, и запах его феромонов так сильно будоражит кровь, что Чимин застывает изваянием, не зная, как оторваться и прекратить это всё. Снова подняв на альфу взгляд, видит всполохи искр в центре его зрачков, словно пузырьки шампанского, выпитого ими на борту самолёта.       И ему бы хоть что-то сказать, да только слов совсем не находится. В ушах вновь стоит нестерпимый звон битого стекла, а грудь затапливает такой невыносимой грустью, что Чимин упирается лбом в грудь Чонгука практически неосознанно.       — Прости меня за то, что я бы так резок с тобой, Чонгук-а… — тихонько начинает омега. — Я был так ранен и озлоблен, что всё равно винил тебя во всём, хотя говорил, что нет.       Он сжимает пальцы в кулаки, позволяя рукам повиснуть вдоль тела.       — Прости, ведь ты точно не виноват в том, что с нами случилось. Я… мне жаль, — голос звенит вдруг подкатившими слезами, и Чимин крепко зажмуривается. — Прости, что я делал тебе больно…       Чонгук вдруг обнимает его. Ладони скользят по спине, и альфа прижимает Чимина к себе так, что тот задыхается и слезами, и вспыхнувшим меж ними откровением.       — Спасибо за самый лучший прощальный подарок, Чимин, — шепчет прямо в ухо он, вынуждая омегу кусать губы, лишь бы не заплакать от всего, что так навалилось. — Прости, что был слишком напорист. Я…       Чонгук отстраняется, и его глаза так сильно блестят, что Чимину кажется, будто альфа тоже до предела сдерживается. Он первым на шаг отходит от Чимина, и омега воет раненой зверюгой внутри, проклиная своего владельца. Чонгуковы пальцы проскальзывают по плечам омеги, по предплечьям, утекая прочь, и он ловит себя на неизведанном прежде желании задержать их. И Чимин ему поддаётся. Обхватывает чужие запястья, ведомый чем-то таким горячим и странным, ощущение чего он позабыл уже так давно, не позволяет Чонгуку всё-таки отстраниться, и лицо того удивлённо застывает с приподнятыми бровями и сжатыми плотно губами.       Сердце колотится где-то в горле, когда Чимин, приподнявшись на носочках, обхватывает альфу за плечо и оставляет мягкое мимолётное касание пересохших от эмоций губ в уголке рта. Чонгук сорвано вздыхает и смеживает веки, его горячие ладони переплетаются с чиминовыми и…       Последняя струна терпения лопается. Чонгук обхватывает Чимина за щёки, привлекая к себе.       — Прости, хён, я знаю, что обещал, — измученно шепчет он, прижавшись носом к чиминову, а тот успевает лишь вздохнуть, прежде чем альфа завладевает его губами.       Чимину кажется, что его хрустальный сосуд души разбивается на тысячи и сотни тысяч осколков в этот миг. Губы у Чонгука мягкие и от волнения так трепетно дрожат, он целует, задержав дыхание и крепко зажмурившись, а Чимин наоборот — не может закрыть глаза, только смотрит на чужие вздрагивающие тёмные ресницы.       Теряя самообладание, омега обхватывает Чонгука за плечи, приникает поближе и позволяет горячим рукам альфы перетечь на пояс, крепко прижимая к груди. Чимин не сразу осознаёт, что дрожит так же сильно, как и он, вплетая пальцы в тёмные влажные после душа волосы, жмётся как можно ближе и целует в ответ, сжимает губы Чонгука своими и задыхается привкусом жасминового чая на языке. Чонгук целуется торопливо, спутанно, искренне, и сердце дрожит, рвётся прочь из груди омеги, сталкиваясь с другим.       Его гладят между лопаток, пробуждая давно канувшее в пустоту ощущение. Чувство нужности. Чувство горячей привязанности и преданности. Теплота необходимости быть рядом. Чимин сам не знает, как жил без этого прежде, как жил в гулкой пустоте, ведь в руках Чонгука опьянённо осязает себя живым. Цепляется за него, отдавая всё скопленное за десять лет, впитывает запах и прикосновения, обнимает трясущимися руками и жмурится, позволяя проникнуть в рот языком.       И так горячо ошпаривает, как не было в прошлый раз, стоило им схлестнуться в подъезде. Обжигает кромкой непознанной близости до дрожи и сгущения крови в венах. Чонгук приподнимает его над полом, вжимая в себя, пока сам, первый, не останавливается. Чимину дышать нечем, он пьяно на альфу смотрит, и лишь после, проморгавшись, приходит в себя, отшатываясь на шаг. На губах и сердце клеймом горит выжженный поцелуй, тело объято тремором, взявшимся неизвестно откуда.       — Спасибо, — тихо, практически без звука произносит альфа, — за эти сутки.       Чимину хватает силы лишь кивнуть и стиснуть пальцами собственное предплечье.       Они не уходят в свои комнаты отдыхать до времени отлёта. Остаются в темноте, сев на диван напротив огромных окон, и сидят так в тишине, соприкасаясь коленями, каждый слишком глубоко ушедший в свои мысли. Но мысли Чимина спутаны, они сплетены в клубок неразделимых тяжёлых эмоций, собравшихся вокруг того жара, что остался полыхать шлейфом на губах.