Притворись моим завтра

      Полёт обратно проходит в молчании. Они оба так вымотаны, что быстро засыпают; Чимин спит весь полёт, а когда открывает глаза, Чонгук уже достаёт рюкзак с багажной полки и выглядит заспанным и помятым. Омега долго скрытно, словно бы притворяясь спящим, глядит на него из-под ресниц.       Он растерян после поцелуя, окутавшего его незнакомыми и терпкими чувствами, запутался в паутине, которую сам же и сплёл, не понимая, где искать крайнюю нить, как выбраться и всё осознать.       Чонгук в тишине везёт их к дому, на этот раз не закрывая Чимину глаза — незачем. Тот косится на альфу всю дорогу и несколько раз порывается завязать разговор, но останавливает себя, не имея понятия, что должен сказать. А когда они уже находятся в своём подъезде, застывшие в пространстве, разделяющем лестничную клетку и их квартиры, то омега замирает и заламывает пальцы, будто бы решаясь что-то произнести.       Но ни слова не разносится в гулкой тишине между ними, лишь вспыхивает сигналом чонгуков телефон, разрушив полотно молчания. Чимин вздрагивает от резкого звука, пока альфа растерянно хлопает себя по карманам, отыскивая гаджет. А как только берёт трубку, даже Чимин слышит крики:       — Несносный мальчишка! — разрываются динамики телефона, и Чонгук сморщивается, отодвигая его от уха. — Я тебе уши…       — Прости, хён, — выпаливает альфа, закусив нижнюю губу, — мне нужно поехать к родителям.       — Что-то случилось? — едва выдирает слова из пересохшего горла Чимин, пока Чонгук сбрасывает звонок. Он правда обеспокоен. Кто так кричит на него?       — Судя по всему, мне суждено пережить родительскую экзекуцию из-за несанкционированного вылета в другую страну. — Чешет Чонгук затылок и, неловко посмотрев на омегу, движется в сторону выхода из подъезда.       Чимин хочет было его окликнуть, однако альфа исчезает раньше, торопливо сбегая по ступенькам, чем он успевает открыть рот и сообразить, что вообще собирался сказать. И Чимин внезапно остаётся один, заломивший пальцы и абсолютно растерянный чонгуковым уходом. А что он вообще собирался альфе сказать? Попросить не уходить? Не улетать из страны? Не прекращать всё это, так завертевшее их обоих? Чимин на протяжении столького времени отталкивал Чонгука, а теперь вдруг возьмёт и переобуется? Не покажется ли это странным? Не будет ли это некрасиво по отношению к альфе, когда тот уже принял решение?       Чимин закусывает щёку изнутри, потерявшись в пространстве и размышлениях, не понимает, что вообще чувствует и должен сделать. Ему всё ещё претят мысли сдаться чонгуковой напористости, но при этом омега… не хочет, чтобы Чонгук его оставлял. Эгоистично так себя вести. Чимин шлёпает себя по щекам с назиданием, но вот свербение, возникшее в сердце после ухода альфы, от этого всё равно не затихает. И приходится уйти с площадки подъезда, сжав собственное лицо в ладонях.       Чимин не имеет права снова играть с Чонгуком в тяни-толкай, катать его на качелях. Он должен либо принять чувства истинного альфы, либо не приманивать его к себе, после снова закручивая бег карусели.       Но вот в груди так скребёт, что становится тошно. Чимин растерянно скрывается в квартире, окончательно переставая себя понимать.

♡♡♡

      Летние каникулы тянутся дополнительной работой в университете и тихими днями дома. Чонгук не отвечает на звонки, и Чимин правда не звонил слишком часто — лишь пару раз, поддавшись чувствам. И пусть с их поездки прошло всего три дня, но становится вдруг дискомфортно от того, что альфа… просто пропал. Будто подойдя со всей ответственностью к исполнению обещания, Чонгук испарился из жизни Чимина так стремительно, словно никогда и не возвращался. И оставил за собой тоску да пустоту, внезапно огорошившую омегу усилившимся ощущением одиночества.       Паршивка внутри отказывается с ним контактировать. Будто ушла в спячку, омега не ворчит, не сходит с ума, даже боль Чимину больше не причиняет. Пустота — единственное, что осталось ему. И это давит на виски.       Чимин даже думает всё же наведаться после обеда к Чонгуку в квартиру, хотя не до конца понимает, что его подталкивает к подобному, не знает, что будет говорить, как объяснять свой приход. И внутри, и снаружи ужасающая вакуумная пустота. Утвердившись в своём решении постучать в дверь напротив, Чимин заканчивает с работой, требующей выполнения до окончания каникул.       Он занимается урегулированием мелких неурядиц перед поездкой с группой в Лондон, когда его отвлекает телефонный звонок. На экране высвечивается имя лучшего друга, с которым пришлось после возвращения объясняться по поводу резкой пропажи Чимина с радаров, но Намджун не обижался, лишь переживал. Приложив трубку к уху, омега приветствует Джуна, а голос взволнованной рябью пронзает его сердце, стоит тому заговорить:       — Чимин-а, он что, правда решил отчислиться? — приглушённо произносит альфа, вынуждая собеседника выпрямиться и отодвинуть ноутбук, где подготавливались документы студентов к поездке.       — Что?       — Я только что был в деканате, — торопливо тараторит Намджун почти шёпотом. — Мне надо было сдать отчётность за этот семестр, до каникул не успел. Так вот… я был в деканате, а у Мина дверь оказалась не закрыта. Я не специально подслушивал, ты не подумай!       — Джун, давай ближе к сути? — голос подводит Чимина и вздрагивает, но омега сам не понимает, отчего.       — Так вот, — хрипит собеседник, — я подслушал разговор декана и Чонгук-щи. Тот забирал документы из университета!       Что-то обрывается внутри Чимина ещё до того, как Намджун заканчивает предложение. Чонгук правда отчисляется. Он забрал документы, это слышал друг, а значит…       — Мин ещё ворчал на него за поспешность отчисления, а тот ответил, что после обеда у него самолёт… — растерянность можно пощупать в интонациях Намджуна, и внутри Чимина всё холодеет.       Он ведь намеревался поговорить с альфой после обеда. Но что хотел сказать?.. Потому что, судя по всему, он этого сделать не успеет.       Чимин подскакивает, едва не опрокинув стол с ноутбуком, больно бьётся коленом и шипит от досады, ругаясь всеми бранными словами другу в трубку.       — Чимин-а?..       — Он точно это сказал? — неверяще-дрожаще спрашивает Чимин.       — Я слышал своими ушами…       Омега чувствует, как грудную клетку требовательно сковывает нуждой рвануть к Чонгуку. Рвануть, открыть дверь и застать альфу в квартире. И что тогда?       — Чимин-а, ты в порядке? — обеспокоенно из-за ответного молчания допытывается Джун.       — Я тебя чуть позже наберу. — Чимин чувствует себя так, словно его огрели сковородой по голове. Всё звенит и разрывается в несчастной растерянной черепушке.       Сбросив вызов, омега вылетает из квартиры босиком. Он стучит в чужую дверь, но его встречает тишина — ни звука за пределами створки и стен подъезда. Тогда Чимин проводит по сенсорному замку ладонью, вводит пароль, но… тот выдаёт ошибку. Код от двери сменили, а это значит, что Чонгук съехал с квартиры.       В горле встаёт комок. Чонгук правда уезжает. И не виноват ли в этом сам Чимин?.. Сердце сводит судорогой, омега ранено воет внутри, плачет и острыми когтями раздирает внутренности, из-за чего становится нечем дышать. Чонгук исполняет данное ему, Чимину, обещание: проведя с ним сутки, он снова исчезает из жизни омеги, дав свободу, которой тот прежде так отъявленно желал. Но именно эта свобода внезапно кажется ему клеткой с шипами внутрь.       Он снова останется один.       Он сам виноват в том, что одинок.       И в том, что Чонгук уезжает.       Едва заскочив в квартиру и влетев в шлёпки, Чимин на ходу, сбегая по ступенькам и не заботясь о том, что может неосторожно свернуть себе шею, вызывает такси до аэропорта. Дыхание неистово срывается, он притопывает ногой от нетерпения, и как только заказанная машина подъезжает, прыгает в салон и требует водителя лететь на всех парах. Тот смотрит на Чимина скептично, ничего не отвечая.       Нога нервно дёргается по дороге к аэропорту, Чимин же почти сгрызает собственные губы от волнения. Внутри — целый ураган из паники, непонимания, что он собрался говорить Чонгуку, которого сам же упорно и прогонял, а ещё боли и одиночества.       Его истинный. Человек, не просто связанный с ним узами, которые не разрушить. Тот, кто помнит мельчайшие детали, связанные с Чимном, лелеет каждое воспоминание и образ. Он оттолкнул этого человека. Того, кто тянулся к нему всей душой. И захочет ли после этого Чонгук его выслушать? Позволит ли говорить? А если позволит, то что вообще омега намерен сказать-то? В голове — свист пустоты и полночного ветра, ни единой трезвой мысли, лишь только боязнь не успеть.       Такси выпускает его из салона у аэропорта, и Чимин, звонко шлёпая тапками, несётся к ближайшему терминалу, чтобы выяснить, какие рейсы отлетают на Лондон. Дышать нечем — грудь спёрло, ребра передавило разбухшим от боли сердцем. Сумеет ли Чимин его остановить? Или теперь Чонгук не захочет слушать, слишком уязвлённый его, Чимина, упёртостью и грубостью? Теми ранами, что омега истинному нанёс? Если просить Чонгука остаться, то какой станет мотивация?       Что вообще Чимин может ему предложить после того, как долго отталкивал и обижал?       Слёзы комком встают в горле. Только бы ещё не покинул страну, только бы дал схватить за руку, потупить и помолчать, пока не найдутся слова и силы, чтобы те произнести. Только бы успеть.       Чимин раненым зверем мечется — в домашней одежде, растрёпанный, забывший снять очки с переносицы и в двух разных тапках, так что люди изумлённо на него оборачиваются, но сейчас абсолютно на их взгляды плевать, как и на собственный внешний вид.       Работник аэропорта мило Чимину улыбается, не подав виду, что его удивляет растрёпанность и румянец на щеках, когда тот хватается за стойку и с придыханием выпаливает вопрос о самолётах, несущих других к чёрту на куличики.       — Сегодня вылетают только два рейса, — милым голосом спокойно поясняет работник, посматривая в компьютер. — На один посадка уже окончена, он вылетит через считанные минуты, а второй — ночной…       Чимин срывается бегом, мечется, бьётся о других людей, вызывая возмущения и ропот, но ему плевать — не слышит, не воспринимает. Омега внутри просто рухнула на брюхо, обессилев. Она на Чимина не злится, не ругается и не кричит. Не вонзает больше когти в его сердце, не рвёт мясо, не лает. Она от боли замолкла и закрыла голубые глаза, и Чимина этой пустотой, этой мукой существа внутри оглушает только сильнее, вдобавок к страху не успеть Чонгука остановить.       Что ему сказать? Извиниться снова? Попросить остаться? А сможет ли омега себе на горло наступить и принять его?.. Сможет ли?.. В разуме — сумасшедший кавардак, созданный шквалом запутавших мозг чувств, отчаяния и боли. Чимин застывает перед выходом — уже закрытым, откуда люди передвигались к трапу, а когда переводит взгляд на огромные окна, показывающие зону подготовки самолётов и взлётные полосы, замечает нужную стальную птицу, и сердце осколками обрушивается вниз, чтобы вонзиться ему в органы.       Борт, на котором сейчас Чонгук, торопливо двигаясь на шасси, отрывает нос от земли и исчезает навстречу небу — бескрайнему, всё ещё летнему и пронзительно синему.       А руки Чимина опускаются, падают без воли. Что же он натворил? Что за идиот? Всё это время отталкивал, всё время отгонял, хотя знал, что нужен, что с ним хорошо. А когда всё же его накрыло ощущениями от чужого присутствия, ощущениями, которых так давно не было на кончике языка и в биении сердца… не смог удержать. Чимин сам виноват. В своей грубости, в своей обиде.       Самолёт маленькой фигурой исчезает в голубизне неба, а он может только стоять и дрожать, пронизываясь ненавистью к самому себе. И нет, это не волчица из древности внутри — это сам Чимин всем сердцем начинает себя ненавидеть так сильно, как ничто ещё не ненавидел. Никого так не ненавидел. Почему он такой идиот? В чём Чонгук был виноват? В том, что любил его с юности и любовь эту пронёс сквозь годы, сквозь препятствия? Да, ошибался, дурил, но…       Чимин закрывает лицо руками, между пальцами слепо уставившись на разные шлёпки и поджавшиеся пальцы ног. Едва находит силы прервать поток ругательств, обращённых к себе же, нащупывает обессилевшую омегу, скрутившуюся болезненным клубком боли и раны, прижавшую уши так обиженно, что Чимину и перед ней стоит извиниться, а после добредает до кресел — жёстких, холодных — в зоне ожидания.       Телефон Чонгука ожидаемо молчит — абонент вне зоны, он ведь в самолёте. И вообще, наверное, слышать Чимина не хочет. Его стержень позволит альфе всё это пережить. Чимина, который ему сердце снова разбил, пережить. А омеге остались лишь осколки битого счастья да собственная глупость под пальцами, которую обуздать не получилось, и вот, что из этого вылилось.       На автопилоте набирает намджунов номер, и единственное, что из себя вообще способен выдавить:       — Забери меня, пожалуйста, из аэропорта.       И снова проваливается в болото, сжав щёки пальцами и не осознавая, как сильно дрожит.       Друг прилетает на такси такой же лохматый, как и Чимин, с недобритой щекой, видимо, успевший добраться с университета до дома, и встречает его, едва переставляющего ноги, слепо глядящего сквозь людей и предметы, у основного выхода. Намджун стискивает пальцы, метнувшись навстречу и задерживая неудобно припарковавшееся такси, а омега поднимает стеклянные от эмоций глаза, чтобы тот понял — не успел остановить.       Альфа Чимина обхватывает тепло за плечи, и тот кажется себе ещё глупее, ещё грубее, ещё ничтожнее. Нижняя губа вздрагивает.       — Намджун, что мне теперь делать? — Впивается ладонями в чужие запястья, глядит на печально сжатые губы, объятые складками сожаления.       — Чимин-а…       — Я его, кажется, люблю. — Всхлипывает, уже не в силах себя контролировать, позволяет крупным каплям слёз стекать по щекам. — Я его люблю и я сам виноват в том, что он меня покинул.       И захлёбывается прорвавшимся, не понимая абсолютно, как не шагнуть с обрыва, балансируя на самом краешке без страховки. Намджун обнимает порывисто, скрывает от целого мира, да вот только Чимину нужны, правда нужны, другие руки. С татуировками на смуглой коже, безраздельно тёплые и дрожащие от невозможности сдержать терпкие чувства.       — Я идиот, Намджун. — Плачет Чимин отчаянно, в голос, не вытирая слёз с лица да крепко зажмурившись. — Я не хочу, чтобы он улетал. Но что я для этого сделал? Что я вообще для него сделал?       Его поглаживают по плечам, но успокоиться никак не выходит, только истерика становится сильнее. И плевать на глядящих зевак, пролетающих мимо призраками. Намджун сжимает в медвежьей хватке крепче, силится поддержать, закрыть кровоточащую рану рукой и горестно искажает лицо.       — Я хочу с ним быть. — Прячет Чимин лицо в ладонях. — Почему… почему я такой?!       — Хей, Чимин-а. — В попытке улыбнуться у Джуна дрожат губы, когда альфа заглядывает в чиминово лицо. — Ты будешь с ним. Ты будешь счастлив со своей парой, раз всё же успел осознать свои чувства. Ты сделаешь его счастливым, поверь. И я знаю, как помочь тебе. Только успокойся и доверься мне, ладно?       Чимин изумлённо, остаточно всхлипывая и подрагивая, моргает на Намджуна мокрыми слипшимися ресницами, совершенно ничего не понимая, а после альфа тянет его в такси и вынуждает сесть. Водитель, окинув их взглядом, подаёт салфетки, и Чимин без зазрения совести сморкается на весь салон, пока друг прикладывает телефон к уху, кому-то дозваниваясь.       — Алло, Хосок-щи? — нервно проговаривает альфа, привлекая внимание Чимина, у которого потихоньку опухает всё лицо. — Мне нужна ваша помощь.

♡♡♡

      Его пронзает пристальностью орехово-карих глаз, так прищуренных, что, наверное, любому стало бы неловко. Поёжившись и передёрнув плечами, Чимин переводит взгляд на копошащегося с кофе Намджуна — они забазировались у альфы дома, дожидаясь того самого таинственного помощника, а-ля фею крёстную, оказавшегося старшим братом Чонгука, с которым каким-то чудом Джун знаком. И как же порой удивителен тот факт, насколько тесен мир…       Чимин снова поднимает взгляд на прищур Хосока, на красивое точёное лицо, так напоминающее о папе Чонгука.       — Правда любишь моего маленького засранца-братца? — спрашивает тихо омега Чимина, вынуждая сцепить пальцы в замок.       — Правда люблю, — шёпотом отвечает уже утвердившийся в этом Чимин. Не омега влияет на него, та до сих пор лежит, отвернувшись, слишком разбитая тем, что истинный снова её покинул. Не впечатления такие яркие.       Чонгук прогоняет одиночество, Чимин же по-идиотски прогнал Чонгука, в котором нуждается.       — Ладно. — Откидывается Хосок на спинку стула, и его красивое лицо тут же расслабляется.       В следующий миг Чимин опешивает от того, как брат Чонгука подаётся вперёд и с сияющими глазами обхватывает его за щёки, комично сжав.       — Боже, ну какой ты милашка! Мне даже злиться на тебя неохота! В отличие от этого засранца, из-за которого меня лишили кредитки!       Хосок расточается, пока Намджун ставит перед ними по чашке сваренного кофе, омега же проскальзывает по нему сверкающими хитрыми глазами. Чимин моргает, наблюдая за тем, как друг пунцовеет, стоит Хосоку скользнуть пальцами по широкой ладони, щекоча тыльную сторону. И хочется хихикнуть от этого вида, но у Чимина нет на то сил.       — Меня лишили тачки, карточки, и всё из-за того, что этот опездол стырил родительский самолёт! — восклицает недовольно и звонко Хосок, сотрясая в воздухе кулаком от досады. — У него вообще отобрали все гаджеты, машину и деньги, ну и поделом.       — Стырил… самолёт? — Покашливает Чимин, подавившись кофе.       — Ага, — вздыхает Хосок, подпирая скулу костяшками. — И умотал в Орлеан на нём.       Так у Чонгука… проблемы из-за того, что он свозил туда Чимина? Омега чешет шею и виновато смотрит на Хосока. А тот тут же всё понимает и мягко улыбается ему.       — Я думаю, Чонгук ни о чём не жалеет. Я бы не жалел, если бы исполнил чью-то мечту. Не сердись, что он мне рассказал. Я его задницу просто прикрываю пожизненно.       Чимин не знает, что сказать и можно ли чувствовать себя ещё более виноватым перед этими людьми. Перед Хосоком за возникшие у него неприятности, перед Намджуном, постоянно выручающим его и выслушивающим. Перед Чонгуком… за всё.       — И я тоже не жалею. Вид его счастливой моськи меня радует. — Отмахивается от темы Хосок, закрывая её. — А теперь: что у нас на повестке дня по планам? — Хлопает он ладонями слабо по столу, вынуждая чашки слегка покачиваться.       — Я хочу извиниться перед ним, — выпаливает Чимин, сжимая свою кружку в руках. — Хочу поговорить. Даже если он… всё решил. Я тоже должен сделать что-то ради него. Ради нас. — Чимин жуёт неуверенно губу, и Хосок снова понимающе улыбается. Они, судя по виду, примерно ровесники, но в лице старшего брата Чонгука светится детская непосредственность и лучистая вера в чудеса, что немного бальзамом льётся на истрёпанную душу.       — Он велел никому не говорить адрес в Лондоне, — вздыхает Хосок. — Но кто он такой, чтобы указывать хёну?! Вот только у меня отжали все карточки, так что в ближайшее время я не смогу тебя к нему доставить.       — Когда вы с группой вылетаете в Лондон? — догадывается раньше всех Намджун, вынуждая Чимина выпрямиться.       — Послезавтра…       — Вот послезавтра, когда уже прилетите в Англию, направишься к нему. Телефона у него пока нет, родители беснуются из-за самолёта, но адрес я тебе его дам! — Вспыхивает энтузиазмом Хосок, сёрбая горячий кофе и обжигая язык.       Намджун, покачав головой, отнимает у омеги чашку и дует туда, чтобы побыстрее остыло. Хосок хлопает глазами и при всей искристости и яркости кажется Чимину невероятно нежным. Всё же вырывается смешок от взгляда на них — от округлившихся глаз омеги, с трепетом уставленных на то, как Намджун дует ему на кофе, ничего не замечая.       — Спасибо вам, — тихо произносит Чимин, уже успокоившийся. — И простите, что доставил неприятности.       Омега и альфа переводят на него внимание.       — Всё в порядке. Любовь стоит всяких используемых средств, — с улыбкой отвечает Намджун, переведя вдруг на Хосока взгляд и, заметив, как тот хитро прищуривается, смутившись.       Чимин только вздыхает. Осталось не сойти с ума до полёта в Лондон.

♡♡♡

      Удушливо. В квартире, где он раньше жил до переезда в Корею, удушливо и пусто. Нет, здесь есть вещи, нужные для жизни, любимые книги Чонгука, его музыкальный центр и красивый вид на город, врезавшийся в сердце. Но удушливо и пусто скорее внутри Чонгука. Он осознал, что порой, если любишь, приходится отпускать, но как же, чёрт, было тяжело отпускать любовь своей жизни, чтобы он продолжал свой путь. Будто бы кусок из груди вырвал.       Родители в бешенстве, брат беснуется, а кругом — вакуум, центром которого является разодранное нутро, из которого забрали нечто важное. Чонгук покинул Чимина, не портит больше омеге жизнь. А тот день в Новом Орлеане…       Он стоил и возмущений брата, и криков родителей, и наказания, блокировки счетов и изъятия его же имущества. Сверкающие глаза Чимина, пока тот разглядывал свою исполняющуюся мечту, его тихий голос в номере гостиницы, когда они остались в бархатном полумраке вечера вдвоём, украденный первый поцелуй, навсегда отпечатавшийся в сердце. И как же мучительно было всё оставлять там, с ним. А в руках осадком застыла лишь их фотография, зажатая между пальцев: застывшие улыбки и взгляды, размытый фон торопящихся людей и они, наблюдающие друг за другом.       Оно — фото — будто из какой-то другой жизни. Где они бы встретились взрослыми, влюбились, встречались и строили будущее. Где Чимин всё же ответил бы ему взаимностью, невзирая на разницу в возрасте. Где тепло бы ему улыбался, мечтательно о чём-то рассказывал, находился рядом — живой, настоящий.       Но если Чимин будет несчастным рядом с ним, тогда к чему все эти потуги завоевать омегу? Он прав: истинность — не гарант любви. Вот только что со своей-то делать? С любовью, пронёсшейся так далеко и простёршейся сквозь десяток лет. С тех самых пор, как Чонгук омегу впервые увидел. Такого мягкого, нежного и светлого, такого взрослого и недосягаемого у себя дома с добрыми глазами и ослепляющей улыбкой.       Чонгук не верит, что полюбил Чимина лишь потому, что так сказали им звери из древности.       Чонгук полюбил Чимина, ещё пока его альфа крепко спал, и больше никогда не сумеет разлюбить. Именно поэтому он так упорствовал, именно поэтому отступил.       Потому что осознал — нет ничего важнее, чем счастье того, кого так безраздельно, бессильно и одурманивающе любишь. И молится, чтобы это того стоило.       Развалившись унылой кучкой на диване, Чонгук вертит в руке злосчастное фото. Оно делает альфу одновременно самым счастливым и самым несчастным на свете, и оглушение звенит писком в ушах, на клеточном уровне нехваткой чужого присутствия. Чонгук переживёт. Наверное. Но не уверен, что сумеет забыть, какими на вкус и ощупь были чиминовы губы и руки, не отталкивающие, а притягивающие ближе и обнимающие.       Откидывает голову на подлокотник дивана; света в квартире нет — он плотно задёрнул шторы. Тяжело вздыхает, депрессуя столько, сколько влезет. Что там делает Чимин? Отдыхает? Радуется, что наконец будет находиться в покое, без его, Чонгука, приставаний? Гуляет с другом? Улыбается ему?       Ревность, глупая, горькая, давит на грудную клетку печалью ещё хлеще, и Чонгук зажмуривается, роняя фотографию на пол. И что он в жизни делал не так?..       В дверь звонят, выдёргивая из секундной дремоты, куда апатично провалился Чонгук, зависнув без мыслей и движений. Приходится, вздрогнув, разлепить глаза и подняться. Это вряд ли родители — те занимаются делами в Сеуле, скорее всего, Хо-хён прилетел вставлять ему мандюлей за то, что получили они по милости Чонгука оба. Раздражаясь на старшего брата, топает (скорее, ползёт унылой лягушкой) ко входной двери и уже начинает заранее возмущаться:       — Если ты приехал выносить мне мозги, скажу сразу: я без… — И застывает, раскрыв глаза и рот.       Перед ним не Хо-хён, не его старший брат и даже не старые друзья и сокурсники. Чимин стоит, сжимая телефон в пальцах и покручивая его, словно нервничает. Смотрит своими безумно красивыми глазами с ужасающей виной и волнением, то опускает ресницы, то снова взгляд на Чонгука поднимает, а тот… не верит, что всё это реально. Вероятно, он всё ещё одинокой унылостью спит на диване, похрапывая от несчастья.       Но нет, Чимин прочищает горло — вполне реальный — и переминается с ноги на ногу, вздыхая и проговаривая:       — Привет, Чонгук-а. Прости, что так неожиданно…       И единственное, чего Чонгуку хочется, — стиснуть Чимина в объятиях так, чтобы тому нечем было дышать, удостовериться — он реальный, из плоти и крови стоит на чонгуковом пороге, вынуждая сердце просыпаться и стучать, биться наконец-то во всю силу. Это ведь не просто так — не всего лишь ради разговора преодолённые тысячи километров, перелёты, не для того, чтобы повидаться, как друзья, не просто, мать вашу, так! Это говорит о том, что на фото они могут быть настоящими, что Чонгук всё же любимец Фортуны хоть капельку и заслуживает искренней любви.       Ведь без любви, просто ведомый инстинктами, Чимин бы не приехал. Он боролся со своей омегой десять лет. Та не смогла бы так запросто взять над Чимином верх. Он приехал сюда ради Чонгука, потому что…       — Пригласишь меня? — неуверенно, перепуганно, как обычно не бывает с ним, просит хён, и Чонгук оторопело отходит, пропуская его в темноту апатией пропитавшейся квартиры. Чимин разувается и мнётся напротив, пока Чонгук, спохватившись, ведёт его на захламленную кухню, от вида которой сморщивается очаровательный омежий носик, но это только смешит и немного смущает.       — Хён…       — Дай мне, пожалуйста, сказать, — просит негромко он, оставив телефон на столе и так и не сев на стул. — Дай сказать, Чонгук-а. Как мне жаль, что я так отталкивал тебя, объятый обидой, и слишком поздно всё понял. Как мне жаль, что вынудил нас с тобой принимать такие решения. Мне жаль, что я винил тебя во всех смертных грехах, жаль, что ранил, не приложил столько же сил, что и ты, ради того, чтобы быть счастливым.       Чонгук тяжело сглатывает, ощущая, как пробуждается от всего, что щупальцами обвилось вокруг от отсутствия Чимина рядом.       — Мне очень жаль, Чонгук. — Стискивает пальцы на уровне груди омега, глядя своими восхитительными и почему-то влажными глазами. — Мне жаль, прости меня. Я должен был остановить тебя и не позволить улететь в Англию.       — Хён…       — Я не сделал достаточно. Не приложил достойных усилий, чтобы понимать тебя, чтобы удержать тебя, — судорожно продолжает омега, а руки его дрожат так, что Чонгуку хочется обхватить их и успокоить хёна.       — Но ты здесь, — прерывает его Чонгук. И карие глаза сами по себе вспыхивают, отражаясь в чиминовых зрачках. — Ты здесь, Чимин. Это значит, что тебе не всё равно.       — Мне не всё равно, — задушенно отвечает омега, шагая к Чонгуку, — такой красивый, такой идеальный для альфы, а он растрепанный и уставший, но счастливее не был никогда жизни. — Мне не всё равно на тебя, Чонгук. Не всё равно. Мне без тебя никак. И дело не в истинности, я думаю. С тобой я становлюсь тем, кого потерял десять лет назад, но уже другим, взрослым. С тобой… я счастлив. Неважно, где и когда. Я жив и дышу. А до этого… Я не жил десять лет, а создавал видимость, существуя в болоте, одинокий, замкнутый, злой. Ты… делал меня лучше. Счастливее. Прости, что я понял это так поздно. — Чимин всхлипывает, и Чонгуку хочется разрушить всё, что вынуждает омегу плакать.       Он нерешительно, будто спрашивая позволения, приближается и дотрагивается до омежьих плеч. Бесконтрольно улыбается, зажмуривается, вдруг после ощущая, как Чимин сам бросается вперёд — в их омут, — крепко обнимает Чонгука за пояс, прячет лицо в футболке и тихо дышит, словно насыщаясь. Запах жасмина ласкает обоняние, и альфа внутри довольно виляет хвостом, уже порядком истосковавшийся по своей половине души.       И Чонгук стискивает его руками сильно, бережно, окутывая чувствами, разрывающими его изнутри.       — Я тебя люблю, Чонгук-а, — шепчет омега, позволяя гладить себя по волосам. — Прости меня за всё. Я не хочу, чтобы ты уезжал. Я хочу по-дурацки хвастаться чёртовой меткой, хочу быть счастливым, хочу с тобой просыпаться и засыпать. Просто не видел собственных желаний за обидой.       Чонгук осыпает его ухо поцелуями, беспорядочно шепча:       — Я люблю тебя, хён, так люблю. Спасибо, что дал мне шанс, я… сделаю нас счастливыми, обещаю, — горячно вырывается из самого сердца, и Чонгук жмурится, впитывая Чимина целиком кожей, сердцем и лёгкими, смешивает их дрожащие феромоны, собирает тепло тела подушечками пальцев, сохраняя внутри, и позволяет омеге устало и ослабше уткнуться в точку концентрации запаха на шее.       Когда Чимин сам отстраняется на небольшое расстояние, но не отходит, совсем нет, — вынуждает чонгуково сердце сделать кульбит, когда тянется навстречу и осторожно дотрагивается до губ. Будто не верит, что всё это не шутка, что Чонгук так быстро простил его, а тот и не обижался вовсе, а это мгновение — его исполнение желаний.       Что делать, когда сбылась мечта? Куда дальше стремиться? Создавать новую, естественно. Мечта Чонгука исполнилась, но он обязательно найдёт в Чимине что-то ещё, чего хочет, поэтому обхватывает омегу за талию и с готовностью отвечает на поцелуй. Омега льнёт в ответ, зарывается пальцами в растрёпанные волосы, жмётся всем телом, да и не только им, и крепко зажмуривается, будто от опаски, что всё растворится в мгновение ока.       Но нет. Чонгук от него не исчезнет, не испарится, не уйдёт. Теперь уж так совершенно точно.       Он целует жадно, и второй поцелуй оказывается даже в сотни раз лучше, чем первый. Тот тоже остаётся в памяти незабываемым следом чувств, но нынешний, тот самый, в котором Чимин наконец его признал, наконец сказал, что тоже любит, что готов ради него пролететь тысячи миль и быть рядом, что выбирает Чонгука… Этот отдаёт привкусом золотой пыли и грядущих счастливых событий.       Чонгук тянет его в спальню — там распахнуты шторы и раскрыты окна. Словно другой мир, куда они шагнули, закрыв глаза и в некоей степени доверившись друг другу. Но не напирает, не лезет туда, к чему оба ещё не готовы. Лишь касания губ и вырвавшийся вдох в моменте, когда валятся на раскуроченную вечно постель, прижимаясь грудью друг к другу и сплетая пальцы.       Чонгук смотрит, упиваясь каждым взмахом ресниц и чертой лица, Чимин смущённо и немного хмуро оглаживает чонгуково лицо, но складка между бровей разглаживается, когда альфа с дрожью целует снова, сжимает чужие губы своими, забирает чиминовы вдохи и взамен дышит обуявшей его влюблённой нежностью, приглушенной сепией радостью от свершившегося, во что уже утратил веру, но всё же получил чудо.       Чимин гладит большими пальцами по щекам, щекочет кожу, раскрываясь навстречу, показывая дрожь ресниц и выдающие правду о внутреннем состоянии глаза.       — Хён, — шепчет, нехотя оторвавшись от губ.       — У меня твоя группа на попечении, — вставляет Чимин, кашлянув и обнимая альфу за шею, пока тот горячими ладонями стискивает бока. — Ты… вернёшься с нами в Корею? — И поднимает глаза, спрашивает, пойдёт ли следом, если Чимин протянет руку.       — Конечно. — Чонгук улыбаться перестать не может, изгибает губы и восторженно выдыхает, как ребёнок, получивший заветное исполнение желания от сказочной феи.       И губы снова соединяются, словно оба мучились голодом и жаждой, а теперь наконец дорвались, и пальцы чиминовы требовательно прижимают к себе, а сам омега жмурится, кажется таинственным видением в руках. Чонгук насытиться не может, там не страсть, нет, ни в коем случае, — затаенная хрупкая нежность, разделённая аккуратными трещинами пополам и наконец-то воссоединившаяся. Между губами она проскальзывает сбывшейся сказкой и обещанным счастливым концом, а они ею напитываются, напиваются, чаруют друг друга, сталкиваясь языками и обнимая так крепко, как только могут.       — Хён, — снова зовёт, нетерпеливый, не может всё ещё, как и Чимин, поверить реальности, но та снисходительно хлопает по макушке, подтверждая.       — М? — Прикусывает зацелованную нижнюю губу Чимин, глядя в ответ.       — А ты уже согласишься за меня замуж выйти? — выпаливает безрассудно, объятый золотым светом появления Чимина и превратившимся в желе мозгом.       Чимин, цыкнув, прячет смех в изгибе чонгуковой шеи, стискивает её.       — Чонгук-а! — восклицает с возмущением. — Мы пару недель не встречаемся! Пару часов даже!       — А через пару недель согласишься? — мурлычет, аки довольный котяра, клубком сворачиваясь вокруг любимого и долгожданного, а тот не отталкивает больше — льнёт в ответ.       — Чонгук.       — Понял. Заткнулся, — задавливая смех, отвечает, получая сперва щипок за бок через футболку, а потом крепкие объятия, заждавшиеся, немного робкие от страха, что всё неправда или выбор сделан неверный.       Но неверного или верного не существует — есть тот, который приведёт к определённому исходу. И они выбрали как путь, так и конечную точку.