Расследование Неожиданной Податливости

      Пальцы сводило так, будто он не кисти держал над свитками, а тонкие лезвия. Шан Цинхуа сидел в кабинете, который формально всё ещё принадлежал Пиковому Лорду Аи Шицяню, но по факту давно превратился в филиал личной каторги. На пике Аньдин всё происходило по странной, но устойчивой традиции: если ты устал — найди того, кто моложе, и передай ему всю работу.       Аи Шицянь не нарушал традиций.       Он улыбался мягко, как человеку, с которым приятно пить чай, но вся бухгалтерия, переписка с внешними секторами, отчёты для Юэ Цинъюаня и даже список закупок благовоний каждый день оказывались на столе Шан Цинхуа. В этот раз Юэ Цинъюань потребовал «полный аудит логистики и финансов пика Цинцзин за последние три года», и если кто-то думал, что это просто проверка, то точно не Шан Цинхуа.       Он уже знал, что ищет: каши, редкие травы, странные смеси, повышающие ци, но мешающие медитации. Всё указывало на то, что кто-то долго и методично поддерживал организм определённого человека в состоянии, мягко говоря, нестандартном для культиватора. Но то, что он обнаружил сейчас, не имело ничего общего с беременностями, любовными драмами или омегами.       Чай обжёг горло, когда глаза зацепились за строку: «Непредвиденные издержки на строительство». Сумма — как если бы Цинцзин решили пересобрать с нуля, из чистого нефрита и на кости предков. Только никто ничего не строил. Он знал, сколько стоили кровати в больничных покоях, сколько стоила новая бамбуковая беседка у пруда, сколько платили за лекарства, и это была такая сумма — колоссальная, настолько, что даже самая алчная строительная бригада с пика Аньдин покраснела бы.       «Чёрт, — пробормотал Шан Цинхуа, чувствуя, как личная Система, обычно жужжащая где-то на периферии сознания, подозрительно молчит. — Это не из романа. Это сюжетный поворот из какого-то другого дерьма».       Внутренний инстинкт самосохранения, отполированный до блеска, подсказывал: такие деньги могли выделить только ради одного — чтобы заставить кого-то замолчать. Или исчезнуть.       Он зажмурился, уткнулся лбом в свиток. Ух, Яо Шибо, старый черт, вовсю развлекается? Иногда Шан Цинхуа жалел, что не может узнать «настоящие» биографии всех этих созданных им пустышек — того мира, который сам себя достроил после того, как автор бросил перо.       Вот взять хоть Аи Шицяня — интересный дядька, бета, олицетворение офисного планктона, который умеет красиво сидеть и ничего не делать. Не злой, не ленивый, просто слишком привык, что система сама вращается, если улыбаться и кивать. Всё прошлое поколение было из таких. И, будь у Шан Цинхуа чуть больше времени и желания, он, может, прописал бы им настоящие характеры и мир бы не настругал самостоятельно всех этих Чиполлино.       Двери кабинета распахнулись так внезапно, что Шан Цинхуа взвыл и рефлекторно смёл всю документацию под стол.       Шан Цинхуа тихо выдохнул, положил кисть, но тут двери кабинета беззвучно отворились.       В проёме стоял Аи Шицянь. Он выглядел как всегда, безупречно: ровные тёмные волосы, перехваченные нефритовой заколкой, широкие рукава роб — нисколько не мятые, взгляд — спокойный, усталый, как у человека, который прожил тысячу лет будничной вежливости. В нём не было ни тени угрозы, ни железной силы — он был тем, кто способен обнять ученика, чтобы «восстановить духовные силы», и сделать это искренне, даже если ученик — Шэнь Цзю. Сейчас он улыбался почти виновато, будто сожалея, что снова придётся переложить ответственность.       — Шан Цинхуа, — мягко сказал он, — тебе нужно собираться. Миссия.       Время вышло. Шан Цинхуа рывком сбросил свитки под стол, как вор, застигнутый на месте преступления. Аи Шицянь даже не нахмурился. Он подошёл ближе, бесшумно, как человек, привыкший не тревожить воздух.       Струя пролившегося чая поползла по столу. Бумага намокла. Чернила растеклись, превращаясь в узор, похожий на тёмные струны. Струны задрожали. И вдруг — это уже не чай. Это звук циня. Неоформленный, хриплый, но упрямо повторяющий одну и ту же мелодию, как будто музыкант пытается зажать пальцами рану внутри сердца.

***

      Шэнь Цзю сидел у низкого стола, цинь лежал на коленях. Пальцы двигались сдержанно, почти яростно — словно он заставлял дерево петь. Рядом, за низким столиком, Яо Шибо возился с документами, которые «ученику ещё рано читать».       Будто бы.       Шэнь Цзю хищно прищурился, глядя, как старик нервно откашливается и делает вид, что не замечает прожигающего взгляда. Когда-то у него был учитель, который тоже любил рассуждать о «рано». У Яньцзы, тёмный заклинатель, — тот самый, к которому Шэнь Цзю попал после рабства. Рано для него означало «отвлеки демона своей молоденькой кожей, пока я его обворую».       Шэнь Цзю помнил, как звучала та подлая мелодия, и помнил, как через несколько лет держал в руках отрезанную голову своего шицзуня. Может быть, именно поэтому сейчас, когда Яо Шибо снова говорил что-то вроде «тебе пока рано знать», пальцы сами легли на струны — и из-под них вырвалось неровное, злое созвучие, от которого воздух будто содрогнулся.       Но Яо Шибо, в отличие от У Яньцзы, был трусом не злым, а просто слабым. Он не продавал учеников демонам — он продавал их время, силы, имя. Он говорил: «Разберись с тем, что тебя не уважают на пике», словно это было лёгкое поручение, а не поручение бросить вызов миру. Этот бессмертный даже не скрывал, что сам не справится. Уже едва ли не прямым текстом говорил: «Найди себе покровителя-аристократа, иначе дела не будет».       Шэнь Цзю тихо усмехнулся, проводя пальцами по струнам. Он мог бы ответить — остро, язвительно, с привычным ядом, но не стал. Музыка сделала это за него: резкая, сухая, как удар. В отражении лакированного дерева мелькнул кто-то чужой, будто между звуками проросла трещина, и за ней — иная тишина, в которой прошлое всё ещё держало за горло.       Шэнь Цзю стоило бы подготовиться к миссии, вместо того чтобы развлекать своего великоразумного шицзуня, словно наложница, либо любимая дочь, которая ещё не успела выскочить замуж. Другой раз тот даже склонял ученика к тому, чтобы он что-то станцевал — но этого уже даже Шэнь Цзю стерпеть не мог, а Яо Шибо не настаивал, и на том спасибо.       Иногда Шэнь Цзю казалось, что Яо Шибо таки что-то подозревает насчёт того, что его ученик — омега, но доказать этого не может. Хотя Шэнь Цзю отдавал должное старому культиватору: тот не был консерватором до такой степени, чтобы не принимать омег на пик. На пике Цинцзин омеги находились в том же положении, что и беты, и альфы — официально. То, что к ним относились с лёгким пренебрежением, было, по меркам секты, лёгкой ценой за возможность получить образование и статус.       Правды ради, Шэнь Цзю понимал, что Яо Шибо и представить не мог, что главным учеником на данный момент является не только беглый раб, но и омега. Эта самоуверенность и защищала его тайну лучше любых иллюзий: ведь если что-то невозможно — значит, его и не стоит искать.       К тому же Шэнь Цзю не давал ни малейшего повода усомниться в том, что он — пусть и хрупкий, но бета чистой воды. Все инстинкты, все гормоны, что могли бы выдать его, были подавлены ещё в зародыше. Такое случается, когда второе половое созревание приходится на рабство в доме у богатого господина, которому не чужды «пристрастия».       Шэнь Цзю даже испытывал странную благодарность к собственному телу: оно словно решило, что не стоит тратить силы на созревание, если всё равно некому будет принадлежать. Он всегда пах очень слабо, почти нейтрально. Цю Цзяньло узнал, что его «любимый» раб — омега, только спустя год. Тогда идея выдать Цю Хайтан за него замуж едва не рухнула, и Шэнь Цзю был уверен, что теперь, когда он бесполезен, его попросту забьют насмерть.       Но оказалось, всё может быть хуже. Цю Цзяньло залёг на дно и стал играть свою роль с пугающей искренностью. Даже когда Хайтан не было рядом, он оставался мягким, внимательным, любящим, словно истинный аристократ, что поощряет «брак по любви». Шэнь Цзю видел фальшь, но тело, привыкшее к боли, не умело отказываться от спокойствия. Сон без крика, еда без унижения, мягкая ткань вместо верёвки на запястьях — организм принимал заботу как яд, растворённый в мёде.       И чем больше спокойствия он получал, тем быстрее возвращалась природа. Сначала — запах, еле уловимый, как тёплый пар над чаем. Потом — мягкость движений, привычка склонять голову. И то самое постыдное мурлыканье, которое вырывалось из горла, стоило его немного приласкать. Шэнь Цзю ненавидел себя за это. Он жил в ожидании прилива — того момента, когда тело, предав хозяина, начнёт жаждать самца и размножения.       Цю Цзяньло тоже ждал. Он готовился, как готовятся к празднику: терпеливо, с улыбкой, не показывая звериного восторга. Но когда день настал, всё пошло не по его сценарию. Шэнь Цзю проснулся в темноте, внутри которой горело пламя, не похожее на ци — слишком живое, слишком дикое. Всё тело гудело, но не от желания, а от ужаса. Ци сорвалась, как разорванная струна, и мир залило красным светом. В ту ночь умерли все мужчины поместья.       Пепелище всё ещё дышало. От домов Цю остались лишь остовы, почерневшие балки и разорванные шелковые ширмы, скрученные жаром, как бумажные цветы. Воздух тянул гарью и сладким духом сгоревших благовоний, смешанных с человеческой плотью. Сквозь дым просачивалось тусклое утро, словно солнце тоже стеснялось смотреть на то, что осталось от великого рода.       Шэнь Цзю стоял на коленях посреди этого ада в сером халате, пропитанном кровью и золой. Под пальцами — не земля, а спекшийся пепел. Где-то рядом ещё потрескивали балки, но ему было всё равно. В ушах звенело. Он не чувствовал боли, не слышал собственного дыхания, только тишину, которая не принадлежала живым. На руках лежала Цю Хайтан — лёгкая, как выжженный пергамент, без сознания, с выгоревшими ресницами. Он вынес её наружу, как выносят из горящего дома память.       Когда дым рассеялся, он заметил фигуру у ворот. Высокий мужчина в белых одеждах стоял, опершись на дерево, и в солнечных лучах казался почти божеством. У Яньцзы — тогда ещё странствующий, просвещённый, «светлый» культиватор. Тот самый, что несколько месяцев назад развлекал публику у городских врат, демонстрируя чудеса духовной силы. Он предлагал всем детям, подросткам, юным мужчинам и девушкам опробовать свою ци, искал «талант».       Город трещал от слухов о великом наставнике. И Шэнь Цзю — тогда ещё просто раб, посланный за мешком картошки для кухни — из любопытства подошёл. Поднялся на платформу, положил ладони на печать — и воздух дрогнул. Свет прошёл по телу, вспыхнув зелёно-золотым. Люди ахнули. Даже сам заклинатель чуть приподнял бровь — и впервые взглянул на него по-настоящему.       — Вот оно, — сказал он тогда. — Искра.       Он хотел забрать мальчишку к себе в ученики.       Но Цю Цзяньло не позволил бы.       «Он обручён с моей сестрой, — сказал бы тот. — Ты не заберешь моего раба».       Шэнь Цзю тогда поклонился, поблагодарил заклинателя и пообещал «спросить у хозяина». Он уже тогда знал, что не спросит. Уже тогда знал, что ничего не изменит.       А потом пришла ночь прилива. Огонь, кровь, крики. И теперь — утро. Пепел. У Яньцзы.       Он подошёл неторопливо, как человек, пришедший на прогулку. Окинул взглядом разорённое поместье, тела, дым, потом — Шэнь Цзю. Его улыбка была почти мягкой.       — Не всех, — сказал он. — Ты убил не всех.       Шэнь Цзю поднял взгляд. В нём не было ни страха, ни гордости.       — Хватит.       — Цю Цзяньло говорил правду, — будто не слыша, продолжал У Яньцзы. — Ты не создан для высот. У тебя нет дара. Даже если бы был, кто воспримет омегу всерьёз? Твоя сила — ошибка тела, не духа. Люди вроде тебя нужны миру лишь для утех.       Шэнь Цзю сжал зубы. Слова резали не потому, что он в них верил — потому что знал, что другие верят.       — Тогда зачем ты здесь? — спросил он.       — Потому что я всё же ошибался, — улыбнулся заклинатель. — Иногда ошибки стоит приютить.       Так он и ушёл из города — не по своей воле, а в тени «учителя», который оказался не наставником, а ловцом.       — Идём, — сказал У Яньцзы. — Я сделаю из тебя нечто большее, чем ты есть.       С тех пор темный заклинатель стал его «наставником». Наставлял он, правда, лишь в грабежах, убийствах да в искусстве обмана. Он учил не техникам, а выживанию: как отравить, как вынести трупы, как распознать ценного клиента на чёрном рынке. Впрочем, был в нём и особый изысканный садизм.       Он не насиловал Шэнь Цзю в прямом смысле — слишком презирал телесные удовольствия после своих опытов с тёмной ци, но делал всё, чтобы заставить ученика мучиться от собственного тела. Он знал, когда у него прилив, и нарочно исчезал на эти дни, оставляя в запертой хижине бутылку вина и приказ не умирать.       «Хорошая школа для зверя, что мечтает стать человеком», — усмехался У Яньцзы.       Иногда он брал Шэнь Цзю с собой в трактиры, напаивал до беспамятства, вливал алкоголь силой, а потом отпускал в зал, полный альф. Ему доставляло удовольствие смотреть, как тот, шатаясь, всё же ухитряется ломать челюсти тем, кто слишком близко подошёл. Мерзость.       У Яньцзы смеялся и хлопал по плечу:       — Вот видишь, ты всё-таки воин, мой маленький омега. Сколько силы в унижении, а? Запомни, именно это делает тебя живым.       Когда-то Шэнь Цзю бросил ему:       — Может, мне просто повезло, что я не в твоём вкусе?       У Яньцзы усмехнулся, почесал подбородок, на котором всегда была щетина, и ответил:       — Может. Или я просто импотент. Разве не рад, что судьба к тебе милосердна?       И за каждое слово мщения следовало испытание: очередная миссия, очередная грязь. Но именно он научил Шэнь Цзю подавлять запах. Не благородной технике очищения, а тёмному запрещенному приёму, который разрушал каналы ци и делал тело холодным, безжизненным. После этого Шэнь Цзю стал пахнуть пустотой, как старый пергамент, пролежавший в подвале.       Разве у него был выбор?       Однажды на собрании Союза Бессмертных, куда У Яньцзы притащил его, как зверя на цепи, Шэнь Цзю застал нескольких молодых адептов врасплох. Он собирался ограбить их и избавиться от тел, как его и учили. Всё шло гладко, пока за этим не застал его один из старших братьев — Юэ Ци, уже ставший известным заклинателем, которого теперь называли Юэ Цинъюанем. Шэнь Цзю оцепенел. Всё, что оставалось, — сыграть свою роль. Он запустил сигнальную ракету, найденную при убитых. Красная вспышка осветила лес, и из-за деревьев, как всегда вовремя, вышел У Яньцзы.       — Плохо сработал, — сказал он, — кровь остынет, прежде чем успеет принести пользу.       Юэ Цинъюань встал между ними, не вынимая меча из ножен, и спокойно произнёс:       — Если вы ищете убийцу, он перед вами.       У Яньцзы усмехнулся, но в глазах его блеснула опасная искра. Он всегда держал козырь — тёмные талисманы, напоенные проклятиями. Когда он поднял руку, готовясь их активировать, Шэнь Цзю понял, что этот миг не должен повториться. Всё случилось быстро. Один шаг, толчок ци — и меч пробил горло.       Взгляд У Яньцзы был удивлённым, почти жалким. Он открыл рот, будто хотел что-то сказать, но из горла вырвалась только кровь. Волнистые волосы его рассыпались, словно тень, по траве. Тело обмякло, повалилось вперёд, и на миг показалось, будто земля сама втянула его обратно в тьму.       Шэнь Цзю стоял, глядя, как кровь впитывается в мох, и ощущал только тишину. Даже Юэ Ци вцепившийся ему в руку не мог привлечь его внимания. В этой тишине он впервые понял, что свободен. Свободен от хозяина, от учителя, от любого, кто осмелится назвать его «омегой». Никто не знает.       Но вместе со свободой пришло другое чувство — будто с У Яньцзы он убил и последнюю частицу своей человечности. С того дня ему всегда казалось, что за спиной кто-то стоит, что тень того, кого он когда-то назвал шицзунем, всё ещё идёт следом, не умирая до конца, как плохо сожжённая бумага.       Яо Шибо, потянувшись за свитком, неловко задел локтем край стола и шикнул, морщась, как старик, застигнутый простудой. Кисть дрогнула, капля чернил упала на пергамент и расплылась неровным пятном, похожим на чёрный цветок. Вот ведь — бессмертный, альфа, Глава пика, а всё ещё человек, со своими суставами, с усталостью, со смешным «ай».       Шэнь Цзю мельком улыбнулся — не насмешливо, а скорее растерянно: он сам давно не чувствовал себя человеком. В последнее время стало немного легче — еда не вызывала тошноты, сон приходил без сновидений, запах крови не вызывал приступа дрожи. Но до этого… нет, он не жил.       Он выживал.       Каждый день — как на поле боя, каждый вдох — под контролем. Не дай бог кто-то догадается, что внутри него живёт не только ци, но и то, что нельзя назвать человеческим.       Ему приходилось следить за каждым новолунием. В эти дни он проводил долгие часы за медитацией, ощущая, как ци замедляется, становится густой, вязкой. Тогда он направлял её в нужные точки — к шее, к запястьям, к внутренней стороне бедра, туда, где у всех прочих из его рода, омег, находились железы.       Железы — крошечные органы, вырабатывающие тот самый маслянистый секрет, из которого рождались запахи. Феромоны. Иначе говоря, запах тела — не просто метафора, а биологическая функция, целая система оповещения, закодированная в ци. Альфы воспринимали её как зов, беты — как фон, а омеги — как язык. Этот язык он заставил замолчать.       Техника, которой его обучил У Яньцзы, была сродни изуверству: она заключалась в том, чтобы частично перекрыть потоки ци в местах, где проходят энергетические каналы, питающие железы. По сути, это был искусственный застой, что-то вроде духовной кастрации. Если бы кто-то другой попробовал такое, он бы умер от отравления собственной ци через три месяца.       Но Шэнь Цзю научился балансировать между ядом и тишиной, словно канатоходец над пропастью. Он не пах. Совсем. Даже если бы альфа впился носом в его шею, ощутил бы лишь запах шелка и чернил.       Чтобы скрывать следы подавления, он пользовался дополнительным средством — марлей, пропитанной экстрактом, тем самым, что применяли на пике Аньдин для ухода за шёлковыми струнами циня. Экстракт обладал сложной структурой: при контакте с кожей он образовывал микроскопическую плёнку, связывающую излишки ци с эфирными маслами. Благодаря этому кожа оставалась холодной, сухой, не источала тепла. Его можно было вдыхать, но невозможно было запомнить. Поэтому Шэнь Цзю и запрашивал его без опаски — кто станет подозревать, что великий ученик Цинцзин мажет этим руки и шею вовсе не ради инструмента?       Когда приходили дни, которые в теории должны были быть приливом, Шэнь Цзю просто пил настойку с пика Цяньцао. Тамошние целители, к счастью, не задавали лишних вопросов. Успокаивающее зелье — слабый ингибитор гормональной ци. Оно заглушало желание, делало мысли мутными, а тело — неподвижным, будто он окунался в ледяную воду.       С таким же успехом можно было пить яд, но он был благодарен этому холоду. Ведь прилив — это не просто физиологическая реакция. Это взрыв внутренней ци, когда железы открываются, как лотосы, и начинают выделять феромоны, притягивая альф. В этот момент организм омеги превращается в антенну, передающую сигнал на уровне духовных волн. И если бы хоть кто-то почувствовал этот зов, всё — конец.       В этот мир, где всё подчинено трём архетипам — альфа, бета, омега, — Шэнь Цзю никогда не вписывался. Его тело было анатомической ересью, тонкой машиной, в которой физическое и духовное сплетались до неразличимости. В отличие от женщин, чьи тела имели внешний путь для рождения, мужчины-омеги были устроены иначе. Их матка — внутренний орган, спрятанный глубоко, за сетью духовных каналов.       Учёные Цяньцао объясняли это как «инверсию небесного пути»: у омег мужского пола ци собирается не во внешних органах, а у основания позвоночника, где формируется особое ответвление — Врата Матери. Там сходятся два канала: основной, отвечающий за пищеварение, и боковой, ведущий к внутренней полости. Когда тело пребывает в обычном состоянии, Врата Матери закрыты, а поток ци направлен вверх, к дяньтяню.       Но во время возбуждения или прилива сфинктер — духовный, не мышечный — смещается, открывая проход. В этот момент прямая кишка перестаёт быть частью системы выделения и становится проводником в мир жизни. Вот почему активация этих Врат всегда сопровождается резким скачком температуры, усилением феромонов и усилением внутреннего свечения ци — организм готовится к зачатию.       Шэнь Цзю с холодным равнодушием анализировал себя, как учёный препарирует редкий образец. Он понимал, что этот механизм прекрасен — идеален, даже с точки зрения природы. Но для него это был кошмар. Каждая попытка тела «исправиться» воспринималась как предательство. Поэтому он следил за собой с маниакальной точностью. Когда начинались лунные дни — месячные, — он использовал бинты, чтобы не окрасить бельё, хотя крови было мало: система, подавленная техниками и зельями, вырабатывала лишь жалкие остатки. Это было не тело, а муляж.       До тех пор, пока не появились эти двое. Два альфы, которые не имели права менять его внутреннюю систему, но каким-то образом изменили всё. С ними тело начало «оживать» — словно долгие годы подавления рассыпались, как трухлявый лак на старом инструменте. Железы начали работать. Ци снова заструилась по меридианам, дыхание стало глубже. Он впервые за долгие годы почувствовал, что пахнет.       Едва уловимо, но пахнет. И от этого было невыносимо.       Чем здоровее становилось тело, тем сильнее становился он сам. Но чем сильнее он был — тем ближе подступала опасность. Ведь теперь, если кто-то вдохнёт слишком глубоко, если феромоны достигнут чужих рецепторов, всё, что он скрывал, рухнет.       Шэнь Цзю отложил кисть, опустил взгляд на собственные руки — длинные, сухие, с мозолями на кончиках пальцев. Эти руки могли писать, могли убивать, могли играть на цине, будто перебирать живые жилы мира. Но сейчас они дрожали. В комнате пахло чернилами и чаем. Яо Шибо, всё ещё потирая локоть, что-то бормотал себе под нос, ворчал о новых отчётах. И только Шэнь Цзю знал, что прямо сейчас, под его кожей, внутри меридианов, кипит тихий шторм, который нельзя выпустить наружу.       Нет, выпускать свою сущность ещё слишком рано. Пусть та звериная, тягучая сила в груди извивается, царапает кости изнутри, но сейчас он лишь чуть ослабит поводья — ровно настолько, чтобы не порвать их окончательно. Он же пообещал. Забавно, как одна встреча в борделе изменила слишком многое. Он не верил в судьбу — лишь в совпадения, логичные и неприятные, как комариный укус. Но это совпадение пахло дорогими благовониями, чужим смехом и приторным вином, за которым он искал хотя бы иллюзию покоя.       Всё началось после собрания союзных сект, где он, как всегда, выложился до последней капли. Яо Шибо требовал невозможного — показательной демонстрации техник Цинцзин, дипломатичной улыбки и безупречного самообладания. А потом, когда всё уже было сделано, когда каждый взгляд был обращён на него, а не на учителя, рядом с Яо Шибо оказался тот самый странствующий учёный — некий «Кучерявый».       Он представился скромно, с низким поклоном, говорил, что путешествует по миру, изучая артефакты, но глаза его блестели слишком умно, слишком свободно. Уже потом, вспоминая, Шэнь Цзю поймёт, что это был Тяньлан-цзюнь — небесный демон, прикидывающийся смертным. Тогда же он только ощутил раздражение: «этот Кучерявый» слишком уж пристально смотрел на него.       Когда Тяньлан-цзюнь с самым наглым выражением лица предложил «купить уважаемого юношу у его наставника» — и даже сделал вид, что торгуется, — у Шэнь Цзю едва не случилось помутнение сознания. Какая продажа, какие деньги и земли? С ума сошёл?! Яо Шибо лепетал что-то вежливое, улыбался, но слова звучали так неуверенно, что Шэнь Цзю в тот миг возненавидел их обоих одинаково.       После этого Шэнь Цзю хотелось бить. Кого угодно: Яо Шибо — за его фальшивые улыбки и излишне мягкие отказы продать его «товар», Кучерявого — за дерзость даже предполагать покупку, а самого себя — за то, что позволил этой сцене запомниться. Такого унижения он не испытывал давно.       Он дошёл до улицы красных фонарей. Свет фонарей рябил, как рыбья чешуя, где-то в глубине играл цинь, а в окнах мелькали смех и тени. Там, среди запаха вина, пота и пряных духов, он впервые за долгое время смог позволить себе быть не учеником, не наследником, не примером, а просто существом, уставшим от лицемерия мира.       Девушки, омеги, его собратья по несчастью, встретили его как старого знакомого. Он сел среди них, облокотился на край низкого стола и начал говорить — сначала тихо, потом громче, уже не сдерживая язвительность. Он говорил о Яо Шибо, о тупых дворянах с пика Цинцзин, о том, что его довели, о том, что все вокруг — идиоты.       Пиалы летели в стороны, шелка сползали с плеч, кто-то свистел, хлопал, визжал от восторга. Даже сам Шэнь Цзю вздрогнул, когда понял, что зал аплодирует ему. Он обернулся — и замер. У входа, среди множества красных лент и фонарей, стояли двое. Один — высокий, с непокорной чёрной гривой и глазами, сияющими, будто драгоценные камни. Вторая — в светлых одеждах, с улыбкой утончённой, но опасной.       — Су Сиянь? — прохрипел Шэнь Цзю, мгновенно вытягиваясь, будто его застали за преступлением.       — И… — взгляд скользнул по второму, — кучерявый баран?!       Странствующий учёный улыбался слишком широко, как зритель, поймавший любимого актёра за кулисами. Его глаза сверкали озорным блеском. Су Сиянь, воплощение благородства, тоже хлопала в ладоши — да с таким искренним восторгом, что Шэнь Цзю захотел провалиться сквозь пол.       — ЧТО ВЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕТЕ?! — рявкнул он так, что звонкий гул прошёл по залу.       Тяньлан-цзюнь моргнул раз, другой, потом с самым серьёзным видом сказал:       — Хотели познакомиться!       Шэнь Цзю едва не сорвался с места. У него был вид разъярённой кошки, которая только что увидела мокрого пса. Однако Тяньлан-цзюнь не отступил — наоборот, подошёл ближе, склонился, и на лице его появилась та самая улыбка, от которой хотелось либо закричать, либо ударить его.       — Знаешь, Цзю-Цзю… — начал он почти шёпотом, как будто делился страшным секретом. — Не каждый день встречаешь такую любопытную омегу.       Воздух будто вытек из комнаты. Шэнь Цзю знал, что это ловушка, провокация, но всё равно сжал кулаки и сквозь зубы процедил:       — Не понимаю, о чём ты говоришь.       Тяньлан-цзюнь наклонился ближе, почти касаясь дыханием его виска. Шэнь Цзю почувствовал, как от этого по коже пробежала дрожь, и невольно поджал плечи.       — Раз уж мы знаем твою тайну, — продолжил тот тихо, — я расскажу свою.       Он чуть отстранился, взглянул в глаза Шэнь Цзю, и сказал уже шепотом, едва шевеля губами:       — Я небесный демон. И нюх у меня чертовски хорош. Так что, несмотря на все твои старания… я всё понял.       — ТЫ ЧТО?! — Шэнь Цзю даже не успел закончить фразу — Тяньлан-цзюнь, смеясь, прижал ладонь к его лицу, зажимая рот.       Ладонь большая, горячая, пахнущая металлом и небом — и вся его нижняя половина лица исчезла под ней. Воздуха не хватало, но ярость была сильнее. Шэнь Цзю сверкал глазами, как раскалённая молния, вцепился пальцами в чужое запястье — не чтобы освободиться, а чтобы отомстить. В этот момент в зал ворвалась Су Сиянь.       — Прекрати! — голос её прозвучал, как раскат грома. — Что ты творишь?!       Су Сиянь подошла вплотную, и от неё повеяло силой. Тонкие волны феромонов ударили в воздух — чистый, резкий запах благородной альфы, от которого даже у демонов на секунду закладывало уши. Тяньлан-цзюнь, будто опомнившись, отдёрнул руку и вскинул ладони, изображая покорность. Шэнь Цзю судорожно вдохнул, кожа на щеках запылала, а грудь тяжело вздымалась.       — Извини, — пробормотал Тяньлан-цзюнь, — не удержался. Любопытство сильнее меня.       — Любопытство, — холодно повторил Шэнь Цзю, — убивает не только кошек.       Он сделал короткий жест рукой — девушки, застывшие в нерешительности, поняли и быстро выскользнули за ширмы. Воздух стал вязким. Тишина тянулась между троими, как натянутая тетива.       Шэнь Цзю, распрямляясь, окинул обоих взглядом — спокойным, почти ленивым, но с той опасной усталостью, которая предшествует буре.       — Хорошо, — произнёс он низко, тихо, — теперь, когда этот фарс окончен, объясните мне, что вам, к чёртовой собаке, нужно от меня?       Су Сиянь взглянула на Тяньлан-цзюня. Тот улыбнулся, как мальчишка, пойманный на шалости, и ответил с неприлично довольной интонацией:       — Всего лишь познакомиться, Цзю-Цзю. И… возможно, кое-что предложить.       И в ту секунду, когда глаза небесного демона встретились с его, Шэнь Цзю понял — именно в этом борделе, под шелками и фонарями, началась катастрофа, к которой его тело уже готовилось, даже если разум отказывался признать.       Су Сиянь медленно вдохнула, словно собираясь с силами, и, чуть пригладив рукав своего одеяния, начала говорить. Её голос был ровным и тихим, но в этой мягкости звучало что-то натянутое, как тетива — будто каждое слово удерживалось с усилием. Шэнь Цзю стоял, опершись ладонью о край низкого стола, напряжённый и настороженный, а Тяньлан-цзюнь уже устроился поудобнее, с видом того, кто собирается слушать старую легенду, в которой сам играл главную роль.       — Ты, наверное, слышал, — начала Су Сиянь, — старый Глава Дворца, мой шицзунь, души во мне не чаял. Он видел во мне свою преемницу. «Жемчужина в оболочке дракона» — так он меня называл, — губы её изогнулись в лёгкой, почти ироничной улыбке, — и с этой жемчужиной он таскался повсюду, словно боялся, что она выпадет из драгоценной шкатулки.       Шэнь Цзю не ответил, только едва заметно кивнул, и она продолжила, глядя куда-то в пол:       — Мы возвращались с миссии. В одной деревне близ нижнего течения реки Ло развелось слишком много тварей — пришлось чистить. Всё прошло спокойно, пока на обратном пути мы не остановились в старинном городе. Там уже пахло смертью. Демоны истребили почти всех жителей, по улицам тянуло гарью и тлением. И вот среди этого я увидела его.       Её голос стал мягче, почти задумчив:       — Молодой человек, сидящий под плакучей ивой. Играл и напевал старую балладу. На нём не было ни следа страха, ни тени безумия. Он выглядел… неправдоподобно спокойно. Ветер колыхал пряди волос, и казалось, будто вокруг него — другой воздух, чище, светлее. Я подошла. Разумеется, нельзя было не подойти — всё во мне взывало, что это не случайность. И он улыбнулся. Мы заговорили.       — И ты, конечно же, не ушла, — с усмешкой вставил Шэнь Цзю.       — Разумеется, нет, — спокойно ответила она. — Он был… очарователен. Но не в том смысле, как юноши из Хуаньхуа, привыкшие смотреть на всех сверху вниз. Его очарование было опасным. Оно не брало напором, оно будто просачивалось под кожу. Я чувствовала, что в нём есть что-то иное, не от людей. Но — и это самое страшное — не чувствовала угрозы.       Она сделала паузу, чуть прикусила губу, будто вспоминая вкус той сцены.       — Когда я рассказала обо всём шицзуню, он сразу насторожился. Опытный человек. Он заметил, что между нами… возникло нечто вроде привязанности. Я не спорила. Тогда он велел мне сблизиться с незнакомцем, чтобы узнать, кто он. И я подчинилась. Что ещё могла сделать?       Су Сиянь слегка повела плечами, и складки на её одежде мягко сместились.       — Мне не понадобилось много времени, чтобы понять, кто он такой. Он не прятался особенно тщательно. Просто… не говорил. Но его ци — густая, сильная, не была похожа ни на человеческую, ни на демоническую. И когда он касался струн циня, воздух вокруг пульсировал. Я видела, как рядом с ним меняется сама ткань мира. Так я узнала: он — великий Владыка демонов Тяньлан-цзюнь.       Тяньлан-цзюнь при этих словах снисходительно улыбнулся и тихо заметил:       — А я, признаться, узнал, что она — шпионка, гораздо позже. И всё же не прогнал. Какая досадная ошибка, верно, Цзю-Цзю?       Шэнь Цзю закатил глаза, но промолчал. Су Сиянь бросила на демона короткий взгляд — не злой, скорее усталый.       — Старый Глава Дворца подослал за мной ещё нескольких адептов, чтобы они шпионили за мной. Смешно — он не доверял никому, даже мне. Но мне было всё равно. Я сбрасывала их с хвоста. И всё чаще встречалась с Тяньлан-цзюнем. Он был… другим. Грубым, порой наглым, иногда страшным — но под этой звериной оболочкой было что-то непостижимо живое. Мы спорили. О людях, о демонах, о том, где пролегает граница между добром и глупостью. Он смеялся, когда я пыталась говорить высокопарно. А я… всё чаще ловила себя на мысли, что не хочу, чтобы он исчез.       Она замолчала, пальцы сжались в складках рукава.       — Когда я наконец заставила его говорить откровенно, он признался: собирается напасть на заклинательские школы, устроить резню. «Мир людей слишком самодоволен, — сказал он, — пора напомнить, кто в нём истинный владыка». Я ударила его. Прямо по голове, — уголок её рта дёрнулся. — А потом призналась, что была подослана шпионить. Он, кажется, даже не удивился. Только спросил: «Ты ведь уже не хочешь, чтобы я погиб?»       — И ты сказала — «нет», — с ленивым интересом произнёс Шэнь Цзю.       — Да, — тихо ответила она. — Я сказала, что нет. А он признался, что и сам больше не хочет убивать. «Если не убивать, — сказал он, — что тогда делать? Меня учили только разрушать». Он был искренен. Как ребёнок, которому показали мир за пределами клетки.       Она посмотрела прямо на Шэнь Цзю, и в её взгляде было что-то тревожно-честное.       — Лао Гунчжу уже знает, что он — небесный демон. И теперь не оставит его в покое. Потому мы и пришли к тебе.       Шэнь Цзю, всё это время слушавший с выражением крайнего раздражения, резко поднялся. Воздух дрогнул.       — Ко мне? — в голосе его звенело недоверие. — Почему ко мне?       — Потому что ты — Шэнь Цзю, — с мягкой уверенностью ответила Су Сиянь. — Будущий стратег Великой секты Цанцюн. Сильнейшей из всех. Тот, кто способен видеть дальше личных амбиций. Мы пришли за советом.       В комнате повисла тишина. Тяньлан-цзюнь перестал улыбаться, а Шэнь Цзю, стиснув челюсть, медленно перевёл взгляд с одного на другого. Всё это походило на дурную пьесу: демон с учёным видом, наследница Хуаньхуа, ищущая милости у врага, и он — человек, который всю жизнь притворялся кем-то другим.       — Вы, — наконец сказал он сухо, — сошли с ума.       Но в глубине души, где ещё гудели остатки сдержанной сущности, что-то странно шевельнулось. Ведь впервые за долгое время кто-то обратился к нему не как к орудию, не как к ученику, а как к равному.       Шэнь Цзю медленно приосанился, будто возвращая себе привычную, ледяную власть над ситуацией. В глазах его мелькнул холодный блеск — смесь раздражения и расчёта, как у игрока, внезапно осознавшего, что его загнали в угол, но колода всё ещё у него на руках. Он медленно провёл пальцами по лакированной поверхности стола, откинул с плеча прядь волос и сухо спросил:       — И что же мне за это будет?       Су Сиянь мгновенно вскинулась, глаза её сверкнули, как два отблеска от расплавленного серебра. Она шагнула ближе, почти выпрямившись в струнку, и заговорила горячо, с редкой для неё поспешностью:       — Я обещаю! — голос её дрогнул, но не от страха, а от решимости. — Секта Хуаньхуа прекратит все попытки стать первой в Поднебесной. Мы станем вернейшими союзниками Цанцюн. Ни соперничества, ни скрытых интриг — только сотрудничество. Клянусь честью Дворца!       Тяньлан-цзюнь, сидевший рядом с видом ленивого кота, не удержался от довольного смешка. Скрестив руки на груди, он с откровенным удовольствием добавил:       — А я могу заверить, что и Царство демонов больше не будет угрозой для вашей секты, Цзю-Цзю. Разве что, если кто-нибудь совсем уж сильно разозлит меня… — он чуть склонил голову, и кудри мягко качнулись. — Но тебя это не касается.       Шэнь Цзю устало прикрыл глаза, вдохнул глубоко — в груди защемило, как всегда, когда эмоции грозили прорвать маску. Потом коротко выдохнул и сказал глухо:       — Хорошо. Но если хоть кто-то из вас втянет меня в безумие глубже, чем я сам решу, — я отдам вас обоих на съедение тем, кого вы так боитесь.       Тяньлан-цзюнь лишь ухмыльнулся. Су Сиянь сделала вид, что не расслышала.       Он взял кисть, перо заскользило по свитку с той скоростью, с какой обычно движутся только клинки. Пальцы мелькали, чернила ложились на бумагу живыми линиями. Несколько минут — и перед ними возникла целая схема, детализированная, точная, словно сеть из невидимых нитей, охватывающая сразу несколько сект.       — Значит, так, — сказал он. — Ваш старый глава, Лао Гунчжу, должен поверить, что вы, Су Сиянь, вернулись с миссии с готовым отчётом и чистыми руками. Без следов заигрываний с демонами. Значит, нужна история, в которую поверят и старые интриганы вроде него.       Он резко развернул пергамент и, не садясь, принялся писать. Кисть скользила с пугающей скоростью — каждая линия словно резала воздух. Вскоре на свитке проступили имена, даты, направления духовных потоков, подписи союзных школ, даже вымышленные приказы. Всё было продумано: дипломатическая легенда, отговорка, повод для путешествия, список свидетелей, которых при желании можно было подкупить или запугать.       — Сначала, — сказал он, не поднимая глаз, — Су Сиянь, возвращается с вестью, что Тяньлан-цзюнь ушёл обратно в царство демонов, потому что у него вспыхнули восстания на севере. Пускай выглядит, будто он спешно собирает силы и доказывает свой авторитет захватом территорий ледяных демонов — тех самых, что и начали весь сыр-бор. Это достоверно. В этом даже есть политический смысл.       — Угу, — одобрительно протянул Тяньлан-цзюнь, — можно и правда пару замёрзших островков спалить. Будет убедительно.       Шэнь Цзю проигнорировал, продолжая:       — А ты, Су Сиянь, возвращаешься к своему учителю и заявляешь, что все ваши подозрения рассеялись. Что мысли Тяньлан-цзюня были банальны: мол, просто хотел понять, как живут люди, чем отличаются от демонов. И что, да, у вас была крупная ссора, но не о чём-то конкретном — просто разошлись во взглядах. Пусть Лао Гунчжу решит, что всё — очередная неудачная миссия. Ты не враг, не предатель и не любовница демона, а просто слишком честная ученица. Через год он сам об этом забудет.       Он замолчал, поставил точку и выдохнул.       Су Сиянь стояла с открытым ртом, как статуя богини, которой внезапно сообщили, что она смертная.       — Как у тебя мозги через уши не вылазят? — наконец прошептала она, потрясённо моргая.       Тяньлан-цзюнь тем временем уже подпрыгнул с места и, не скрывая восторга, хлопнул в ладоши.       — Цзю-Цзю, это великолепно! Гениально! Я бы и за тысячу лет не придумал такого! — он ослепительно улыбнулся. — Хотя я, конечно, не думаю тысячу лет подряд.       Шэнь Цзю закатил глаза, но уголок его губ всё же дрогнул.       — Это всего лишь черновик, — буркнул он. — Его придётся доработать. Слишком много переменных.       И доработать пришлось. План, изначально созданный для одного разговора, начал расти, обрастая деталями, уточнениями, дополнениями. С каждым новым днём встречи становились регулярными. Вначале всё было просто: обсуждения, стратегические карты, обмен новостями. Шэнь Цзю привык говорить отстранённо, холодно, профессионально. Но чем больше он видел эту странную пару — Су Сиянь с её почти божественным самообладанием и Тяньлан-цзюня с его бесстыдным очарованием — тем труднее становилось сохранять дистанцию.       Он ловил себя на том, что слушает не только слова, но и дыхание между ними. Что задерживает взгляд чуть дольше, чем нужно, когда Су Сиянь нагибается над картой. Что раздражается, когда Тяньлан-цзюнь садится слишком близко, но не отодвигается. Тот, как назло, всегда находил предлог наклониться, прошептать на ухо: «Ты опять пахнешь чернилами. Почему так вкусно?» — и Шэнь Цзю каждый раз отмахивался, но кровь всё равно предательски пульсировала в висках.       Встречи, которые начинались с обсуждения политических рисков, заканчивались тем, что все трое сидели за одним столом, пьянели от вина и от близости, смеялись без повода. Однажды Су Сиянь, положив голову ему на плечо, сказала: «Странно. Я думала, мы втроём обречены ненавидеть друг друга. А получилось… вот это». Тяньлан-цзюнь в ответ только довольно мурлыкнул.       Шэнь Цзю не помнил, когда впервые позволил себе не отстраниться. Возможно, это случилось, когда он, уставший после ночных расчётов, задремал, и кто-то укрыл его верхней мантией. Или когда Су Сиянь, не раздумывая, взяла его за руку.       Или когда Тяньлан-цзюнь тихо сказал: «Ты не инструмент, Цзю-Цзю. Ты — наш выбор».       Он не заметил, как обычное сотрудничество превратилось в нечто иное — слишком тесное, слишком живое. Как его жизнь, упорядоченная и стерильная, вдруг наполнилась дыханием. И однажды, когда очередное обсуждение стратегии перетекло в спор, спор — в смех, а смех — в паузу, где никто не мог отвести взгляд, Шэнь Цзю осознал, что стоит между ними обоими — и оба тянутся к нему.       Он успел только выдохнуть, и сильные руки сомкнулись на его плечах. Тяньлан-цзюнь с одной стороны, Су Сиянь — с другой. Мир качнулся, воздух стал густым, пахнущим вином и благовониями.       — Знаешь, Цзю-Цзю, троица звучит куда лучше, чем дуэт.       Су Сиянь только фыркнула, но её пальцы не разжались на запястье Шэнь Цзю. Он только усмехнулся — устало, немного обречённо. Потому что где-то в глубине понимал: всё это — тоже часть плана, только уже не им составленного.       План, придуманный Шэнь Цзю как чисто стратегическая схема, вдруг начал обрастать живыми подробностями, идеями, ответвлениями и даже персонажами, которых он сам бы, пожалуй, не решился написать. Всё шло как-то слишком гладко, и чем дальше, тем больше это походило не на холодный расчёт, а на хаос, управляемый смехом и страстями. И вот тогда в их компании появился Чжучжи-лан — племянник Тяньлан-цзюня, генерал демонических армий, наполовину змей, наполовину небесный демон, и, к величайшему изумлению Шэнь Цзю, существо совершенно мягкое, тихое и даже застенчивое.       Впервые увидев его, Шэнь Цзю подумал, что ошибся: от демонического генерала он ожидал рогов, когтей, неистовства и высокомерия, а увидел… большую змеиную тушку в человеческом обличье с глазами, полными искреннего почтения.       Чжучжи-лан с порога склонился, шепнув что-то вроде: «Тётушка, я много слышал о ваших подвигах».       И Шэнь Цзю, сперва даже не осознав, что к нему обратились, резко обернулся.       — Что ты сейчас сказал? — ледяным голосом спросил он.       — Тётушка, — повторил тот без тени смущения, — я ведь слышал, как дядя рассказывал Су Сиянь, что вы — их… союзник. Раз вы наставляете меня, значит, тоже… старший.       Су Сиянь, сидевшая в стороне с чашкой вина, захлебнулась смехом, а Тяньлан-цзюнь с трудом сдерживал улыбку, спрятавшись за рукавом.       — Я не твоя тётя! — Шэнь Цзю почти прошипел, схватив кисть как оружие. — И вообще, кто тебе сказал, что это приличное обращение?       — Цзюньшан, — невозмутимо ответил Чжучжи, моргнув. — Он сказал, что вы очень заботитесь обо мне, как о младшем, и что вы строгий, но добрый.       — Я строгий, а не добрый! — взорвался Шэнь Цзю. — И перестань меня так называть!       — Хорошо, тётя Цзю, — кротко кивнул Чжучжи-лан.       Су Сиянь повалилась на подушки от смеха, прижимая ладонь к губам, а Тяньлан-цзюнь, наконец, разразился хриплым, довольным смехом.       — Потрясающе! — сказал он, хлопнув ладонью по колену. — Мой гениальный стратег теперь официально стал частью семьи!       — Я тебя придушу, — процедил Шэнь Цзю, но вид у него был не столько злой, сколько обречённый.       На самом деле он действительно пытался переучить змеиного демона. Он говорил, грозился, даже шлёпал по пальцам за каждый «тётя», но Чжучжи лишь смотрел на него с недоумением и мягкой преданностью, как будто не понимал, что сделал не так. Су Сиянь в такие моменты хохотала до слёз и, когда могла говорить, произносила:       — Ничего, Шэнь Цзю, я раньше тоже была тётей. Но с радостью передаю тебе этот титул!       — Как будто я его просил! — шипел Шэнь Цзю, вцепляясь в цинь, чтобы не броситься кому-то в лицо.       И всё же, несмотря на весь этот бардак, дела шли лучше некуда. Где-то вдалеке Лао Гунчжу, глава Дворца Хуаньхуа, поверил в ту лапшу, которую они дружно навесили ему на уши. Даже слишком легко поверил — настолько, что Шэнь Цзю подозревал, не вмешались ли сами небеса из жалости к ним.       Он узнал об этом, когда Су Сиянь, краснея до корней волос, призналась:       — Я… возможно, немного приукрасила обстоятельства нашей ссоры с Тяньлан-цзюнем.       — Какой ещё ссоры? — спросил Шэнь Цзю, чувствуя приближение беды.       — Ну, я сказала, что она произошла… из-за тебя.       — ЧТО?!       Чай на столе едва не закипел.       Су Сиянь сжала руки, будто защищаясь.       — Якобы мы оба проявили к тебе… внимание. И, будучи альфами, не смогли поделить. Лао Гунчжу теперь думает, что всё дело в ревности!       Шэнь Цзю закрыл лицо ладонями, потом схватил ближайший веер и швырнул его в стену.       — Ты… ты решила прикрыть своего любовника моей репутацией?! Благодарю, Су Сиянь! Просто низкий поклон!       — Но он рад! — поспешно вставила она, — он сказал, что это к лучшему! Ведь ты — бета, безопасен.       — Безопасен?! — Шэнь Цзю взвыл. — О, я сейчас покажу, насколько!       Тяньлан-цзюнь едва удержался от смеха, но, видя, как Шэнь Цзю уже закипает, подошёл и, понизив голос, мягко сказал:       — Цзю-Цзю, ну… он ведь теперь и правда поверил. Больше не следит, не подозревает. Мы свободны. Разве это не победа?       Шэнь Цзю несколько раз глубоко вдохнул, потом сел обратно, залпом выпил чай, потом — кровь альф, которые пытались его успокоить. И наконец махнул рукой.       — Ладно. Пусть будет так. Мы… поработаем и с этим.       Они втроём переглянулись, и в тот момент между ними возникло то странное чувство, которое позже сами не смогли бы определить. Это было не только соратничество, не только сговор, не только общая тайна. Это было сплетение судеб, в котором даже хаос имел свой ритм.       Именно тогда, за чаем, смехом и руганью, они решили: если судьба свела их вместе, они создадут союз, какого ещё не знала Поднебесная. Мир, где демоны и люди смогут сосуществовать, где Цанцюн и Хуаньхуа станут союзниками, а царство демонов перестанет быть угрозой. После вознесения поколения Ши они объявят: Тяньлан-цзюнь складывает оружие, потому что нашёл, как он сказал, «любовь всей своей жизни — среди людей».       Он даже добавил с торжественностью актёра на сцене:       — И я, Тяньлан-цзюнь, клянусь запретить любому демону даже помыслить о нападении на людей!       Су Сиянь кивнула, глаза её светились, а Шэнь Цзю хмыкнул, пряча усмешку:       — Начнём с малого, — сказал он. — С дружбы между сектами Цанцюн и Хуаньхуа. Посмотрим, как далеко зайдёт эта безумная идея.       План был прост, как первый аккорд на цине, но из этих аккордов и начинались симфонии. Осталось только пережить предстоящую миссию — выезд с Шан Цинхуа и отчёт перед Аи Шицянем, а потом разобрать бамбуковые таблички, составить отчёт и, наконец, придумать, где раздобыть себе покровителя-дворянина, чтобы ученики Цинцзин перестали шептаться за спиной.       Шэнь Цзю хлопнул ладонями по струнам циня — звук прорезал воздух чисто, звонко, словно подводя итог всему, что случилось.       Яо Шибо, сидевший неподалёку, очнулся от задумчивости, вздрогнул и сердито буркнул:       — Никакого уважения у этого поколения! Совсем никаких приличий!       Шэнь Цзю кратко поклонился, сухо сообщил, что отбывает готовиться к миссии, и уже на выходе услышал приглушённое, но искреннее:       — Убирайся, раз уж всё равно не слушаешь!       Он улыбнулся краешком губ. Иногда уходить — тоже часть стратегии.