Всё или ничего

С каждой минутой солнце приближалось к кромке горизонта, и на небе все ярче начинал проявляться оранжево-красный закат. Летний бриз образовывал легкую рябь на морской поверхности, отчего яхта слабо покачивалась из стороны в сторону. Атмосфера была расслабляющей и располагающей скорее к молчанию, нежели к оживленной беседе, поэтому Джордж и Макс тихо сидели на палубе яхты, слегка соприкасаясь плечами, и наслаждались раскинувшимся перед ними видом бескрайнего моря, вода которого мерцала бликами садящегося солнца. Этим двоим даже не нужны были разговоры, им было комфортно находиться друг с другом и в тишине. Какое-то время их безмолвие разбавляли окружающие звуки, особенно перетягивал на себя внимание шум Средиземного моря. Джордж смотрел вперёд с лёгкой улыбкой, его кожа светилась от солнечного света, а Макс смотрел на него. А ещё думал, думал, думал… За все двадцать четыре года своей жизни в мыслях Макса впервые преобладали не гонки. И как бы он ни пытался бороться с этим, работать на трассе и в стимуляторе ещё усерднее и больше, ничего не менялось. И всему этому есть объяснение — Джордж. Джордж, который не так давно робко признался, что Макс тот, на кого он хочет равняться, тот, чьим упорством и целеустремленностью восхищается, и благодаря их знакомству ещё в детстве Джордж стал рискованнее в своих действиях, более настырным и непоколебимым, как на трассе, так и в жизни. В тот момент Макс проникся словами Джорджа настолько, что в его глазах застыла пелена слёз. Ведь именно простой поддержки, признания его навыков и одобрения ему никогда не хватало, потому что, когда он приходил на подиум, от отца слышал лишь скупое «сносно», а затем тот всегда добавлял это ненавистное Максу «но», которое полностью уничтожило в нём светлые эмоции, раздавило самооценку и заставило верить, что, во-первых, титул чемпиона мира это не его заслуга, а во-вторых, что эта награда должна быть обыкновенной и ежегодной для него. Но Джордж, находясь даже просто рядом с ним, смотря на него, улыбаясь и смеясь, смог возродить из пепла сожженную душу Макса. И она, вновь почувствовав искренность и заботу, с надеждой начала тянуться к теплу, к Джорджу. Самому Максу было невероятно тяжело и страшно раскрывать душу и впускать в свое сердце кого-либо. Однако необратимый процесс был запущен, и ему никак не удавалось его сдерживать, да и если быть откровенным, то уже не хотелось даже пытаться контролировать. Макс хотел просто плыть по течению и в конце пути освободиться от непрерывного сдерживания всех своих слов и действий, любить и быть любимым, почувствовать наконец себя живым. Он устал, устал от этой казалось бы неизлечимой болезни, когда приходится насильно гасить пожар чувств внутри, скрываться под маской бесстрастия даже перед собственной семьей. Впервые его взволновало и испугало то, что он может срастись с этой маской, потерять себя навсегда, окончательно став безропотной марионеткой в руках отца. Поэтому Макс решил ухватиться за слова Джорджа и перенять его решительность, хоть и не до конца уверенную. Для начала он хотел попытаться выражаться не односложными предложениями, больше именно слышать информации, особенно которая не относится к гонкам, потому что до этого он её почти всегда игнорировал, а также запоминать, что ему было сказано. Макс всё своё свободное время, которого было донельзя мало, старался проводить только с Джорджем, разговаривать с ним, помогать в изучении новых тактик на трассе, делиться опытом, хотя это было и запрещено его командой в целях конфиденциальности. Но самое главное, Макс хотел извлекать из диалога то, что Джорджу нравится и чем интересно было бы заниматься. Каждый раз ложась спать, мысли Макса были наполнены воспоминаниями прошедшего дня, где всегда фигурировал Джордж. Макс осознал, что с появлением Джорджа в Формуле 1, его жизнь наконец стала яркой и наполненной до краёв. Теперь он хочет всё время смотреть на Джорджа: на его огромные голубые глаза, обрамленные ресницами невероятной длины и густоты; на самую искреннюю улыбку и звонкий смех; на точеные ключицы и подтянутое тело. А ещё Макс хочет касаться, даже если это всего на секунду, он жаждет этого, жаждет так сильно, что ему часто снятся бархатная, молочная кожа, собственные губы, осыпающие поцелуями тело с головы до ног, задерживающиеся на худых бедрах, твёрдом животе и притягательной шее. Теперь при виде Джорджа сердце Макса бешено колотилось, недостойные и непристойные мысли, посещавшие по ночам, вызывали угрызения совести. И все слова, которые он так долго продумывал, – испарялись. Макс совсем не заметил, как перешёл тонкую грань между близким другом и распускающейся влюбленностью. На протяжении практически всего двухнедельного перерыва до следующего гран-при, когда они вместе урывками проводили время, Макс пытался начать откровенный разговор, признаться в симпатии, но не мог. Джордж сводил его с ума не только из-за внешности, но и от незнания того, как он отреагирует на признание Макса. Ещё ни разу тема их разговора не касалась напрямую девушек, которых обсуждали многие парни, да и в целом отношений. Их фокус общения всегда был направлен на что-то другое. А начинать разговор, о котором никогда не заходила речь, при этом ещё и говорить о нетрадиционной ориентации… Макс со своей и так немногословностью побоялся расспрашивать, потому что обязательно сказал либо все резко и прямо, либо слишком путано. Хотя, конечно, он знал, что Джордж лоялен и дружелюбен ко всем людям, но Макс не имел представления, какие слова подобрать, чтобы затем плавно перейти к тому, чтобы рассказать о своих нежных чувствах к Джорджу. И больше всего его беспокоило то, что если их разговор состоится, а Джордж не примет симпатию Макса. Что если Джордж воспринимает его только как друга? Тогда что он будет делать? Что он будет чувствовать в тот момент, через минуту, через день, год? Как они потом будут вести себя друг с другом? А будет ли у Макса еще хоть одна возможность вновь взглянуть в эти магнетические глаза, сможет ли он стать причиной искреннего смеха Джорджа? О том, что все останется прежним, и речи не было. Но и таить чувства к Джорджу в себе Макс уже не мог. И так слишком многое ему приходилось подавлять в себе. Сам Макс до сих пор удивлялся, как он так скоро пришел к тому, что искать вторую половинку лишь в противоположном поле – верх неразумности, учитывая, что буквально большинство его окружения не принимало нетрадиционные отношения, либо яростно выражая вслух свое отрицательное мнение, либо же молча, но при этом с осуждающим выражением лица. Особенно ярым противником был его отец. В принципе, этот человек отвергал все, что не касалось гонок. И Макс невероятно сильно боялся разрушить их вновь только окрепшую дружбу, но он больше не мог… не мог не хотеть касаться, находиться рядом каждое мгновение. Макс мечтал, чтобы Джордж каждый день улыбался и смеялся громко и искренне, он хотел смотреть каждую секунду на него, а еще целовать, целовать и целовать… Внезапно вздрогнув от легкого прикосновения к коже и вынырнув из своих мыслей, Макс сфокусировал зрение на Джордже и по его взгляду догадался, что тот у него что-то спросил и, вероятно, ожидал ответа, но Макс снова завис на лице друга, и в нем будто что-то переключилось. Он ещё раз закрепил в своей голове мысль: нет разницы, какого пола человек, главное его душа, а душа Джорджа живая, яркая и нежная. И если Макс не возьмет себя в руки и не сделает шаг в неизвестность, начав разговор об их взаимоотношениях, то он наверняка будет сожалеть об этом всю жизнь. Сделав глубокий вдох, Макс на выдохе произносит: — Джордж… — дрожь в его голосе очевидна. — М-м? Но не продумав речь и в целом не собрав свои разбросанные мысли, Макс попытался начать говорить издалека: — Джорджи, я понимаю, что я совсем не силён в словах, я можно сказать глупый во всех аспектах жизни, только в гонках что-то да мыслю и…нет, подожди-подожди, ничего не говори, иначе я не смогу договорить. У меня действительно мало знаний о жизни за ограждением трассы, за кокпитом болида. Буквально с пеленок отец распорядился моей дальнейшей судьбой, и я покорно слушался его. Конечно, я живу гонками и делаю сейчас это абсолютно добровольно, но из-за этого я потерял связь с внешним миром, с другими людьми, я не могу быть на одной волне со своими сверстниками, меня учили с детства бороться со своими слабостями и страхами, заглушать эмоции, быть механизмом для побед, — сделав глубокий, но быстрый вдох, Макс на выдохе продолжил: — Но ты…только ради тебя я хочу и готов меняться. Я хочу, чтобы мы проводили еще больше времени, ты для меня тот человек, которому я хочу открываться. Ты первый и единственный человек, с которым мне комфортно, тот человек, с которым я могу поделиться своими переживаниями, тем, что у меня внутри, и перед кем я могу позволить себе быть слабым и уязвимым. Лишь с тобой я могу не контролировать каждый свой шаг, просчитывать все действия наперед, могу не скрывать эмоции. Я хочу быть таким же открытым, коммуникабельным и жизнерадостным как ты. Хочу, чтобы люди смотрели на меня с доброй улыбкой, а не хищной усмешкой и неприязнью; хотели дружить из лучших побуждений, а не их корыстных целей. А еще… еще я хочу не бояться совершать ошибки и не слишком сильно переживать, если что-то пошло не по моему плану. Джордж, я восхищен тем, что ты такой элегантный и утонченный, но при этом упорный и целеустремленный. И я невероятно благодарен, что мы стали друзьями, но я не могу, больше не могу просто дружить. Мне хочется, чтобы между нами была связь, ещё крепче и глубже, чем сейчас. Джордж, ты понимаешь, о чём я?.. — уже под конец своих слов Макс полностью развернулся к Джорджу и смотрел не отводя взгляда прямо в его широко раскрытые глаза. — О боже… Макс… боже… я-я… — Джордж как мантру шептал эти слова, опустив глаза в пол. Джордж выглядел таким потерянным и абсолютно несобранным, еще никогда Макс не видел его таким. Совсем не подобной реакции он ожидал. Макс, конечно, в своей голове представлял различные сценарии того, как могут развернуться события после его признания, в основном в негативном ключе, так как тревога и паника брали свое, поглощая надежду. И он ожидал, что Джордж, которому присущ драматизм, отреагирует остро: с криками, нападками, с размахиваниями рук, возможно, выкинет его или себя за борт. Но сейчас сидя и смотря на такого Джорджа, Макс потерялся еще больше. У него не было придумано плана на развитие таких событий, хотя и на другие – тоже. Единственное, что он решил делать, если его чувства не примут, это их максимальное подавление, сокрытие, а затем и попытка смирения после отказа. Поэтому он так и сидел с приоткрытым ртом, замерев, и ожидая хоть какой-то реакции Джорджа, который смолк и так же абсолютно не двигался. Вот теперь Максу стало совсем страшно. И казалось бы, спустя мучительно долгое время Джордж наконец заговорил: — Макс, прости за мою реакцию… прости, что не совладал с эмоциями, ведь, я понимаю, насколько тебе было тяжело собраться с духом, прийти к тому, чтобы раскрыть свои чувства, представляю, чего тебе стоили эти слова. Боюсь представить, как сильно тебе пришлось пересиливать себя, чтобы идти вопреки воле отца; устоям, которым с самого детства он заставлял тебя следовать. Твоя откровенность потрясла меня, но ни в коем случае не в плохом смысле. Нет, конечно же нет, — Джордж аккуратно прикоснулся к рукам Макса и, не увидев сопротивления, крепче обхватил кисти, почти невесомо гладя большими пальцами обветренную кожу. Макс мгновенно почувстовал, насколько легко после действия Джорджа стало дышать, будто до этого его тело было сжато под огромным прессом. — Я невероятно горжусь тобой, Макс, но прошу, не пытайся насильно меняться, думая, что это будет лучше для тебя. Ни один человек на свете не идеален, и именно это укрепляет ценность каждого. Ведь если бы все были под копирку, тогда индивидуальности не было совсем. Да, с учетом твоего жесткого воспитания и постоянного контроля ты вырос закрытым от внешнего мира, но я вижу, что с каждой нашей встречей, ты становишься более открытым и искренним. Все это мы обязательно исправим, вместе. И когда это случится, ты увидишь свою истинную светлую душу, которая в детстве была вынуждена спрятаться от твоего отца, чтобы просто защитить тебя и не стать черствой. И я правда с каждым днем вижу, как она снова проявляется, она стремительно ищет выход из лабиринта, куда была загнана негативными эмоциями. Я невероятно благодарен, что мы воссоединили нашу дружбу, ведь и я лишь с тобой могу быть настоящим, а потому и не идеальным, как многие вокруг считают. Самое главное – это внутренний мир человека. И я вижу, что у тебя он изумительный. Макс, будь единственным, а не лучшим. И Джордж чуть погодя добавляет: — И-и…я тоже, тоже очень хочу, чтобы мы стали ближе, чем друзья. Ну что ж, это последние мгновения жизни Макса, потому что с минуты на минуту у него остановится сердце от таких невероятных перегрузок, произошедших за такое короткое время. Но даже если он действительно умрет, то найдет любой способ, чтобы воскреснуть, взглянуть еще разок на Джорджа и сказать ему: — Джордж, можно… можно я тебя поцелую? — Да… — едва слышно ответил Джордж, но не сдвинулся ни на миллиметр, а будто ещё сильнее опустив голову, смотрел на свои руки на коленях. "Наверное, он смущен" — подумал Макс, по крайней мере он надеялся на это. — Я хочу, чтобы ты поцеловал меня, — чуть громче и увереннее сказал Джордж, вероятно подумав, что Макс не услышал его лепет, так как тот тоже продолжал неподвижно сидеть. Макс не смог сдержать своей широкой и поистине искренней улыбки. Сегодня его самое сокровенное желание, о котором не знал никто, исполнилось, хотя и казалось уже невозможным. Теперь Макс был уверен: он самый счастливый человек на свете. Он придвинулся к Джорджу так, что их бедра полностью соприкасались и, высвободив одну руку из-под пальцев Джорджа, поднял кисть, очень нежно обхватив левую щеку Расселла, почувствовав, как тот вздрогнул под его прикосновением. Макс так же не торопясь, аккуратно повернул лицо Джорджа на себя, который продолжал смотреть куда угодно, но только не на него. Зато Макс чуть ли не впервые мог иметь возможность настолько близко быть рядом, касаться, восхищаться. Джордж был невероятно красивым, а с покрасневшими щеками и ушами до невозможности прелестным. И Макс желал на всю жизнь запечатлеть в своей голове и выжечь в сердце непревзойденное совершенство по имени Джордж Расселл. — Джорджи, ну же, посмотри на меня, — мягко произнес Макс, более весомо обхватив лицо Джорджа и задев мизинцем его сухие губы, отчего у обоих по всему телу прошелся табун мурашек. Когда Джордж наконец поднял свой взгляд, Макс утонул в его сияющих глазах, оторваться от них ему казалось уже невозможным.Он не знал, сколько прошло времени, пока они смотрели друг на друга, но ему казалось, что только смерть могла заставить его отвести взгляд от этих неземных глаз или сам обладатель этих глаз, который, видимо, не дождавшись дальнейших действий от Макса, решил перехватить инициативу. Джордж наклонил голову к обхватившей его щеку ладони, мягко потерся и начал медленно приближаться к лицу Макса, но под конец немного смутившись и растеряв смелость, оставил пару сантиметров между их носами. Разорвав зрительный контакт, они оба опустили глаза на губы друг друга и вновь замерли. Этот момент был точкой невозврата, рубеж, после перехода которого уже будет невозможно вернуться и на толику того, где они сейчас. Всё или ничего. И Джордж, и Макс это понимали.

Всё или ничего.

Джордж облизнул свои обветренные губы, и это стало сигналом к действию для Макса, который вмиг сократил оставшееся расстояние между ними. В это мгновение все вокруг затихло, остановилось, развеялось. В этом мире остались лишь они вдвоём, их бьющиеся друг для друга сердца уцелели. Это был больше чем просто их первый поцелуй. Сейчас они могли отбросить все заботы и переживания, полностью отдаться моменту с легкостью в мыслях и наслаждаться прикосновениями. Этот поцелуй – признание чувств друг к другу и начало абсолютно нового. Джордж и Макс не могли оторваться друг от друга, даже когда кислород в легких закончился, оба жаждали прикосновений еще и еще. Их лица были настолько близко, что, восстанавливая дыхание, они все равно соприкасались губами. Поцелуи чередовались от томных и неистовых до легких и невесомых, отчего вызывали все больше эйфории. В порыве быть еще ближе, стать одним целым, их руки плавно начали тянуться к телам друг друга и обвились вокруг шеи и лопаток. Они продолжали упоительно целоваться, а затем, пока восстанавливали дыхание, нежно терлись носами и шептали все больше и больше откровенных признаний. Для обоих этот вечер стал особо запоминающимся и ценным, но для Макса, который сумел побороть все свои страхи, пересилить самоограничения, этот день, безусловно, показал, что не только гонки могут так же сильно срастаться с душой и овладевать всеми мыслями. Джордж и Макс, потеряв счет времени, уютно устроились в крепких объятиях друг друга, смотря на такой особенный для них закат, который именно сегодня был самым восхитительным на свете. Или это все их слишком зашкаливающие радостные эмоции, и от этого сейчас все кажется таким красивым? По крайней мере, что одно оставалось неизменным, это Джордж и Макс, которые смотря друг на друга вчера, сегодня, завтра, не изменят свой ответ и будут считать друг друга самыми прекрасными людьми.