Инструкция по выживанию в студенческой квартире №42

      Квартира под номером 42 встретила их запахом старости и вареных макарон — как будто предыдущие жильцы вышли на пять минут покурить на лестничной клетке, но забыли вернуться. Воздух витал влажный, тяжелый, с примесью чего-то пыльного и металлического. Где-то в трубах тихо булькала вода, словно кто-то пытался откашлять застрявший комок. Мебель помнила Брежнева и перестройку, кажется, без единого ремонта. Обои — выцветшие, в мелкий бежевый цветочек — держались на стенах чисто из чувства долга. Старая лампочка на потолке истерично мигала, как будто передавала сигнал SOS азбукой Морзе: «Замените меня!».       Этот унылый антураж разбавляла музыка. По старому радио, которое близнецы откопали в стоке хлама — среди пыльных коробок и забытых мелочей, — играла Кейт Буш. Ее голос, мелодичный и полный какой-то нежной меланхолии, пробивался сквозь небольшие помехи: «Is there so much hate for the ones we love?                   Tell me, we both matter, don't we?                                                       You, it's you and me.             It's you and me won't be un happy…»              Сирил стоял в дверях с коробкой в руках, подписанной красным маркером «игры» и молчал. В его глазах читалось не только разочарование, но и какое-то смутное узнавание, ощущение, что он уже бывал здесь раньше. Сиэль, напротив, говорил без умолку:              — Это ведь не самое плохое место, да? Вот тут, например, стул…              Он ткнул в угол, где стоял старый, потертый табурет, на котором явно пережили не одно поколение завтраков.              — И он, возможно, не рухнет, — вещал старший в приподнятом настроении. — Если на него не садиться слишком уверенно.              Сирил опустил коробку на пол, вытер пыльные руки о серые спортивные штаны и уставился на потолок.              — Мы действительно подписали договор на год? — бросил он.              — Да, — ответил Сиэль.              — И это уже законно?              — Абсолютно.              — Чудесно. Тогда я официально признаю: мы совершили ошибку с выбором.              Сиэль нервно рассмеялся, а затем повозился с окном — оно заело, и створка не поддавалась. Он толкнул сильнее, и та с жалобным визгом распахнулась, впустив на кухню холодный февральский воздух. С улицы пахло гарью, мокрым снегом и чем-то мясным — где-то внизу кто-то жарил колбаски в старом киоске.              — Видишь? — прошептал Сиэль, наполняя грудь воздухом. — У нас вид на целый город!              — На гаражи, — уточнил Сирил.              — Ну, это же часть города.              На подоконнике стояла банка из-под кофе с гвоздями, ржавая и наполовину пустая. Рядом — обломанная ручка от кастрюли. Все говорило о людях, которые когда-то пытались «что-то починить», а потом просто сдались.              — Это место… честное, — сказал Сирил. — Оно сразу признается, что не собирается быть уютным.              — Зато дешево! И у нас будет свой угол! — не унывал Сиэль, повсюду выискивая плюсы. — Обустроимся со временем, разложим вещи, и станет немного лучше, вот увидишь. И соседи вроде тихие. Это тебе, по крайней мере, не та общага, где творился полный трэш и происходило черт знает что, — заключил он, с надеждой глядя на брата.              Переезд завершился. То есть — технически завершился. Эмоционально он все еще продолжался: коробки не распакованы, шторы не висят, чайник не найден, холодильник пуст. Казалось, квартира оставалась такой же старой и обшарпанной, словно время в ней остановилось еще в прошлом веке. Но это было куда лучше, чем их прошлое местожительство.  Эта ветхость казалась уютной по сравнению с тем кошмаром, который они оставили позади.       Новая жизнь казалась многообещающей. Сирил поклялся всем, что у него есть, начать все с чистого листа. И не просто так. В голову лезли воспоминания: запах пота и дешевого пива, пропитавший стены их комнаты в общежитии. Комната 303, третий этаж, с видом на унылый двор, заваленный мусорками. Там не было места ни лимонам, ни пеплу — только теснота, шум и вечное ощущение постоянного наблюдения.       Сирил ненавидел общежитие. Ненавидел эти бесконечные очереди в душ, грязные кухни, где вечно кипели какие-то странные жидкости, пьяные крики и тараканов под ногами. Но больше всего он ненавидел отсутствие личного пространства. Главным бичом общежития было тотальное отсутствие этого пространства. Но даже этот неудобный факт оставался абсолютным благом по сравнению с родным домом, где каждый звонок в дверь мог означать очередного кредитора.       Все началось с долгов отца и запаха лимона. Яркий, щекочущий нос, словно солнце. Именно так пахла их квартира в центре Санкт-Петербурга. Белые стены, огромные панорамные окна с видом на Неву, антикварная мебель, собранная Винсентом из всех точек мира на закрытых аукционах. Париж, Лондон, Панама, Милан, Салоники — города, где братья бывали чаще, чем в родной стране. Там не было места выцветшим обоям и ржавым гвоздям — только безупречный вкус и призрачная тишина, нарушаемая лишь щебетанием классической музыкой на живых инструментах.       Лимоном пахли средства для полировки мебели, которыми мать натирала фамильные сервизы до ослепительного блеска. Лимоном пахли ее нежные руки после приготовления десертов, которые она пекла вместе с детьми, чтобы отвлечь от надвигающейся грозы. Лимоном пах ее драгоценный парфюм, привезенный из модного бутика «Sens Unique».       Потом появился запах пепла.       Изысканные банкеты, дорогие вина, спонсирование бездарных художников-абстракционистов — его щедрость не знала границ. Пока брокерская компания отца приносила баснословную прибыль от спекуляций на фондовом рынке, никто не обращал внимания на надвигающуюся пропасть. Биржа рухнула, как карточный домик, обнажив махинации и спекуляции, которые долгое время оставались незамеченными. Умерли под обломками не только его активы, но и надежды тысяч инвесторов. Когда река иссякла, появились бывшие партнеры, которые требовали немедленно вернуть инвестиции, угрожая судебными исками и разоблачением его темных дел.       Сирил помнил лица этих людей — хищные, голодные, с глазами, в которых читалась лишь жадность. Они приходили все чаще, и их требования становились все наглее. Все это заставило отца «уйти под землю» на время, чтобы хоть как-то оторваться от их прожорливых ртов. Он исчез, оставив после себя лишь ворох долговых ям, кредиты, разбитые чувства и безнадежное отчаяние матери.       Сирилу, как и Сиэлю, пришлось рано повзрослеть. В шестнадцать лет он вдруг осознал, что детство закончилось. Сказочный мир, наполненный дорогими игрушками и бесконечными возможностями, рассыпался в прах, оставив после себя холодную реальность рабочего класса.       Братья брались за любые подработки, чтобы помогать с долгами. Сирил устроился курьером, развозя пиццу по ночам, а по выходным подрабатывал грузчиком на стройке. Сиэль, несмотря на свою любовь к изыску и прекрасному, понимал, что в их ситуации нужно выбирать более «практичную» профессию, и поступил на инженерию, надеясь в будущем найти стабильную работу. Он подрабатывал в Макдональдсе, а по вечерам — уборщиком в каком-то ресторане. Каждая заработанная копейка шла на оплату счетов и еду. И все это приходилось делать между подготовкой к экзаменам и поступлением в местный колледж. Не в престижный университет, конечно, но это было все, что они могли себе позволить. Память о просторной квартире в центре, полной света и искусства, до сих пор вызывала болезненный укол. Продажа фамильного гнезда стала очередным ударом, но оставшиеся деньги пошли на оплату долгов и обучение. Сирил же выбрал экономический факультет, чтобы разбираться в финансах и никогда не повторять ошибок отца. Это стало главным стимулом выбраться из этой грязи, породившую глубокую ненависть. И хотя спустя два года Винсент, словно очнувшись от долгого сна, постепенно начал выплачивать кредиты, жизнь легче не стала. Братья все еще работали на износ, пытаясь свести концы с концами.       Так обшарпанное общежитие стало их новым домом. Облупившаяся зеленая краска на стенах, сломанная мебель, вонь из общей кухни — все это угнетало, давая понять, что прошлое среди интеллигенции и денег было похоронено навсегда. Оставался лишь новый, неизведанный путь.       Первое время было тяжко. На первом курсе Сирил продолжал подрабатывать ночами три дня в неделю и почти не спал. Ночью, когда гасили свет, он слышал шорох крыс и чужих снов. Слышался чей-то храп за тонкой стеной, бормотания и стоны. Бессонница, вызванная стрессом, медленно поражала его здравый разум. Но хуже всего был стук. Стук в стену. Настойчивый, повторяющийся. Сначала он долго не мог определить источник шума, а затем понял, что он исходил от правой стенки. Кто-то из соседей привлекал его внимание. Он пытался игнорировать. Потом, когда стук не прекращался и становился все сильнее каждую ночь — он ответил одним стуком в ответ.       Его звали Клод. Клод Фаустус. К-Л-О-Д. Имя рождалось в горле глухим, утробным звуком, затем резким, неуверенным отскоком языка о нёбо. Клод — это тот скрип двери, который заставляет обернуться, даже если знаешь, что там ничего нет. Клод — это вечное напоминание о том, что реальность может быть куда более извращенной, чем самая смелая фантазия. Клод Фаустус — это не просто имя. Это диагноз.       Старшекурсник, дьявольски красивый, остроумный, с пронзительным взглядом серых глаз и улыбкой, обещавшей все удовольствия мира. Он был полной противоположностью Сирилу — дерзкий, уверенный в себе, окруженный людьми, аурой опасности и вседозволенности. Сирил, уставший от нищеты и ограничений, словно зачарованный кролик, смотрел на эту змею, не в силах отвести взгляд. Честно, ему очень даже нравилось.       Их роман развивался стремительно. На следующий день Клод завладел его вниманием после пар, когда они оба впервые разговорились на курилке. Это стало точкой отчета. Старшекурсник говорил мало, но каждое его слово проникало в сознание и очаровывало несмышленого студента, только вышедшего из-под юбки матери. Клод стал первым, кто показал ему прелести ночной жизни — мир, где пульсирующие ритмы музыки заглушали все тревоги, клубы сияли неоновыми вывесками и развратом внутри, алкоголь лился рекой, а наркотики были доступны так же легко, как пачка сигарет в ближайшем ларьке. Фаустус привел зажатого мальчика в свою компанию — сборище красивых и циничных, где правила морали давно были забыты. Их еще иногда называют «плохишами». Та самая плохая компания, против которой выступают родители, запрещая возиться с таким сборищем. Но родителей, пытавшихся огородить свое чадо от гнусного влияния, не было рядом. Сирил, поначалу испуганный их вызывающей уверенностью, медленно, но верно начал поддаваться этой атмосфере. Он видел, как их взгляды скользят по нему, оценивая, как они обмениваются понимающими, чуть хищными улыбками. Скоро ему предстояло либо стать одним из них, либо остаться навсегда чужим, остаться «нищим чудилой», среди «крутых» ребят.       Сиэль заподозрил неладное, когда его брат стал пропускать рабочие смены и прогуливать пары. Все чаще он возвращался в их убогую комнату общежития под утро, пропахший сигаретами и дешевым алкоголем, а просыпался только к вечеру, мучимый безумным похмельем. Сиэль с ужасом наблюдал, как его близнец, всегда такой собранный и ответственный, стремительно катится в пропасть. Он не мог больше игнорировать это разрушающее состояние Сирила, его бледное лицо, дрожащие руки, пустой взгляд, но в ответ получал лишь вспышки агрессии, пьяные обвинения и поток лжи, настолько неумелой и жалкой, что Сиэлю становилось еще больнее. Тогда братья стали впервые ссориться, и очень часто.       Но младшего, опьяненного новыми чувствами, волновал лишь Клод и его любовь. Не просто волновала, он нуждался в ней, как одержимый. Они проводили ночи в объятиях друг друга, целуясь под звездами, танцуя до упаду под «Rebel Yell» Билли Айдола.       «In the midnight hour she cried more more more…              With a rebel yell she cried more more more…» — играло на повторе. Все это напоминало о тех вечерах, и после Сирил больше никогда не мог вынести и строчки этих песен в своем плейлисте. Терпеть не мог. Нервно переключал записи, пытаясь убежать от возникшего триггера.       Клод клялся Сирилу о своей любви, что он единственный, кто ему нужен. И он верил, отдавая всего себя без остатка. Они вместе занюхивали белые дорожки на банковских карточках, экспериментировали в алкоголе и в постели, занимаясь безумным сексом. Даже в этом плане Клод стал для Сирила первооткрывателем. Как Колумб, открывший Америку. Он был первым во всем. Парень был его наваждением, его зависимостью, его наркотиком. Сирил не мог представить свою жизнь без него.       Но однажды Клод просто исчез.       Полтора года отношений были упакованы как ненужный мусор — в один ряд с окурками, что еще дымились от прошедших разговоров, и заплесневевшим борщом, чье содержимое уже не стоило спасать. Выброшены. Навсегда. Он перестал отвечать на звонки, не появлялся в учебном заведении, не писал сообщений. Одержимый юноша ждал его месяцами, в надежде увидеть посреди ночи короткое «привет, спишь?», но на экране телефона по-прежнему царила мертвая тишина. Сирил искал его повсюду, обращался к его друзьям, писал в личные сообщения, посещал каждый прокуренный клуб и захудалый бар, где они обычно проводили ночи в беспамятстве. Но никто ничего не знал, не видел, не слышал. Клод словно растворился в воздухе, оставив влюбленного с осколком, вместо сердца. Самым невыносимым было это давящее молчание, звенящее неведение. Если бы Клод осмелился просто сказать, что все кончено, как делают нормальные люди, оставив хоть какое-то объяснение, эта ноша не казалась бы такой неподъемной.       Сирил пытался понять, что произошло, где он допустил ошибку, почему Клод просто ушел, не оставив ни слова. Что с ним случилось? Может, с ним что-то случилось? Эти вопросы роились в голове, как назойливые мухи, не давая ни минуты покоя. Боль стала невыносима, как и эти постоянные, навязчивые мысли. Он потерял аппетит, перестал спать, не мог думать ни о чем, кроме Клода, его улыбки, его голоса, его прикосновений. Утешение он находил лишь в очередных дозах крепкого алкоголя, пытаясь не только заглушить тревожные мысли, но и уйти от мучительной ломки, которую вызывала нехватка наркотиков в крови. Наутро боль возвращалась с новой силой. Похмелье, стыд, отвращение к себе. Он понимал, что губит себя, но не мог остановиться.       Обезумевший любовник строчил Клоду новые сообщения каждый день, словно мантру повторяя его имя и моля о возвращении, но вскоре с ужасом обнаружил, что страничка Клода недоступна. Он заблокировал его, или просто удалился из сети, навсегда лишив Сирила последней ниточки надежды. Нуждавшийся в нем, как в воздухе, как в дорожке кокаина, гнивший от ломки — он упал в бездну депрессии и раздирающей плоть чувства разочарования.       Дальше — тихий ужас, настигший семью очередной порцией неудач. Сиэль замечал состояние брата, пытаясь поднять того с колен. Только Сирил стал неподъемной ношей, превратившись в жалкий кусок тряпки. Он видел, как брат медленно умирает, но не знал, как ему помочь. С таким он никогда не сталкивался. Слова утешения не помогали, а врачи были слишком дороги. Все, что он мог — быть рядом, поддерживать его, и проклинать Клода всей душой, ведь сейчас, по его вине, умирает дорогой ему человек. Сиэль на подкорке сознания изначально знал, что все так может обернуться, но Сирил никогда его не слушал.       Так, вернувшись позднее обычного после подработки, старший ожидал увидеть привычную картину перед собой: лежащего под одеялом брата, тихо сопящего в стенку. К сожалению, все оказалось иначе. Он заглянул внутрь комнаты и замер в оцепенении. Сирил лежал на кровати, неподвижный, с белым, как полотно, лицом. Рядом валялись пустые упаковки от таблеток снотворного и недопитая бутылка водки. Сиэль бросился к нему инертно, пытаясь нащупать едва уловимый пульс. Никогда ранее паника не подкрадывалась так близко, как сейчас, ни после банкротства семьи, ни когда пришлось продать квартиру в центре, чтобы заплатить за учебу, ни когда он увидел отца в дешевой забегаловке, грязного и опустившегося, в котором сложно было узнать прежнего блистательного Винсента. Больше всего он боялся за жизнь брата.       Он схватил телефон и дрожащими руками набрал номер скорой помощи. «Скорее! Мой брат! Он… Он пытался покончить с собой! Почти не дышит!» — кричал он в трубку, захлебываясь солеными слезами. Это было последним, что помнил Сиэль о том злополучном дне, когда тьма чуть не поглотила его самого. Скорая приехала быстро, и в последнее мгновение, когда жизнь висела на волоске, бригаде удалось откачать несчастного мальчика. Эта новость разнеслась моментально, создав шумиху внутри всего общежития. Клеймо парня, который покончил с собой из-за неразделенной любви педика, осталось навсегда в тех тонких стенах.       Больницы с запахом хлорки и крови, реабилитационные центры, безразличные взгляды врачей, бесконечные сеансы психотерапии, на которых Сирил молчал, погруженный в свой мир вины — все то, что затянулось на месяцы. Но стыд прожигал сильнее, чем ненависть к себе. Стыдно было не перед матерью, особенно не перед отцом, а перед братом, что нашел его в предсмертных муках. Ломки, стыд, бессонница, жутчайшая апатия — все это преследовало Сирила, не давая ему ни минуты покоя. Сиэль, как верный пес, поддерживал его и никогда больше не оставлял наедине со всеми мрачными мыслями, даже когда самому было невыносимо тяжело. Ему пришлось взять академический отпуск, чтобы оплачивать лечение брата и не дать утонуть им в нищете.       Постепенно, шаг за шагом, Сирил стал возвращаться к прежней жизни. Он научился справляться со своими демонами, признал зависимость, простил все ошибки и решил больше никогда не возвращаться в тот кошмар. И больше не думать о Клоде. Шрамы прошлого остались, все еще кровоточили, напоминали ему о том, как легко можно сорваться в бездну. Их нельзя забыть, замазать, лишь перемириться с их вечным присутствием. И навсегда. Навсегда. Забыть. О Клоде. Никогда не вспоминать.       Так, ад длиною в два года, наконец, закончился. Два года болезненной одержимости человеком, зависимости, потерь, но и два года борьбы, надежды и принятия. Два года, которые изменили не только внутренний стержень Сирила, но и Сиэля. И вот, находившись на пороге новой квартиры, парень чувствовал этот импульс, эту возможность начать все с самого начала. С белого листа.       Впереди ждала новая жизнь.       В подъезде у двери по-прежнему оставалась часть всех вещей, которые братья постепенно перетаскивали в новый дом. Оба тащили что-то громоздкое, шуршащее полиэтиленом — мешок с зимними вещами и парой коньков.              — Осторожнее, ты сейчас мне по ноге заедешь, — проворчал Сиэль, прижимая мешок к груди.              — Это не я, это физика — отозвался Сирил, неуклюже лавируя между перилами и стеной.              Но тут мешок задел стену и с глухим шорохом разверзся — оттуда выкатились коньки, пара перчаток и старый шарф. Снизу на лестничной площадке послышались ровные тяжелые шаги. Кто-то стремительно поднимался на последний этаж пятиэтажного здания. Близнецы переглянулись и застыли, а через секунду перед ними предстал мужчина — высокий, в черном пальто, с пакетом в одной руке и ключами в другой. Он обошел вещи, остановился на ступеньку ниже, оглядел весь этот хаос, словно мгновенно проанализировал происходящее в уме, и спокойно сказал:              — Здравствуйте, переезд?              — Нет, — быстро ответил Сиэль. — Тренируем координацию.              Мужчина моргнул, но угол его губ дрогнул — едва заметно.              — Тогда успехов. Вижу, уровень продвинутый.              Сиэль выпрямился, пытаясь вернуть себе достоинство.              — Извините. Мы только сегодня заселились, немного не рассчитали вес коньков.              — Такое бывает, — сказал он, поднявшись на площадку. — Себастьян. Квартира напротив.              — Сиэль. Это Сирил, — указал он жестом на младшего.              — Рад знакомству. — Себастьян повернул ключ в замочной скважине своей двери, но потом, задержавшись на пороге, добавил, бросив взгляд на их скромные мешки с вещами: — Если нужно что-то донести или прикрутить, зовите. Только не сегодня — я еще не успел смириться с экзистенциальным ужасом соседства.              — Мы подумаем, — кротко ответил Сиэль, пытаясь уловить нотки юмора в его словах.              — А я надеюсь, что нет, — сказал мужчина с легкой, уже более явной улыбкой, и зашел к себе в квартиру, оставив за собой шлейф табачного парфюма и недоумения.              Некоторое время близнецы молча стояли, глядя на дверь, за которой только что исчезла тень от его пальто. «Экзистенциальный ужас соседства…» — дублировалась мысль у Сирила. Что ж, возможно, это и был их шанс — начать все с нуля, без старых призраков, просто соседи, живущие бок о бок, каждый со своей историей. Они протолкнули дверь, а затем продолжили заносить коробки, стараясь не думать о том, что даже в самой обыденной, самой простецкой жизни, где-то всегда есть место для неожиданностей. И этот Себастьян, с его странной улыбкой и добрым предложением, был одной из таких неожиданностей.