Ибо я согрешил.

Он появляется внезапно – тонкой дорожкой следов в наметенном за ночь снегу, запахом дорогого одеколона и россыпью голливудских улыбок. Рядом с ним Саша вдруг чувствует себя непозволительно несуразным, как никогда не было с Павлушей, хотя казалось бы: где он, а где этот статный красавец. – Привет, – незнакомец снимает чёрные очки, нисколько не смущаясь тому, что нарушил чужое уединение, – а где Раф? Саша заторможенно кивает в сторону храма. – Сенкю, – и тут же, – ну и похоронил же ты себя, братец! Я давно говорю: брось ты свой скит – поехали к нам в епархию. Рафаил глубоко вздыхает. – И ты здравствуй, Михаил. Они пожимают друг другу руки – каким-то слишком мирским жестом – и Михаил напряженно кивает в сторону Саши. – Нам бы поговорить наедине. Саша почти физически слышит непроизнесенное "сори, бэйб, взрослым нужно решить кое-какие вопросики. поиграй пока на планшете." – Хорошо. – нет. Саша уходит в свою келью, потом – очень тихо – возвращается и замирает у стены там, где происходящее во дворе лучше всего слышно. В начале осени он не посмел бы нарушить прямой приказ, сейчас – чувствует себя обязанным услышать, зачем Михаил прошёл двенадцать километров по бездорожью в снежном лесу. – ... лучше сказать. Отец пока ничего не... – Михаил замолкает и начинает ходить из стороны в сторону — скрип снега заглушает и без того малоразборчивые шаги, – но я скучаю по тебе. – Скучно? – Не то слово, – снова неразборчиво, – ...создавал, ну, знаешь, не для того чтобы мы их трахали. – Михаил! – гневно и громко, так, что Саша услышал бы и в своей келье, – прекрати. – Я серьёзно, Раф. Это не доведёт тебя до добра. Я... с Кириллом. – Нет. – Раф! – Это наказание, – голос снова понижается и становится неразборчивым, – ... всё... , семьдесят... нужно. Михаил говорит громче и экспрессивней, Рафаил тише – и Саша слышит только половину диалога. К счастью, большую. – Просто будь осторожен, ладно? И если что зови. Я тебя почувствую, сам знаешь, – пара секунд молчания, потом Михаил продолжает, – ладно, ты со своим изгнанием. А твой звереныш? Подумай, Раф, человеческий век короток. Это сейчас он вдохновлен, а потом? Рафаил ничего не отвечает, и Саше становится страшно – а вдруг поверит, что ему здесь лучше не быть? – Правда, не будь эгоистом. У мальчика вся жизнь впереди, а у тебя есть я. И остальные братья. Саша медленно отходит назад. – Кстати про братьев, – и снова замирает, вслушивается, – прикинь, мы с Гавриилом недавно... Это слишком похоже на сплетни, а слушать их, по мнению Саши, ниже человеческого достоинства, и потому он возвращается в трапезную и открывает ноутбук. Делает вид, что работает, хотя у самого все мысли только о разговоре. Наказание, чья-то близость – на мгновение Саша думает, что Михаил говорит о нем, но это слишком абсурдно, чтобы быть правдой, да и откуда ему, там, знать. Имена: Гавриил, Рафаил, Михаил, Кирилл. Тоже братья? Родные или по вере? Вряд ли. Михаил совсем не похож священника. Зачем он вообще приехал? И как прошел по снегу? Саша вздыхает. Заходит в церковь за спичками и замирает, не желая тревожить молитву. Они оба стоят на коленях, и только сейчас в облике Михаила неожиданно появились неподдельные смирение и благоговение. Он весь изменился, будто потерял на время молитвы свой столичный лоск и тут же приобрёл его обратно. – Сашка, – лукаво улыбается, – пойдём, исповедуешься. Саша качает головой, но Михаил, нисколько не стесняясь, обнимает его за плечи. – Хватит. Это мой послушник и мне решать, нужна ли ему исповедь, – даже не оборачиваясь, Саша чувствует молчаливое противостояние взглядов. Он пытается решить сам, делает шаг к Рафаилу. – А я старше, – Михаил показывает язык, – и я о тебе же забочусь, олух. – Семь минут, – Саша чувствует себя попавшим в воду кутенком – Михаил олицетворяет собой всё, что было ему дискомфортно ещё до скита, а сейчас и вкупе с уединением и вовсе кажется пугающим, – потом ты уйдёшь. – Окей, – а вблизи Михаил пахнет не одеколоном – чем-то холодным и свежим, как и Рафаил. Они выходят на крыльцо церкви, Саша сразу отстраняется, тяжело вздыхает, готовясь произнести фразу, с которой тогда всё началось. святой отец, я согрешил. – Как тебе здесь? – ответ Михаилу не требуется. Он сразу же отвечает сам, рассматривая запавшего брату в душу человека как насекомое под микроскопом, – нет, прикольно, конечно. Раф, олешки всякие, проникновенные разговоры. Только у тебя своя жизнь, у него – своя. – Мне кажется, это не вам решать, – дипломатичный ответ не нравится Михаилу – он сразу морщится, начав беспокойно крутить в руке чёрные бусины четок, — если бы Рафаил- – Давай без обиняков, – перебивает, нахмурившись ещё сильнее, – он довольно сильно проебался. Быть здесь, в его положении... Михаила откровенно передергивает. – ... врагу не пожелаешь. Но даже не это худшее. И его нелепая привязанность к тебе до добра не доведёт. Как много ты услышал? Саша молчит. – Господи, прости, отец мой небесный, – Михаил возводит глаза к небу, – за что ты послал мне таких упрямцев. Его погубишь – имей в виду. Договорюсь о самом горячем котле для тебя. Я могу. Почему-то Саша ему верит – и что договорится, и что может, и что обязательно исполнит свою угрозу. – Вы ничего не знаете обо мне. – Ошибаешься, – Михаил подкидывает на ладони четки как ключи от машины, – я знаю о тебе абсолютно всё, Романов Александр Петрович, не самый плохой писатель и далеко не настолько рьяно верующий христианин, чтобы тратить свою молодость в одиночестве в лесу. Ты смешон, Сашка, придумал себе божество и следуешь за ним, а он считает, что помогает тебе прийти к свету. Михаил замолкает и вдруг весело усмехается. – Ладно, пора мне, – энергично трясёт ладонь, – я не давлю. Свобода выбора и всё такое. Передай привет Рафу. Когда Саша возвращается, Рафаил неотрывно смотрит на распятого Иисуса, глубоко погрузившись в свои мысли – так глубоко, что даже не поворачивает в его сторону головы. Саша вздыхает. Обнимает Рафаила со спины, прижимается щекой к его лопаткам, хочет прошептать: мне не нужен большой мир. я хочу остаться здесь. с тобой. Но это выдаст, что он подслушал чужой разговор, и потому Саша молчит. По рясе расплывается тёмное пятно слез. * Рафаил не поднимает тему ухода, и Саша облегчённо выдыхает – отлично. Очень хорошо. Никаких проблем. Всё так, как и было раньше. Как и должно быть. Напевая себе под нос песню – одну из тех, что он скачал на ноутбук перед переездом – Саша выходит во двор и чуть тревожно смотрит в сторону леса. Рафаил снова ушёл куда-то один. Часть служения. Необходимость в полном уединении? Думать, что он рискует жизнью только из-за его присутствия, неприятно, но и поднять этот вопрос Саша тоже не может. Слишком боится услышать ответ. Догадываться и переживать томительней, но легче, чем принять правду в лицо. Он протягивает ладонь с куском хлеба на ней – без Рафаила олени проявляют большую осторожность и не подходят без угощения – и только потом мягко касается бархатной шкуры. – Иногда я вам завидую, – рассеянно произносит, рассматривая пятнышки на боках, – хочу бежать сквозь лес, не чувствуя усталости. Хочу забыть, что значит быть человеком. Утром возвращается Рафаил, и принимая его пальто Саша вдруг замечает прилипшее к рукаву крупное белое перо. – Это сова? – спрашивает, проводя пальцами вдоль опахала – почему-то оно кажется совсем тёплым, будто уже давно лежит в комнате и успело отогреться с мороза. – Нет, – и сразу же, – лучше сожги его. – Зачем? – Саша протестующе сжимает перо крепче и бережней. Белое, тёплое, очень мягкое – сжечь его? Всё равно что живую птицу. – Так будет лучше. Рафаил не объясняет, но долго смотрит на то, как перо тлеет. Долго, нехотя, будто сопротивляясь. Когда Саша находит ещё одно, поменьше, уже не задаёт вопросов. Просто прячет между страницами своего первого изданного романа – как ещё один маленький амулет.