Ибо я согрешил.

Трель телефонного звонка заставляет Сашу вздрогнуть. Он спешно переворачивает экран телефона, подносит к уху, тихо спрашивает: – Да? Это Александр. – Сашка! – радостный голос оглушает как через громкую связь – но нет, это просто Павлуша не любит сдерживать себя, – Александр'! Откр'ывай шампанское! Тобой заинтер'есовались в кино. – В кино? – беспомощно переспрашивает, не до конца уверенный, что не ослышался. Павлуша редко звонит и ещё реже – пытается дозвориться после двух пропущенных. – Не знаю, где ты сейчас отдыхаешь, но я скинул десятку на кар'ту – считай авансом – ср'очно бер'и билеты в Москву. В понедельник финальные пер'еговоры с Фондом Кино. Оh chéri, – Павлуша манерно вздыхает, как и всегда, когда хочет показать, как много у него забот, – они истр'епали мне столько нер'вов. – Сегодня не первое апреля. – Значит, я не шучу, – голос Павлуши сочится удовольствием и, самую малость, раздражением на Сашину нерасторопность: где крики радости? Где благодарность? Где восхваление лучшего из живущих на земле издателя?! – Помнишь, ты р'азрешил мне как-то использовать твой р'оман про адъютанта месье Боунапар'те? Не помнит, но Бог с ним. Это одна из первых крупных работ, изданная как раз в то время, когда Саша только начал влюбляться в Павлушу. Он разрешил бы ему не то что использовать – полностью переписать под себя. – Я взял на себя смелость набр'осать сценарий, подал заявку, даже нашёл ещё спонсор'ов. Дело за малым! Ну! – нетерпеливо, – ты хоть немного р'ад этому? – Извини, да, я очень рад. Просто это так неожиданно и... – Саша вымученно улыбается, собираясь для отказа, – Павлуша, я не приеду. На другом конце трубки повисает тишина. – Что значит, я не пр'иеду? – вкрадчиво и очень опасно. При всей его внешней нежности, Павлуша – бешеная сука, готовая идти по головам ради достижения целей и тут же романтично улыбаться в камеру, – половина пр'ав пр'инадлежит тебе, Александр'. Без тебя мы не получим финансир'ование! – Это правда так необходимо? Павлуша долго молчит, прежде чем бросить трубку, но этому Саша как раз не удивляется. Это его классическая тактика: бросить в чувстве вины и потом снизойти, позволяя исправиться – так, как нужно ему. – Ты поедешь? – Рафаил спрашивает безэмоционально, как это было в самом начале их знакомства, потом его голос теплеет, – я рад за тебя. Это большой шаг. Саша качает головой. Ещё полгода назад он бы многое отдал за такую возможность, сейчас... – Я не хочу. Мне хорошо здесь. Рафаил не спорит, но Саша всё равно замирает в ожидании неприятностей. И они приходят. С вечерними тенями и ночной тишиной. С молчаливым ужином. С долгими задумчивыми взглядами. Рафаил крутит в пальцах кисть, смотрит куда-то мимо Саши – в пустоту своих мыслей – наконец, отмирает. – Человеческий век короток, – и в этот момент Саша почти ненавидит Михаила, – экранизация это большая удача. Я считаю, тебе нужно уехать. – Но я не хочу, – звучит приглушенно, почти обиженно. Саша шумно выдыхает, чувствуя как к горлу подходит волна паники, переплетает пальцы, сжимает их – крепко, до резкой боли в побелевших костяшках. Боль помогает оставаться в сознании. Старая наука, выученная ещё на жёсткой школьной скамье. – Саша, послушай меня. Рафаил опускается на колени перед ним, смотрит снизу вверх долгим пристальным взглядом, словно изучает заново, сжимает руки – мягко. Не позволяя ранить ладони полумесяцами ногтей. – Я не хочу, чтобы ты потом жалел об упущенных возможностях. Ты ещё слишком молод, чтобы хоронить себя здесь. – Это неправда, – возражает спокойно, но твёрдо, – Я не хороню. Рафаил продолжает смотреть. Под его взглядом Саша вдруг чувствует себя обнажённым, и сами собой в голове рождаются жаркие картины признаний. кощунство. Если Рафаил узнает о том, что Саша иногда видит во снах, и о чем думает прямо сейчас, то точно изгонит. И будет прав. кощунство. – Я счастлив быть с вами, правда, я клянусь! – Уже поздно, – Саша цепляется за его ладони своими в тщетной попытке удержать, но Рафаил поднимается и одну за другой начинает гасить свечи, – ложись. Утро вечера мудренее. И Саша до злых слёз хочет вернуться в те дни, когда простудился. Чтобы не было ни звонка Павлуши, ни визита Михаила. Чтобы Рафаил принадлежал только ему и Богу. А он – Рафаилу. Когда на следующее утро Павлуша снова пытается до него дозвониться, Рафаил берёт трубку первым – и сразу, не слушая, отвечает. – Он приедет. Встретьте на ленинградском вокзале. Саша вскидывается, загорается гневом – и тут же тухнет. Горбится. Тихо спрашивает, вновь не рискуя смотреть в глаза: – Ты выгоняешь меня? – Нет, – Рафаил качает головой, – но сейчас ты должен уйти. Это не предательство – не в прямом смысле – и всё равно Саша чувствует себя преданным. Хуже того – навязчивым, как если бы всё это время Рафаил только терпел его. Саша знает: это не так. Саша знает: здесь его любят и принимают. Саша знает: Рафаил делает это ради его же будущего. Самоуничижительные мысли становятся только сильнее. Он вымученно улыбается, собирая вещи, садится на снегоход позади Рафаила, крепко обнимает его со спины и жмурится, прижимаясь щекой к теплому зимнему пальто. Скит быстро удаляется за поворотами лесной дороги. Слишком лёгкой дороги – машина всегда быстрее человеческих ног – Рафаил вдруг останавливается на въезде в город. Тихо благословляет. Отсюда придётся вызвать такси – Саша больше не возражает. Даже пытается улыбнуться, делая вид, что в полном порядке. – Я люблю тебя, – голос Рафаила тихий и очень спокойный. Я люблю тебя. Я... люблю тебя? Саша широко распахивает в удивлении глаза, но это не шутка и не насмешка. Рафаил обнимает его крепче, утыкается губами в макушку и так замирает, почти не шевелясь. Саше кажется – он слышит оглушительное биение сердца. * Мир закручивается вокруг него жёстким бурным потоком: Павлуша добивается финансирования и сразу же погружается в поток подготовки к съёмкам, везде таская за собой Сашу: консультация по костюмам, подбор актёров, шлифовка сценария – ему едва хватает времени писать свой роман. Павлуша знает, что делает – Саша понимает это, когда начинает листать ленты соцсетей и уже сейчас, в самом начале, видит рекламу его романа: от книжных блогеров, на волне контекстной рекламы, в блогах актёров – а с ними Павлуша тоже постарался, приглашая самые популярные лица российской киноиндустрии. Вечерами после съёмок он открывает очередную бутылку игристого и разваливается в кресле, довольный проделанной работой. Камера любит Павлушу, а костюмы сидят так органично, будто он родился в той эпохе. И Саша искренне и совершенно платонически любуется своим другом и издателем. Любовь к нему – совершенно невзаимная – давно прошла, оставив после себя только тёплое послевкусие взросления и несбыточных надежд. – Ах, если бы ты знал, как я устал, – промурлыкивает иногда с искренним удовольствием, подставляя щеку для приветственного поцелуя, – мы точно станем хитом года. Я обещаю тебе. Гонорары возрастают – Саша понимает это, открыв банковское приложение, чтобы перевести чаевые. Ему столько не нужно, жизнь в скиту приучила к аскетизму, и все излишки Саша распределяет между благотворительными фондами. Мог бы оставить себе, но зачем? Его поглощает уныние. Стоит лишь остаться одному, наедине со своими мыслями, как накатывает тоска и ощущение беспросветной тьмы. И если днём ещё получается как-то держаться – на ответственности и полном погружении в работу – то ночью Саша погружается в депрессивные мысли с головой. Он не думает о смерти – это было бы предательством всего, во что Рафаил верит – просто лежит, бездумно глядя в потолок, и позволяет мыслям свободно скользить вдоль потока сознания. Он думает о книгах, о съёмках, о Павлуше и его очередном кавалере, о родителях, о персонажах, о выборе одежды на завтра – и никогда о Рафаиле. Это табу. Чтобы не сойти с ума окончательно. Единственным исключением – спасением – становится роман, на страницах которого Иисус гонит своего самого верного ученика прочь, но ему хватает смелости остаться. В день, когда они снимают последнюю сцену, Саша дописывает эпилог.