Ибо я согрешил.

Перья больше не появляются – или Рафаил сжигает их раньше, чем Саша успевает проснуться. Но не это беспокоит его – состояние Рафаила. Он тяжело болен. Болен и скрывает это. Саша замечает его состояние по скованным движениям и напряжению в плечах, когда что-то касается его спины. Саша не знает, как настоять, ведь от разговоров Рафаил отмахивается, просит о смирении и терпении. Скоро пройдёт. Не пройдёт. И Саша заходит вечером в его келью, дав себе слово не выходить из неё до тех пор, пока не получит ответов. Сейчас не зима. Они могут уехать, получить квалифицированную помощь. что если его волосы действительно не белые – седые. что если болезнь была и раньше, он просто не замечал. что если. – Терпение и смирение, – Рафаил напоминает негромко, статуей замерев по центру комнаты, – всё будет в порядке. Если не веришь мне, верь в Бога. Верь и молись. – Хотя бы скажи, что это. Саша гуглил, но когда не знаешь симптомов, подходит совершенно всё: от растяжения до рака. – Мне будет легче. Рафаил смотрит испытующе – пристальнее, чем когда решал, можно ли позволить остаться в скиту. Поворачивается спиной, снимает рясу. Саша прижимает ладонь к губам. На лопатках бугрятся две глубоких грязно-оранжевых раны. Следы от крыльев – понимает мгновенно – сочащиеся кровью вперемешку с гноем. – За что? – потрясенно выдыхает, – ты же... Сосуд веры опустошается. Наполняется гневом. Саша касается острого края лопатки. – За гордыню, – Рафаил вновь прячется за своей верой как за щитом, – за высокомерие. За то, что даже спустя столько веков продолжал считать людей кем-то вроде чуть лучше развитых обезьян. – Это пройдёт. Человеческое тело не предназначено для крыльев. Саша делает глубокий вдох и очень медленно выдыхает. Эмоций слишком много: это и удивление, и боль, и радость от понимания, что он не сходил с ума и не преувеличивал – все чудеса были настоящими. Нет только одного – благоговения. Не перед Богом. – Прости, – произносит зачем-то, комкая в руках край рубашки, – если я буду молиться, Он..? Рафаил качает головой. И всё равно перед сном Саша встаёт на колени и долго истово молится, прося далёкого Бога подарить Рафаилу исцеление. Утром ничего не меняется. Ни этим, ни следующим, ни ещё через три дня. – Отец сотворил человеческий мир в любви, – негромко рассказывает, лаская ладонью жёсткую медвежью шерсть – теперь, когда Саша знает, Рафаил окончательно перестал скрывать свои возможности. Пусть и в человеческом теле, он остается ангелом – и животные чувствуют это, – любовь наполняет нас Его благодатью. Любовь к миру, любовь к Его созданиям, любовь друг к другу. Полюбив, он сделал шаг навстречу божественному. – Это неправильно, – Саша отвечает негромко, будто самому себе. Рафаил не отвечает. Это может быть напоминание. Может – предупреждением. Может – наказанием. Он создал людей друг для друга, не для осуждённых архангелов, и Рафаил до сих пор не знает, почему его тело вдруг обрело крылья и также стремительно потеряло их. С недавних пор Отец перестал отвечать на его молитвы. – Ты судишь о Его поступках с величины человеческого опыта, каким не объять всей широты Его замысла. Пусть идёт нахер со своим замыслом – думает про себя Саша. Он смирился бы со своей болью – он грешен, а если смотреть глазами Бога, то и вовсе... Но почему Рафаил? – Я лягу пораньше. Ты не против? Почему Рафаил? Саша думает об этом отчаянно, каждое утро глядя в две глубокие незарастающие раны, думает днем и вечером, думает сейчас. Лучше бы он. При всех прочих – человеческий век и так короток, сократи его на десяток лет – в масштабе вечности ничего не изменится. Тело пронзает острая боль. Саша вскрикивает, горбится, дрожащими руками пытается стянуть рубашку – яркий белый свет заливает поляну. Успевает увидеть два белых крыла и мертвенную бледность нечеловечески спокойного лица – и перегруженный разум отключается. ... Первой приходит боль. Саша жмурится, инстинктивно сворачиваясь в позу эмбриона, медленно вспоминает. Рафаил. Несправедливость. Крылья. Крылья. Преодолевая желание забыться снова, он медленно поднимается – каждое движение отдаётся болью в лопатках – ковыляет к зеркалу на втором этаже, снимает пропитанные вязкой бурой жидкостью рубашку. Крылья. Следы от них. Раны не затягиваются, и с каждым днём сил остаётся все меньше, но Саша упрямо продолжает поддерживать работу церкви – не ради себя и не во имя Бога, но ради него. Просыпается с рассветом, молится, прося своего ангела не беспокоиться о нем, топит печь – медленно наступает зима – исповедует вместо святого отца редких прихожан. Боль не отступает, но становится привычной: Саша знает, как двигаться, чтобы преуменьшить её, когда лучше лечь, чтобы не спровоцировать приступ, как смывать с тела грязь, не тревожа гноящейся плоти. Человеческое тело отвергает райскую суть. Он ведёт дневник – хаотичные заметки о всём, что его окружает. Вопросы к Богу и собственные ответы на них. Мысли о прошлом. происходящее вокруг. Даёт имена оленьему молодняку. Дополняет заметками Тринадцатого ученика – то, что не вошло в книгу, но остаётся важным для него. Бензин для генератора быстро заканчивается, но это почти не тревожит. Саша всё равно не готов работать над новым романом – идеи кажутся пресными и надуманными. К тому же, становится холоднее, и Саша почти всё время тратит на уход за церковью. Без отца Рафаила она начинает осыпаться, каждый день вскрываются новые поломки, и Саша пытается их латать, но сил едва хватает на поддержку того, что ещё держится. Они тают. Вместе. Ударяет морозы, засыпая густыми хлопьями снега единственный путь в город, но это не тревожит. Всё будет в порядке. За зимой придёт весна, сквозь снег пробьются свежие почки, а маленькое стадо пополнится оленятами. Саша верит в это как в непреложную истину и сам собой пытается улыбаться чаще. Он умирает ранним утром, четвёртого декабря, не успев до конца понять, что всё закончилось.

Эпилог

Тело находят только весной – группой ранних паломников, мужественно прошедших сквозь размытые растаявшим снегом дороги. За зиму церковь окончптельно пришла в запустение – везде, кроме одной комнаты. Белые перья покрывают кровать и пол рядом, покрытое толстым слоем пыли лицо кажется спящим, не мёртвым. Чудо – не меньше – и больше всех от него выигрывает Павлуша, на фоне премьеры и религиозного экстаза проталкивая в массы свой фильм и последнюю Сашину книгу. Соцсети заполняются тиктоками о Тринадцатом ученике, знаменитости в ток-шоу спорят о реальности происходящего, молодежь толпами ломится в церковь, чтобы успеть хайпануть на взорвавшей русегмент истории. Тело не тлеет. Свернувшийся в позе эмбриона, спрятанный в одной из московских церквей, с двумя глубокими шрамами на месте крыльев – родителям не позволяют ни похоронить сына, ни хотя бы увидеть. Саша продолжает улыбаться – спокойно и нежно, будто видит приятный сон. Его признают святым спустя почти два десятилетие, когда скандальная деятельность Павлуши чуть забывается, а гомоэротический экстаз утихает. Исповедник Александр – кажущийся почти мальчишкой хрупкий святой с нежной улыбкой и мягким взглядом.

Конец.