Ибо я согрешил.

Саша не возвращается в скит даже после окончания съёмок – Павлуша берёт его в оборот, явно решив сделать самым продаваемым российским писателем. Даже нанимает видеораба – тиктокера активно ведущего блог о Сашиных книгах и Сашиной жизни. Два блога. Потому что в своём уме Саша никогда бы не стал рассказывать о своей жизни на широкую аудиторию. Он пишет краткие сообщения, делает фотографии – что-то со съёмок, что-то из работы над книгой – и уже видеораб делает из этого полноценные посты и конкурсы. Аудитория постепенно растёт. – Ты не забыл пр'о автогр'аф-сессию, chéri? – Павлуша рассеянно постукивает аккуратно подпиленными ноготками по обложке Тринадцатого ученика – не самое цепляющее название, но Саша так долго называл свой роман этим именем, что уже не смог от него отказаться, – завтра в четыре. Я набросал список возможных вопросов. Подготовься. Саша кивает. Ему досталась роль злого полицейского – если Павлуша всячески поддерживает слухи о гомоэротических подтекстах, то Саша должен держаться до последнего, что пишет о дружбе и отваге. Им не нужны проблемы с законом ещё до выхода картины. – Кому посвящен последний роман? Серьёзно? Павлуша пожимает плечами: сам виноват. Стоило изменить страницу благодарностей или хотя бы не делать её столь явной и столь короткой. Моему Иисусу. Разумеется, всем интересно, в кого влюблен смазливый автор романов о настолько сильной платонической любви, что его герои штабелями ложатся умиреть во имя убеждений. – Между пр'очим, там есть вопр'осы и интер'еснее. – Правда, что вы влюблены в своего издателя? – Саша скептично хмыкает и ненадолго замолкает, просматривая остальные страницы. Потом отвечает: – Правда. – Что, дор'огой? – чуть рассеянно переспрашивает, не отрываясь от быстрого, почти яростного набора сообщения на новеньком айфоне – Павлуша настолько следует за трендами, что выкидывает старый телефон как только выходит очередная модель. – Правда, что я любил тебя, – повторяет ещё раз, не отводя взгляда: как оказалось, не он один боится смотреть в глаза – почти все. – А, это, – Павлуша поднимает голову в смехе, обнажая хрупкую тонкую шею со следами чужих пальцев на ней. При Саше он давно не пытается скрывать, что кайфует от секса на грани с насилием, – я знаю, chéri. Саша молчит. – И давно? – С самого начала. Ты совер'шенно не умеешь скр'ывать свои эмоции, милый, – Павлуша улыбается мягче и наконец откладывает телефон. Поднимается с кресла – плавно перетекает – грациозно потягивается, – но мило, что ты р'ешил сказать мне это сейчас. Постояв пару секунд, он крепко обнимает Сашу, понижает голос и интимно шепчет ему на ухо. Нос заполняют свежие сладкие ароматы цветов и цитрусов. – Ты был очар'ователен, chéri , – нежно промурлыкивает, заставляя их покачиваться в подобии медленного танца, – и я даже начал обдумывать, как смягчить отказ, чтобы не р'азбить твоё сер'дечко. Саша хочет отстраниться – запах вдруг кажется удушающим – и почувствовав это, Павлуша отходит сам. Плещет в бокал ещё вина, весело салютует им. – А потом всё пр'ошло самой собой. Не само – думает Саша – просто кое-кто слишком явно показал, что интересуется другим типом мужчин. – Ты и сам понимаешь, mon âme, мы совсем др'уг др'угу не подходим. – Спасибо. Павлуша театрально вскидывает брови. – За что? – Что всё это время был моим другом, – не самым лучшим, конечно, эгоистичным и самолюбленным, но даже так – другом. Они пили по вечерам вино и танцевали на веранде Павлушиного дома. Он приезжал, когда Саша ловил очередной депрессивный эпизод и отвлекал сплетнями о коллегах и знаменитостях. Он был огнём. Греющим. Обжигающим. Ярким. – Ты поменялся, – Павлуша произносит задумчиво, механически касаясь пальцами следам на шее, – будто стал стар'ше. Стал... более цельным. Север' пошёл тебе на пользу. – Рафаил. – Что, дор'огой? – Не Север, – Саша принимает бокал – на секунду их пальцы соприкасаются, – Рафаил. * Саша не замечает, как рассказывает всё – вообще всё, от собственного стыда за влюбленность до тихих признаний чудес. Наконец, озвучивает главный вопрос: что это? Чем ещё, кроме божественного, можно объяснить чудеса? – Рафаил, Михаил, Гавриил, – Саша морщит нос, прекрасно понимая бредовость собственной веры, – это всё имена архангелов. И исцеление... – Ты пр'ав, – в ответ Павлуша беспечно пожимает плечами, – это чудо. – Ты не будешь спорить? – Саша недовольно поджимает губы – ему не нужна поддержка. Ему нужен адекватно мыслящий человек, способный сказать: ты идиот. Вот, вот и вот рациональное объяснение каждому из его чудес. – Ты влюблен, вот и пр'иписываешь, своему amant свер'хспособности. Ничего удивительного. Послушай, дор'огой, если я сам себя уверял, что Вениамин Р’оманович невозможно хор'ош в постели, то к чему мне запр'ещать тебе идеализир'овать твоего священника? Подумай лучше о другом. Павлуша хмурится, закусывает губу, продолжает печально и серьёзно: – Он же навер’няка дал обет безбр'ачия! Неожиданно для себя Саша успокаивается. Хорошо жить в мире, где самая большая проблема – удастся ли переспать с понравившемся мужчиной. – Почему ты смеёшься?! Это пр’авда важно! Какие отношения без- – Я должен уехать, – перебивает, приложив ладонь к губам, – хотя бы до весны. Там выйдет фильм и я вернусь. Обещаю. Павлуша ненадолго задумывается, открывает календарь и заметки. Всё это время Саша сидит как на иголках – ему всё ещё важно одобрение друга, но уже не чтобы принять решение. Чтобы перестать сомневаться. – В целом ты мне не очень нужен, – задумчиво, – да, без пр'облем. Р'асскажи потом, насколько хор'ош член пр'авославного священника. * Двенадцать километров. Знакомые повороты. Крик птиц. Саша идёт быстрее и быстрее, пока не срывается на бег, пока не начинает задыхаться, пока не начинает ломить всё тело и пока перед глазами не начинают расплываться круги – тогда он замедляется, идёт несколько сотен метров обычным шагом и снова срывается на бег. – Рафаил! – снова проскакивает мысль, что он навязывается, но Саша решительно подавляет её, взбегая по ступеням храма, открывает тяжёлую дверь, загнанно замирает. Рафаила нигде нет – только перья, множество белых перьев неизвестной птицы. Такие же, как те, что ему приказывали сжигать, только куда как крупнее. Саша проходит во двор, осматривает жилые помещения – нет ни пыли, ни запустения. Должно быть, Рафаил просто отошёл — по делам или в рамках служения. Чтобы не тратить времени зря, Саша собирает с пола перья, стирает воск, садится на пол перед алтарем, тихо спрашивает вслух: он ведь жив? Должен быть жив. Чем ближе вечер, тем спокойнее становится Саше – а когда приходят олени, он окончательно уверяется, что всё будет в порядке. Протягивает ладонь, подзывая, но на этот раз они не позволяют себя погладить – так, топчутся у дальнего края поляны, не осмеливаясь подойти ближе. – Саша. Тебя не должно быть здесь, – в голосе Рафаила нет удивления, только спокойствие и странная изможденность. Саша поднимает голову, смотрит, не до конца веря, что он здесь, что снова видит святого отца. Как в сказке. Лучше. Как в реальности. – Заходи внутрь, – Рафаил двигается скованно, словно через боль, и Саша и сам замирает, борясь с желанием броситься навстречу. – Я скучал. Вы ведь больше не станете меня гнать? Рафаил качает головой и прикладывает палец к губам, прося о молчании. Заходит в церковь, опускается на колени. Долго стоит, глядя на лики святых. – Это эгоизм, – произносит, медленно поднимаясь с колен, – но я счастлив видеть тебя здесь. Я прочитал книгу. Саша отводит взгляд в сторону – он надеялся, верил даже, что Рафаил никогда не прочитает концовку. Не потому, что стыдился истории – за невыполненное обещание. – Я хотел дать имя в самом конце, – произносит негромко, – в момент, когда тринадцатый ученик умрёт на кресте, чтобы уже не воскреснуть – и так и оставил его безымянным. Из злости. Наказывая себя за то, что не стал бороться.