В темноте.

      В коридоре стояла почти потусторонняя тишина, что ощущалось немного тревожно. Гарри приостановился у кирпичной стены, пугливо щурясь — казалось, что сейчас кто-то невидимый внезапно зашепчет ему на ухо или одёрнет за плечо. Окно в стене обратилось чёрным провалом — затянутое тучами небо не пускало даже частиц света. Казалось, за стеклом зияла дыра, и в ней — столь густая темнота, что, протянув руку, можно было ощутить кожей прикосновение чего-то нежного и зыбкого.       Гарри не знал, зачем бесцельно бродил по коридорам среди ночи, но случалось так, что ему просто не спалось и ноги сами куда-то несли. В теле бродило неопознаваемое нетерпение: хотелось начать резко бежать или прыгнуть с высоты; хотелось сесть на метлу и нестись прямиком вверх, а затем сорваться вниз, подгоняя себя лететь всё быстрее и быстрее, чтобы земля перед ним расступилась и пропустила его в небеса с другой своей стороны. В теле гуляли ток, напряжение, возбуждение — желание, чтобы хоть что-нибудь случилось, от чего ему стало бы весело и хорошо.       Иногда он смотрел на Гермиону — и ему хотелось подхватить её на руки, покружить, подбросить и поймать, чтобы ощутить в руках её вес. Или чтобы кто-то сжал в объятиях его самого. Он хотел, чтобы кто-то смял его так грубо, чтобы рёбра стеснили ему горящие органы. Его мучила не скука, а одиночество — навязчивое желание контакта, естественное, дикое и бушующее, но запертое внутри. Его руки тянулись к кому угодно живому, но он чувствовал себя таким нелепым из-за этого, что даже не решался положить голову Гермионе на плечо, пока та вечно что-то читала, сидя на диване. Он мечтал об ощущениях чужого тела под собой так, как и полагалось мечтать юному мужчине.       Слева послышались тихие шаги, и Гарри повернул голову — в непроглядной темноте это движение закружило ему голову. Невесомая поступь приближалась, и Гарри спрятался в арке в стене, слегка напрягая плечо, на котором небрежно висела мантия-невидимка. Он вглядывался в коридор, с интересом ожидая, когда же станет понятно, кто ещё не спит по ночам вместе с ним.       Различив блик светлых волос на расстоянии нескольких шагов, он не удивился. Конечно, это Драко — куда от него деться? Да просто некуда, ведь он был везде: куда бы Гарри ни смотрел, куда бы ни шёл, где бы ни решал остановиться — рядом мелькал его силуэт. Он задумывался: может, у того есть вторая Карта Мародёров и он ходит по пятам за ним? О том, что люди видят только то, что хотят, Гарри думать не стал.       Драко просто гулял, видимо, не нуждаясь в «Люмосе», смотрел себе под ноги, не давая разглядеть лицо. Гарри почувствовал привычное раздражение, которое сейчас больше отдавало опасной игривостью. И которое он не мог держать в себе, позволяя Драко просто пройти мимо. Гарри не мог игнорировать его — особенно сейчас. Он схватил его за запястье, когда тот поравнялся с аркой, и затащил внутрь.       Арка была неглубокая и неширокая, но всё равно дарила своими гранями щекотное и волнующее ощущение игры в прятки. Гарри притиснул Драко к холодной кирпичной стене и вообще-то ожидал услышать крик или визг, даже готовился прикрыть тому рот рукой или как-то убедительно шикнуть, но всё, что до него донелось — лишь испуганный вздох.       — Поттер? — растерянно и недовольно зашипел Драко, после того как разглядел блеск очков и буйные вихры на макушке.       Гарри улыбнулся. И чего шептать? Никого ведь нет в коридоре. Или всё же…       — Слышишь? — спросил Гарри, отворачиваясь ухом к коридору, откуда тот пришёл. — Кажется, кто-то идёт?       Драко замер на секунду, прислушиваясь, и дёрнулся обратно в темноту, из которой только что выплыл, похожий на свет из-за своей белой пижамной рубашки и бледной кожи. Гарри поймал его, перехватывая за предплечье, и снова притянул к себе. Он улыбался от накатившего азарта, дёрнул мантию и раскрыл её за своими плечами.       Драко стоял смирно, но мышцы его одеревенели, когда Гарри ещё сильнее вжал его в стену собой, расправляя ткань и на него. Для Драко мантия-невидимка была лишь чем-то существующим на словах — красивой сказкой, мифом или легендой. Он замер, поражённый, когда понял, что Поттер укрыл их именно ей, что сейчас они исчезли, спрятанные от всех самой невероятной магией, которая только могла существовать. Но, конечно, его не удивило, что она находилась в руках Гарри Поттера: как будто существовало хоть что-то невероятное в этом мире, что ещё не побывало у него в руках, думалось Драко.       В коридоре всё отчётливее с каждой секундой стучали деликатные каблуки в союзе с твёрдой поступью; тихие голоса набирали силу, явно приближаясь. Драко замер, не желая быть пойманным и предстать перед преподавателями шаловливым ребёнком, который не понимает простого правила: нельзя шляться по замку ночью.       Гарри же стоял и мечтал, чтобы ситуация стала интереснее по какой-нибудь причине: пусть Драко издаст какой-нибудь звук, и им придётся на носочках перебегать в другое место, или пусть кто-то из профессоров расскажет что-нибудь, что нельзя слышать ученикам. Когда голоса стали настолько громкими, что уже спокойно можно было определить, что это профессор Макгонагалл, переговаривающаяся с мадам Стебль, Гарри резко стало смешно — и он начал дрожать, щекотно выдыхая Драко в шею.       Тот дёрнул плечом, и Гарри отнял голову и посмотрел на него. В глазах плясали искры, он поджимал губы, сдерживая улыбку и, вероятно, смех, дышал глубоко через нос и смотрел на Драко, явно ища поддержки. Улыбка оказалась заразительной, и Драко тоже поджал губы, вмиг почувствовав себя тем самым шкодником, который ради забавы нарушает правила. Драко приложил указательный палец к своим губам, строго призывая к тишине.       Профессора медленно шли, что-то бурно обсуждая, и, как по заказу, спор стал столь увлекательным, что вести его на бегу стало невозможно. Гарри замер, глядя Драко в глаза с наигранным отчаянием, контролируя своё дыхание, чтобы не издать ни звука. Почему же было так смешно? Голоса, голоса, голоса… Смысл слов вообще не имел значения. Важно было, что те, кто может их наказать, стояли всего в двух шагах от них, хоть Гарри и видел лишь краешек зелёной мантии, тускло бликующий от зажжённой свечи в руках одного из профессоров.       Что бы тут ни произошло, они не выдадут себя. Гарри поглубже вдохнул, сосредотачиваясь только на белой коже перед глазами. Никто их не видел и не слышал — их буквально сейчас не существовало в этом мире, или же не существовало никакого мира, кроме этого тесного пространства, в котором они замерли. Их небольшое укрытие под непроницаемой тканью было слишком тесным для кого-то ещё, но идеальным для них двоих, хотя внутри и становилось ощутимо душно.       Гарри наклонился к белой шее и потянул драгоценный кислород прямо над бесстыдно голой кожей, забирая свою часть воздуха и заодно прихватывая что-то явно ему не принадлежащее — запахи горьких апельсинов и стирального порошка, дурманящие и притягательные. Драко чуть приподнялся на носочках — в растерянности и удивлении, словно пытаясь уйти от шокирующего контакта, — но деваться было некуда и прятаться тоже.       Кисти сами взметнулись вверх, хватаясь за плечи Гарри в останавливающем движении. Кончик носа Гарри — нет, даже его призрак, — прошёлся от мочки уха до скрывающегося под воротником изгиба шеи. Драко казалось, что он пережил прыжок с высоты и теперь должен выдохнуть, ведь всё закончилось, но его швырнуло ещё раз, когда он почувствовал, как это бесчинство повторилось: уже по-настоящему вжавшись в кожу, тёплое прикосновение перепахало дорожку в обратную сторону, до самого уха. Драко подавился воздухом, и голоса профессоров на мгновение притихли.       Гарри чуть не рассмеялся. Он прижался щекой к щеке Драко, напряжением в теле призывая того замереть. Когда голоса снова зазвучали, он расслабился и, выпрямляясь, задел сухими губами гладкий подбородок. Через мгновение Гарри снова нырнул носом под край воротника Драко и вдохнул всё, что мог, с горячей, покрывшейся мурашками кожи.       У Драко кружилась голова. Сердце так громко билось в висках, что ему было страшно, что вот-вот хватит удар. Он впился пальцами в плечи напротив и больше ничего не мог — замер в восторге и ужасе от захвативших его ощущений. Первый испуг и рефлекторное желание отодвинуться сменились нетерпением и жаждой большего.       Гарри же сожалел о том, что его руки заняты тем, что держат мантию. Ему хотелось. Неумолимое, безумное, мучительное желание, почти потребность, прикоснуться жгло его. Всё, чего он хотел в этот миг — это отпустить мантию и узнать, каково будет пальцами обнять эти бледные скулы, обвить руками талию или коснуться раскрытой ладонью голого живота.       От безысходности и необходимости сбросить толику напряжения он приник губами к чуть влажной коже на шее в беззвучном и мокром поцелуе — в сущности, просто присосался, зажмуриваясь от приятных ощущений и тихо выдыхая весь воздух, что был в нём. Глаза Драко под веками закатились, и он сжал зубы, чувствуя, как рот начал заполняться слюной. Его грудь и живот подались вперёд, прижимаясь сильнее к Гарри, а пальцы спустились с плеч, укрытых тканью футболки, на обнажённые горячие бицепсы.       Сглотнув, он испугался, что это слышал весь замок. Гарри оторвался от его шеи с шумным влажным звуком, что напугало его ещё больше — нервы были на пределе. Он отстранился, смотря на Драко в упор голодным взглядом с лихорадочным блеском в зелени радужек, которую, впрочем, было трудно различить в темноте. Драко наслаждался тем, каким этот взгляд был мужским и тяжёлым — совсем не похожим на те, что доставались ему раньше.       Он видел, как по плечам Гарри скользит бесценная и невероятная мантия невидимости. Невообразимое, даже для волшебников, чудо падает, складываясь, на пыльный пол у их ног, как ненужная и забытая тряпка. Он заметил, как вокруг стало темно и тихо — теперь они остались наедине в холодном коридоре.       Гарри поднял ладони и так ласково уложил в них горячие скулы Драко, что тот почувствовал, будто это он сам — бесценный, невероятный и невообразимый, вместо упавшей в грязь мантии. По нервам побежали ощущения — удовольствие и предвкушение ещё большего удовольствия.       Гарри завёл одну руку на затылок, ощущая лишь мягкий ёжик волос. Его вспышкой разозлило то, что волосы были слишком короткие и он не мог за них ухватиться. Он несдержанно сжал затылок сильной ладонью, что ударило Драко по коленям. Гарри мазнул губами по мягкой щеке, целуя по пути к губам горящую кожу, а когда добрался до них — замер, наслаждаясь интимным прикосновением.       Когда Гарри смог взять себя в руки, он протяжно выдохнул, забирая нижнюю губу Драко себе в рот. Поцелуй получился нежным и трепетным, хотя Гарри всё ещё испытывал нетерпение. Но от накативших чувств ему казалось, что воздух превратился в желе, и всё, что он мог — это медленно и тягуче целовать.       Драко же, казалось, впервые осознал, что у него есть губы. Он, казалось, только сейчас понял, что его пальцы способны касаться — и что он может ощущать чужую кожу такой особенной: её нежность не оставляла ни единого шанса разорвать контакт. Его ладони скользили по рукам и шее, собирая в кончиках пальцев звенящие токи. Он испытывал восторг — точно такой же, какой испытывает всякий человек, который переживает что-то невероятное, да ещё и впервые.       Гарри так крепко его держал, словно боялся, что тот выскользнет из рук, и очень старался поцеловать как можно крепче и приятнее, наверное, считая, что это может быть их первым и последним поцелуем — они ведь даже не друзья. Ладони Гарри огладили плечи Драко, и пальцы одной руки оттянули ворот ночной рубашки. Гарри разорвал уже ставший мокрым поцелуй, мимолётно замечая сонные глаза Драко, и наклонился, чтобы обласкать тёплую уютную ключицу.       Язык нырнул прямо в ямку, пуская удовольствие по чужому телу. Драко крупно перетрясло, и Гарри тоже задрожал, пропуская этот заряд через себя. Торчащая длинная косточка была прохладной, и Гарри старательно грел её мелкими поцелуями, прежде чем смело вылизал, снова и снова переживая некотролируемую дрожь во всём теле.       Драко запутался пальцами в мягких волосах и потерялся там с большим удовольствием — прижался носом к макушке Гарри, мешая ему двигаться и зля его; вдыхал запах простого шампуня вперемешку с ароматом чистой кожи. Гарри выбрался из захвата его пальцев, насильно перекладывая мешающие ему руки себе на талию, и, когда те плотно сомкнулись на ней, ладонями забираясь на лопатки, снова поцеловал его в губы.       Поцеловал раз — и отпрянул, чтобы погладить носом нежную щёку. Поцеловал два — и снова пришлось оторваться: так хотелось ещё раз вдохнуть прямо за ухом. Ещё один поцелуй — и теперь снова желал обласкать языком послушные губы. Голову кружили тихие влажные звуки и то, как интимно они дышали рядом — один вдыхал то, что выдыхал другой.       Драко мягко разорвал их поцелуй, когда почувствовал, что его нижняя губа занемела и что ей несправедливо недоставало ощущений. Он не знал, что сказать и что сделать, но ему стало трудно стоять — хотелось опуститься на пол, но холодный кирпич не привлекал.       Гарри оглянулся по сторонам и наклонился, чтобы поднять свою мантию. Он ещё раз поцеловал Драко — мимолётно, — затем накинул ткань ему на плечи, стирая его образ с лица земли, взял крепко за руку и повёл за собой.       Драко с трудом держал глаза открытыми и доверчиво следовал за тянущей его рукой. Ему было лишь слегка интересно, куда его ведут; в основном же он ощущал, что готов пойти куда угодно. Он послушно переставлял ноги, поднимался по лестницам, поворачивал налево, направо, затихал и дышал ещё тише, когда Гарри просил; не разбирал дороги и, казалось, даже так и не успел подумать ни одной полноценной мысли к тому моменту, как оказался окружён запахами чужой гостиной.       Он лениво оглядел сквозь ткань незнакомый интерьер и даже не удивился; оценил скрип двери в чужую спальню как самый обычный скрип; окинул взглядом разворошённую постель и посчитал её крайне привлекательной.       Они находились в спальне Гарри вовсе не одни, но были единственными, кто не спал. Гарри отпустил руку Драко, отчего тот почувствовал себя потерянным и будто очнувшимся — он стоял там, где его быть не должно.       Гарри распустил полог своей постели и отбросил одеяло к изножью — он хотел скорее затащить такого сонного и мягкого Драко себе под бок. Он стянул с него мантию, закинув её в раскрытый сундук и бесшумно опустив крышку. Драко сразу почувствовал себя словно обнажённым, и ему стало холодно и неуютно. Гарри спасительно взял его за руку и подтолкнул к постели.       Поставив колено на мягкий матрас, Драко почувствовал, будто собирается шагнуть в портал, и было неизвестно, куда его выплюнет на той, другой, стороне. Он закрыл глаза и быстро залез под полог, на ощупь приземляясь на подушку.       Он приоткрыл глаза и увидел, как Гарри тоже забирается на их общее место и плотно задёргивает тяжёлую ткань. Когда пространство замкнулось, Гарри повернулся к нему лицом и накрыл их одеялом.       Драко вглядывался в едва различимые черты лица, смотрящего на него в упор, и ему вдруг вспомнилось, как три дня назад всё, о чём он думал — это о том, как сильно ему хотелось хоть с кем-нибудь сблизиться. Ему было одиноко. Но сейчас он видел перед собой живое лицо, лежал в чужой постели, чувствуя, как Гарри переплетает его пальцы со своими, и ему казалось, что одиночества никогда не существовало.       Спина, прижатая к стене, быстро остывала, и он развернулся, чтобы сложиться в уютную позу, в которой ему не грозили никакие ночные кошмары. Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул, ощущая, как сильные руки опутывают его всё крепче: если немного притупить сознание, можно было подумать, что его обнимают змеи, которые никогда не пожелают его отпускать. Но ему было спокойно.       — Ты только утром не шуми. Я закрыл полог, но заглушающее ставить не умею, — тихо прошептал Гарри, прижимаясь носом к затылку. То, что волосы короткие, теперь радовало его: ничего не щекотало и не мешало лежать так близко.       — Я завтра тебя научу, хочешь? — спросил Драко, чуть повернув лицо, чтобы Гарри мог его расслышать.       — Хочу. И мы придём сюда снова, и никто не услышит, как я целую тебя и как тебе это нравится, — Гарри нежно покусывал косточку скулы, а Драко на его слова задержал дыхание, переживая в животе беснование потревоженных бабочек.       Гарри сомкнул их ещё плотнее, согнув колени, признавая, что сон настигает его. Он немного сожалел, что вечер закончился, но предвкушал наступление завтра и то, что всё повторится снова.