Вкус мятных пряников

Пижон

лезет на рожон

Я немного напряжен, но смогу еще как

за себя постоять

Наверно…

«Любовь и война»

Легкие

***

      Неделя на больничном прошла словно в тумане — липком, сером, высасывающем силы. Даня больше не приезжал, никак не напоминал о себе и вечерами не крутился на детской площадке напротив его окон. Руслан ловил себя на том, что иногда смотрит в темноту, ожидая увидеть знакомый рыжий силуэт, — но площадка пустовала.       Зато Илья исправно поставлял новости из школы. Он рассказывал о лабораторной по физике, где половина класса внезапно начала плохо себя чувствовать — совпадение, не иначе. Об очередных заскоках компании Кашина, где сам рыжий ходил злее обычного, огрызался на всех подряд и даже на учителей смотрел так, будто они были должны ему крупную сумму. И даже про новые сплетни — Зарыковская при всех отшила Алишера, и тот ходил расстроенный целых два урока.       Каждый новый день напоминал сериал, где Руслан оказался простым зрителем, неохотно поедающим попкорн. Он смотрел на чужую жизнь через экран телефона и чувствовал себя выключенным из неё.       Но обиднее всего было отсутствие главного раздражающего фактора — Дани. Где-то там, за пределами этой квартиры и этих четырёх стен, Кашин терроризировал всю школу, выводил из себя учителей и, судя по словам Ильи, разбивал кому-то лица своими сбитыми костяшками. А про Руслана тот даже не пытался вспомнить. Ни одного сообщения. Ни одного звонка. Ни одного «зай» в три часа ночи, хотя последнее звучало как из мира фантастики.       Та забота на выходных оказалась просто акцией невиданной щедрости — не больше. Руслан прокручивал в голове тот день: как Данила командовал, угрожал, разбил где-то себе костяшки, а потом с той же лёгкостью протягивал кислый мармелад. Мысли навязчиво возвращались к одному — если бы не отцы, Кашин и пальцем не пошевелил бы. Приехал, потому что сказали. Потому что надо.       «Так почему же я думаю о нём целую неделю?» — злился на себя Руслан. — «Не пуп земли, и даже не бюджет в медицинском».       Но внутри что-то противно ныло.       С Ильёй они встретились в следующий понедельник прямо за школьным полем. Раннее утро, трава ещё мокрая от росы, а воздух пах осенью и свободой. Покурить перед уроками уже стало традицией — и, наверное, единственной причиной вставать с постели.       — Кашин тут темнее тучи на этой неделе ходил. Ещё и со сбитыми костяшками. Наваляли ему что ли наконец.       Делился Илья, делая вторую глубокую затяжку. Дым медленно растворялся в сером небе.       Из-за гаражей открывался красивый вид на спортивные снаряды — там ранней осенью и поздней весной учитель физкультуры любил издеваться над школьниками, заставляя бегать кроссы до седьмого пота.       — Удивительно, как за его базар ему ещё голову не открутили. Он невыносим.       Руслан усмехнулся, стряхивая пепел.       — У него батя шишка в правительстве, плюс ещё каким-то бизнесом занимается, — Илья пожал плечами, словно объяснял прописную истину. — Об этом все знают, поэтому не трогают. Даже учителя носятся, как курица с яйцом. Ты как, готов к этой неделе?       Он повернулся к Руслану, с любопытством глядя на друга.       — А у меня есть выбор быть не готовым?       Парни переглянулись и негромко рассмеялись — хрипло, по-утреннему, с выдохами сигаретного дыма. Руслан затушил бычок о большой камень, Илья сделал то же самое. На секунду они замерли, глядя на пустую площадку за гаражами, а потом одновременно двинулись в сторону школы. До начала урока оставалось не больше пяти минут, когда Илья направился в класс, а Руслан задержался в уборной. Он не спеша двигался в сторону кабинета физики, но уже издалека услышал знакомый раздражённый голос.       Звонок прогремел не больше трёх минут назад, а около двери уже стоял недовольный Данила, размахивая руками, будто собирался взлететь.       — Я опоздал всего на минуту! Объясните мне нормально, почему вы не можете меня впустить?!       — Кашин, то что ты балбес, я понял ещё в седьмом классе. Но тогда я сразу обозначил: опозданий на свой урок не приемлю.       Учитель перевёл взгляд за спину Данилы и усмехнулся.       — О, а вот и ещё один проспавший.       Данила резко обернулся и недовольно окинул Тушенцова тяжёлым взглядом, закатив глаза так, будто увидел самую большую глупость в своей жизни. Руслан стоял в узком коридоре, прислонившись к углу, сложив руки на груди, и наблюдал за этим цирком с ленивым любопытством. Из-за плеча учителя выглядывал Илья, который сочувственно пожал плечами: мол, тут, брат, я бессилен.       — Значит так, два голубка. На урок я вас не пущу — жалуйтесь кому хотите. Но чтобы в следующий раз на моём столе лежала тетрадь с пятью решёнными задачами из сборника.       — Голубок тут только один.       Немедленно отозвался Данила, криво ухмыльнувшись. В голосе звучала сталь, а взгляд на секунду метнулся в сторону Руслана — слишком быстро, слишком остро.       Проигнорировав едкое замечание, педагог продиктовал номера и молча закрыл дверь перед самым носом Кашина.       — Пидорас очкастый, да чтобы твоя баба рога тебе наставила! Уёбище!       Возмущался Данила, впечатывая средний палец в захлопнувшуюся дверь. Голос звенел от бешенства, но под ним чувствовалось что-то ещё — досада или даже злость на себя.       Руслан не спеша отклеился от стены и сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. Внутри всё сжалось в тугой комок, но он заставил себя улыбнуться — той самой холодной, почти жестокой улыбкой, за которой ничего не разглядишь. Он научился этому ещё в Ачинске, пряча под ней свою беззащитность.       — Один голубок, говоришь? А не боишься, что о твоей неземной любви узнает вся школа?       Его голос звучал ровно, почти ласково.       Данила замер, словно его ударили по затылку. Рука, сжимавшая лямку рюкзака, побелела на костяшках. Он сделал шаг вперёд — резкий, хищный, сокращая дистанцию до опасной. Теперь они стояли впритык, и Руслан чувствовал чужое дыхание на своих губах. Тёплое, рваное, с запахом мятной жвачки, которую так любил Кашин.       Ноздри Данилы раздувались как у быка — то ли от злости, то ли от неожиданности. А может, от того, что Руслан задел что-то такое, чего касаться было нельзя.       — Если ты, щенок, скажешь хоть одному смертному о том, что было за городом — я лично отрежу тебе язык, а твой родной отец будет с ужасом кормить тебя с ложечки до конца твоих дней. Да и тебе никто не поверит.       Прошипел Данила, и каждое слово падало тяжёлым камнем.       Внутри у Руслана всё оборвалось. Сердце на секунду пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. По позвоночнику пробежал холодок, а ладони стали липкими. Он вдруг остро, до тошноты, осознал, что Данила не шутит. И что отец правда может узнать, а потом…       Но Тушенцов заставил себя не моргнуть. Он выдержал взгляд голубых глаз — в них сейчас плескалось что-то тёмное, почти безумное, — и медленно, очень медленно растянул губы в улыбке. Безразличной. Почти скучающей. Словно ему угрожали выключить свет, а не отрезать язык.Да и больничный не прошёл даром — Руслан знал, кто оказался тем ушедшим одноклассником в жизни Данилы.       — Даже если я солью наши фотки? — спросил он так же спокойно, будто обсуждал погоду. — Или что ты скажешь насчёт Тёмы? Славный мальчик был, я же бывшего тебе напомнил, да?       Он не успел договорить.       В следующую секунду мир перевернулся. Данила взревел — нет, не закричал, а именно взревел, как раненый зверь, и его пальцы вцепились в ворот футболки Руслана с такой силой, что затрещала ткань. Рывок — и Тушенцова с силой впечатали в стену, затылок глухо ударился о бетон, в глазах на секунду потемнело.       — Никогда! — прохрипел Данила, и голос его сорвался на визг. — Слышишь, никогда больше не произноси это имя!       Его лицо исказилось от ярости, веснушки на щеках почти исчезли под багровыми пятнами гнева, а в глазах плескалось что-то страшное — боль, ненависть, отчаяние. Он тряхнул Руслана так, что у того зубы клацнули, и второй рукой занёс кулак.       — Я убью тебя! Жалкий щенок!       Кашин замахнулся.       Руслан успел только зажмуриться — и в следующую секунду его голова дёрнулась в сторону от глухого удара. Губа треснула мгновенно, во рту разлился солоноватый привкус крови, а в ухе зазвенело так, будто кто-то включил пожарную сирену прямо над головой.       — Ах ты, сука!       Данила не унимался. Он снова взмахнул рукой, и на этот раз удар пришёлся в скулу — Руслана повело вбок, затылок снова стукнулся о стену, на этот раз слабее, но в глазах потемнело.       Внутри Тушенцова что-то щёлкнуло. Страх, который ещё секунду назад сковывал мышцы, вытеснила глухая, первобытная злость — какое право он имел распускать кулаки?! Он больше не думал об отце, о последствиях, о том, что это очередная драка в новой школе. Он просто взбесился.       — Отпусти!       Руслан вцепился в запястье Данилы — пальцы скользили по потной, горячей коже, но он сжал их так, что ногти впились в плоть. Рывок в сторону, корпусом, используя инерцию. Кашин не ожидал — его чуть не бросило на пол, но он устоял, растопырив ноги.       — Да пошёл ты!       Данила замахнулся снова, но Руслан уже был готов. Он нырнул под руку и со всей силы толкнул Данилу в грудь обеими ладонями. Тот пошатнулся, сделал шаг назад, но не упал — только приложился лопатками о противоположную стену коридора. Глухой удар, и с потолка посыпалась мелкая известковая пыль.       — Ты, щенок…       Данила оттолкнулся от стены, как тигр из засады.       Он не договорил. Руслан уже летел на него. Удар пришёлся в живот — не самый сильный, но точный. Данила выдохнул с хрипом, согнулся пополам, но тут же выпрямился и вцепился в плечи Руслана, пытаясь пригнуть его вниз.       Они сцепились, как два пса. Коридор огласился звуками глухих ударов, сбивчивого дыхания, мата. Кто-то из них наступил на отлетевшую пуговицу, и она хрустнула под подошвой кроссовка.       Он навалился всем телом, прижимая Руслана к стене. Теперь их лица разделяли крошечные сантиметры. Руслан ощущал солёный вкус крови на губах, и, едва уловимо — как пахнет от Кашина: табаком, мятой и почему-то страхом.       Не его страхом. Своим собственным.       Он резко ударил головой вперёд — лоб в лоб.       Звук вышел глухой, неприятный — что-то хрустнуло, но непонятно, у кого. Данила отшатнулся, зажимая переносицу. Из-под пальцев тут же начала сочиться алая струйка крови.       — Ты сдурел?!       Зашипел Кашин, прижимая руку к переносице. На черном худи не было заметно алых пятен — ткань давно впитала в себя все следы.       Руслан не ответил. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на разбитое лицо Данилы — на кровь, на раздувающиеся ноздри, на трясущиеся руки. Парень понял: тот боится, и даже не его ударов, а того, что Руслан знает. И того, что он сам чувствует.       На их беду из-за поворота выскочила классная руководительница, цокая высокими шпильками. Звук разносился по коридору как приговор.       Она остановилась и оглядела масштаб трагедии.       Перед ней стояли двое: у одного разбита губа, из носа текла кровь, футболка вырвана из черных джинсов, а на скуле медленно расползался синяк — свежий, багровый, обещающий превратиться в роскошный фингал к завтрашнему утру. У второго — рассечена бровь, кровь залила половину лица, на костяшках сбита кожа, а левый глаз уже начал заплывать, но в нём всё равно горело что-то дикое, неостывшее.       Руслан стоял, вжав спину в стену и пытаясь выровнять дыхание. В груди всё горело — от ударов, от злости, от унижения. Но внутри, глубоко, под рёбрами, пульсировал страх: настоящий, липкий. Он снова не сдержался, он снова поднял руку — и об этом снова узнает отец.       Он злился на Данилу, но сильнее — на себя. На то, что не смог промолчать. На то, что внутри всё равно противно ныло при виде крови на лице Кашина, и на то, что эта ненависть почему-то не приносила облегчения.       Учительница молча смотрела на них, не зная, что делать с двумя нарушителями порядка. Вторая драка за начало учебного года — это был перебор. Учитывая престиж школы, такое грозило отчислением обоим.       Но все прекрасно понимали, что отчисление невозможно. Отец Данилы являлся главным спонсором школы, да и отец Руслана явно дал понять, что готов вкладываться в новые капризы директрисы. Детей наказывали, но не выгоняли. Слишком дорого это обходилось руководству школы.       — Быстро ко мне в кабинет!       Словно фурия зашипела учительница, вытянув руку с наманикюренным пальцем в сторону своей двери.       Бросая друг на друга опасные взгляды — тяжёлые, прожигающие, полные невысказанной ненависти — парни ушли в указанном направлении. Руслан чувствовал спиной взгляд Данилы. Или ему казалось?       Уже в кабинете Светлана Леонидовна достала из аптечки вату и перекись, стараясь обработать ссадины и ушибы на лицах. Отправлять к медсестре сразу двоих было опасно — та могла потребовать объяснений, а их у педагога не было.       — Кашин, Тушенцов. Причина драки?       Парни упорно молчали, избегая любых взглядов. Каждый смотрел кто куда — кто-то в потолок — Данила, задрав голову и сжав челюсть, а кто-то в пол — Руслан, разглядывая трещину на линолеуме и считая удары собственного сердца. Делиться истинными причинами никто не собирался, а придумать теорию времени не оказалось. Было как-то не до этого.       — Вы по ушам друг другу настучали? Я требую ответа.       Парни продолжали молчать — единственное, что у них получалось вместе.       — Либо вы сейчас отвечаете, либо я звоню родителям, и мы вместе идём к директору за документами.       Светлана Леонидовна говорила уверенно, словно сама верила в это. Парни впервые переглянулись — коротко, зло, но в этом взгляде мелькнуло что-то общее. Последнее, чего хотелось обоим, — это прихода отцов. После той драки им дали понять, что при повторении подобного инцидента нехорошо будет всем. Даниле — лишение свободы и доверия, Руслану — домашний арест и физическая расправа, которой он боялся не меньше едких фраз.       Руслан почувствовал, как внутри всё сжалось. Только не отец. Только не эти ледяные глаза и фразы, произнесённые тихим, опасным голосом. Он представил, как Сергей снова скажет: «Ты меня разочаровал». И почему-то это было больнее любого удара Данилы. Он сглотнул, почувствовал вкус крови на языке и заставил себя выпрямиться.       — Мы поспорили о футболе. Слово за слово и понеслось.       Выдавил Руслан, глядя куда-то в стену за плечом учительницы. Голос звучал глухо, но ровно.       — И ты решил, что лучший способ доказать свою правоту — расквасить ему нос?       Светлана Леонидовна приподняла бровь, не веря ни на йоту.       — Он первый начал.       Буркнул Данила, отворачиваясь к окну.       — Вы оба как дети малые. Не ожидала от одиннадцатого класса.       Она вздохнула, убрала аптечку и села за стол, барабаня пальцами по крышке.       — Значит так. Этого я больше терпеть не намерена. У нас будет осенний бал, который вы должны организовать. Кадеты нашей школы будут танцевать вальс, а вы сделаете либо музыкальные номера, либо прочитаете какое-нибудь стихотворение. Главное, чтобы это была совместная работа.       Повисла тишина. Такая густая, что можно было резать ножом.       Руслан медленно повернул голову в сторону Данилы. Тот в ответ — к нему. Их взгляды встретились, и в этот момент можно было наблюдать, как умирает надежда на спокойную жизнь. Глаза Руслана округлились — от шока, от отвращения, от мысли, что он должен делать что-то вместе с этим рыжим психом. Внутри поднялась волна тошнотворного протеста, но слова застряли в горле.       Данила сжал челюсть так, что желваки заходили ходуном. Его лицо перекосило — бровь дёрнулась, ноздри раздулись, а взгляд стал тяжёлым, как свинцовая плита. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но учительница его опередила.       — И не надо мне показывать своё недовольство. На всё про всё у вас полторы недели. За день до бала вы украсите зал и с утра вам дадут текст ведущих. Только попробуйте подраться там. Вылетите отсюда как сопли в платочек, и ни один папа вам тут не поможет. Пошли вон отсюда, и чтобы до конца дня я вас тут не видела!       Парни синхронно поднялись — молча, как два наказанных щенка. Руслан первым направился к двери, чувствуя затылком, что Данила смотрит ему в спину: тяжело, прожигающе и с каким-то странным, нечитаемым выражением.       В коридоре, когда дверь за ними закрылась, Руслан услышал сзади хриплый голос:       — Ты влип, Тушенцов.       Он обернулся. Данила стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и смотрел исподлобья. Кровь на его лице уже запеклась, но глаза горели по-прежнему.       — Это ты влип, Кашин, потому что я не умею работать в команде с мудаками.       Ответил Руслан, криво усмехнувшись разбитыми губами.       На уроках появляться в таком виде не было смысла. Он развернулся и пошёл прочь, стараясь не думать о том, как сильно болит спина и как трудно сейчас будет смотреть в глаза отцу.       И о том, что полторы недели — это для них очень, очень долго.