Не говори боссу

Утро последнего дня в президентском люксе Ева растягивала с почти мазохистским наслаждением. Она проснулась задолго до рассвета и просто лежала, боясь, что если шелохнется — магия исчезнет. Матрас, казавшийся бесконечным, обнимал ее тело, принимая любую форму, и Ева зарылась лицом в накрахмаленные простыни, наслаждаясь ароматом чистоты и спокойствия. Она устроила себе прощальный ритуал и до кроев наполнила ванну горячей водой с густой лавандовой пеной, погрузившись в нее по самый подбородок. Сквозь панорамное окно ванной комнаты Сеул казался игрушечным, а сама она — королевой этого стеклянного замка. Она рассматривала свои пальцы, чуть покрасневшие от горячей воды. Не осталось ни следа с той ночи — волшебная сила роскоши успела заживить все царапины и синяки. К хорошему привыкаешь за секунды, но расплата за эту привычку всегда оказывается непомерно высокой. Когда она наконец вышла в холл, Джисок уже ждал ее. Он выглядел воодушевленным, почти подпрыгивал на месте, пока Сону стоял в стороне, похожий на тучу. — Выглядишь так, будто действительно отдохнула, — он подошел ближе, сокращая дистанцию до той грани, где вежливость превращается в нечто большее. — Мне будет не хватать твоего присутствия в этом здании. Если захочешь пожить здесь еще, я буду рад. Ева шагнула к нему и крепко обняла, стараясь не думать о том, чем была эта близость — частью ее большой лжи или искренней благодарностью за спасение. Или иллюзией спасения. Но, по крайней мере, он подарил ей несколько дней, во время которых не нужно было думать, во сколько обойдеться ремонт дома и как долго ей придется начинать сначала, прежде чем коллекторы снова вернутся. — Это были лучшие несколько дней в моей жизни, клянусь! Спасибо огромное за приглашение. Она взяла его под руку и в компании хмурого Сону они направились к выходу из отеля. Джисок долго собирался, чтобы что-то сказать — он открывал рот, но тут же закрывал его, о чем-то думал, и снова открывал рот, но не произносил ни звука. — Что-то случилось? — Ева похлопала ресницами. — В эту пятницу приятель устраивает вечер в честь нового года. Я подумал… — он почесал затылок. — Ну, если ты свободна и еще не придумала, как отпраздновать, то я был бы рад, если бы ты пошла со мной. Ева, не сдержав улыбки, умилилась. Она успела на секунду подумать, что он сейчас попросит ее больше не звонить ему и не приходить в отель. — Конечно я приду. — Отлично, — он выдохнул. — Тогда до встречи. Сону подвезет тебя до твоего отеля. Она помахала ему и села рядом с водительским сиденьем. Сону попрощался с начальником и грузно сел за руль, хлопнув дверью сильнее обычного. Пока пейкаж за окном сменялся со стеклянных небоскробов на серые бетонные коробки и узкие улочки, они не обменялись ни словом. — Ты же знаешь, что ты для него просто красивый сувенир? — вдруг нарушил тишину Сону, не отрывая взгляда от дороги. — Ты считаешь меня красивой? — игриво уточнила Ева. Она увидела, как костяшки на руле побелели, а скулы едва заметно порозовели. Эффект был именно таким, какого она ждала. — Ты поняла, о чем я. Ева повернула голову и начала в открытую, почти нагло рассматривать его профиль. Сону явно напрягся, желваки на его лице заходили ходуном. Ей было забавно наблюдать за его реакцией. Почему этому угрюмому охраннику так важно было напомнить ей, что Джисок в нее не влюблен? Еву это совершенно не заботило, она даже не скрывала этого факта. Любовь наследника ее не интересовало, было достаточно заинтересованности его деда в ней, как в дочери потенциального иностранного партнера. — Ты же знаешь, что именно это моя цель? Я не собираюсь выходить за него замуж и заводить детей. Тем лучше, что я просто его красивый, — она нарочно выделила слово, намереваясь вогнать Сону в краску, — сувенир. — Почему нет? — Хм? — Почему просто не найти глупого богатого папика и доить из него деньги до конца жизни? Ты ведь это умеешь. Ева поерзала на месте, чувствуя, как внутри закипает возмущение. — Охранник Пак, вы познали прелести содержанства? Захотелось обучиться у меня? Или вы к чему-то клоните, а я по глупости не понимаю? — Забудь, — Сону так крепко вжал руки в руль, что кожа под ним заскрипела. Ева поняла: больше этот остолоп ей ничего не скажет. Она отвернулась к окну, до самого дома наблюдая за серым ландшафтом и медленно опускающимися на город сумерками. Машина затормозила на их пыльной улочке, и Ева, не прощаясь с Сону, поспешила к своему дому, стараясь не смотреть по сторонам. Она уже представляла, как сейчас будет бороться с перекошенной дверью, но вместо разбитого куска дерева в проеме стояла совершенно новая дверь. У стены рядом кто-то приклеил конверт, а внутри лежал блестящий ключ. Ева почувствовала в горле ком и посмотрела на соседский дом с острой благодарность. Наверняка на этом настояла бабушка, однако все равно было непривычно получать бескорысную заботу от людей, имени которых она бы даже не узнала, если бы не вынуждающие обстоятельства. Дверь открылась безшумно. Внутри, вместо погрома, она обнаружила порядок: потоптанные ботинками вещи кто-то постирал и аккуратно сложил в шкаф, ножку стола заменили, а диван больше не кренился. Ева медленно подошла к обеденному столу и тут уже не смогла сдержаться, чувствуя, как ком в горле становиться больше, а глаза намокают. Она провела пальцами по коробке с новым набором посуды. На кухне ее глаз зацепился за что-то за окном. Она открыла его резким движением и увидела журавлика, сложенного из рекламной листовки. Ева взяла его в руки, чувствуя полное замешательство. Как она могла находить журавликов и в отеле, и дома? Было сложно поверить, что кто-то может тратить время на такую ерунду, даже не понятно для чего. Она все еще крутила бумажную птицу в руках, когда заметила в соседском окне бабушку. Та активно махала ей рукой, призывая подойти, и на ее лице светилась такая искренняя, добродушная улыбка, что Ева просто не смогла отказать. Оставив журавлика на коробке с посудой, она вышла на улицу. Ей всегда казалось, что чужая доброта — это ловушка, но бабушка Сону не оставила ей времени на подозрения. Стоило двери открыться, как старушка буквально налетела на нее, заключая в крепкие объятия. От нее пахло домашней едой и травами, от которых защипало и в без того покрасневших глазах. — Деточка, где же ты столько дней была? Я себе места не находила. — Она сняла с Евы куртку и повела ее к столу. — Сону, чего расселся? Двинься! Дай место своей девушке. Ева подавилась воздухом. — Мы не встречаемся! — выпалили они одновременно и посмотрели друг на друга достаточно злобно, чтобы понимать, что они искренне в этом заявлении. — Разве? — она хитренько заулыбалась, расставляя тарелки в середину стола. — Ты подвозишь ее домой, полез в драку за нее, дверь починил… — Это ты заставила меня чинить дверь, — возмущенно ответил Сону и откинулся на спинку стула. — Я еще и Джисока подвожу и лезу за него в драки, но это же не значит, что мы встречаемся. Из комнаты Мину, дверь в которую была предусмотрительно приоткрыта, донесся громкий, заливистый хохот. Сону и Ева одновременно обернулись на звук, и Сону метнул в сторону двери такой взгляд, что хохот мгновенно сменился на тихий смешок. — Хватит спорить, давайте ужинать, — отмахнулась бабушка. Ева присела на край стула, чувствуя себя максимально странно в этой тесной, но уютной кухне. Она ела, слушая неспешную болтовню бабушки о ценах на рынке, и периодически ловила на себе быстрые, колючие взгляды Сону. Ева не оставалась в долгу, отвечая ему таким же прищуром каждый раз, когда их глаза встречались над тарелками с лапшой. Эта безмолвная перепалка была единственным, что казалось ей привычным в этой обстановке. — Нуна, — неуверенно начал Мину. — Ты же наверное хорошо говоришь на английском? Ева поперхнулась. Она не заметила, когда из тетеньки стала нуной. И тут же невольно улыбнулась, заметив, как от этого у Сону задергался глаз. — Занимайся своими уроками сам, Мину. — А я тебя не спрашивал, хен, — он отмахнулся от брата и вернулся к Еве. — Посмотришь на мою работу? Не дожидаясь ответа, он подскочил на ноги и через мгновение уже стоял рядом с принесенной из комнаты тетрадью. Ева пробежалась глазами по кривому почерку подростка, карандашом обвела непрвильные фразы и попыталась объяснить, как произносить некоторые слова. Наконец, когда тетрадь была закрыта, а Мину отправлен доучивать, в доме стало тише. Бабушка занялась посудой, наотрез отказавшись от помощи, и Ева, чувствуя потребность в глотке свежего воздуха, направилась к выходу. Сону, словно привязанный невидимым тросом, последовал за ней. Они вышли на небольшую площадку перед домом. Вечерний воздух сразу ударил в лицо прохладой, выветривая запах домашней еды. Сону привычно достал пачку и щелкнул зажигалкой. Ева прислонилась к деревянной опоре беседки, глядя на то тощее дерево, что росло между их домами. — Я не хочу становиться частью их мира, — вдруг тихо, без привычного вызова в голосе, произнесла она. Сону медленно выдохнул дым, искоса поглядывая на нее. — Тебе интересно, почему я не найду мужа, которого не буду любить, но буду любить его деньги? Потому что не хочу. Я просто хочу закрыть хвост отца, переехать в менее депрессивный район и никогда не вспоминать о коллекторах. Я бы, конечно, не отказалась от джакузи в ванной… Но не такой ценой. Они молча сидели в беседке. Сону, казалось, глубоко задумался, рассматривая тлеющий пепел. Ева не стала продолжать диалог. Ей вдруг показалось жизненно важным дать ему понять, что она не заинтересована в том, чтобы любой ценой вырваться в мир чеболей, но лезть глубже в собственные мысли она себе запретила, боясь обнаружить там что-то, из-за чего ее и без того запутанная жизнь станет окончательно невыносимой. Не прощаясь, она вернулась домой. В предпраздничной суете Ева не заметила, как пролетело несколько дней. Она сидела перед зеркалом и в который раз нервно поправляла прическу. — Красивый сувернир? Ну уж лучше ему гордиться. Она подхватила сумочку и пулей вылетела из дома — Джисок должен был прислать машину к отелю и было бы неловко выходить не из него, когда такси подьедет к главному входу. Едва захлопнув новую дверь, Ева резко застопорилась, вовремя заметив что-то под ногами. Она почти раздавила каблуком журавлика, собранного из алой глянцевой бумаги. Она осмотерлась вокруг, но тут же отбросила мысли, понимая, что опаздывает, и убрала его в карман пальто. Вечеринка проходила в одном из закрытых клубов Каннама, куда невозможно было попасть даже с чемоданом денег, пускали туда по особым приглашениям такой узкий круг, что они не брали с собой даже личную охрану. Это был последний этаж высотки, с грубыми бетонными стенами, бархатными диванами и приглушенным янтарным светом. Непринужденна живая музыка сливалась с общим гулом толпы. Богачи в нарядных костюмах сидели на диванах, за барными стойками или бродили по просторному залу. Лица постепенно смазались и превратились в одно общее: Джисок знакомил ее с наследниками нефтяных компаний и хозяйками дорогих галерей, чьи имена вылетали из головы быстрее, чем пузырьки из бокала с шампанским. Ева стойко принимала бесконечные комплименты своему платью и акценту, виртуозно лавируя в потоке разговоров, в которых совершенно ничего не понимала. Она с самым глубокомысленным видом кивала, когда обсуждали логистику и преимущества покупки закрытых курортов на Мальдивах перед инвестициями в швейцарскую недвижимость. Внутри нее пульсировало лишь одно желание — чтобы этот парад тщеславия поскорее закончился, но внешне она оставалась безупречным дополнением к образу успешного Ким Джисока. — Ты отлично держишься, — шепнул он ей на ухо, едва заметно приобняв за талию, и снова повел к какой-то группе, где очередной статный мужчина хвастался покупкой новой яхты. Там она выдержала еще один бесконечный диалог ни о чем, вежливо улыбаясь в нужные моменты, пока наконец приглашенные не напились достаточно для того, чтобы сбросить маски деловой чопорности и перейти к настоящему веселью. Градус алкоголя в крови гостей выровнял социальные неровности: официальные беседы сменились громким смехом, чопорный джаз уступил место ритмичному биту, и толпа, еще недавно напоминавшая совет директоров, хлынула на танцпол. В этой новой, шумной и хаотичной стадии праздника Ева вдруг почувствовала странное облегчение — в танцах и алкогольном угаре было куда проще затеряться и забыть о своей лжи. Однако скоро пришла другая стадия, когда уровень алкоголя вызывает в людях необъяснимую агрессию. Ева не поняла, как оказалась в эпицентре конфликта между незнакомыми ей людьми. Громкий стук стакана об мрамор заставил всех обернуться. — Ты думаешь, твой старик выкупит тебя из любой ямы, Пак? — прошипел один, хватая другого за лацкан пиджака. — Ты просрал семейный фонд на свои игрушки в Макао, а теперь строишь из себя бизнесмена? — Заткнись, — огрызнулся второй, отпихивая его так, что стоящий рядом столик с закусками опасно пошатнулся. — Тебе ли говорить о фондах? Твоя мамочка все еще платит той девчонке с ресепшена за молчание? Джисок, помрачнев, вмешался, пытаясь развести их в стороны, но общая атмосфера праздника была безвозвратно испорчена. Музыка стала унылой, а еда не такой вкусной. Джисок вышел на пустую террасу, Ева пошли за ним, зацепив с подноса два бокала с шампанским. — Уже жалею, что позвал тебя сюда, — он принял бокал, но не сделал глоток, только вертел его в руках, наблюдая за розовой жидкостью. — Иногда я думаю, что это что-то вроде пытки, где на тебя ставят ведро с голоднымм крысами. Только дай им повод вонзиться в плоть. — Такова цена, — многозначительно ответила Ева. — Хотел бы я отказаться от этой уплаты. Просто бросить все и всех, и начать другую жизнь. Переехать во-о-он туда, — он ткнул пальцем в район, рядом с которым стоял дом Евы, — и никогда в жизни не вспоминать о своей семье. Ева слушала его, и за маской привычного сочувствия в ней медленно поднималась холодная, колючая ярость. Она смотрела на его безупречное кашемировое пальто, цена которого могла бы закрыть долги на несколько месяцев вперед, и чувствовала, как в груди закипает горечь. Ее больно задевало то, с какой легкостью он обесценивал свои возможности, превращая свое благородное нытье в некое подобие подвига. Там, где для нее «обычная жизнь» была ежедневной изматывающей битвой, для него она оставалась лишь романтической декорацией для временного отпуска. Ей казалось, что все эти богачи — просто дети, которые бесятся с жиру, превращая свою пресыщенность в экзистенциальную драму, пока настоящие трагедии разыгрываются внизу, в серых кварталах без панорамных террас. Для нее это был вопрос выживания, для него — лишь красивая, несбыточная фантазия. Но в этом, на самом деле, и была ирония: она потеряла все, а он владел целым миром, но в конечном итоге они оба совершенно не понимали, как в этом мире выжить. Вдруг из клуба донесся нарастающий гул — гости забыли о конфликтах и, пританцовывая, стали вести обратный отсчет до полуночи. — Десять! Девять! — донеслось из-за стеклянных дверей. Джисок приподнял бокал. Он посмотрел на Еву так по-доброму и искренне, что ей стало тошно от самой себя, но она сдержала порыв и стукнулась о его бокал. — Спасибо, что пришла. Иногда мне сильно не хватает такой компании. Рад, что мы познакомились. Небо над Сеулом взорвалось первыми залпами салютов. Золотые и алые искры расцветали в темной вышине, отражаясь в стеклах небоскребов. Радостные крики в клубе эхом отражались от бетонных стен, где-то внизу люди громко аплодировали. Они синхронно сделали по глотку, наблюдая за фейерверками. — С Новым годом.