Не говори боссу

Следующие несколько дней превратились в одно сплошное, выцветшее пятно. Концепция времени перестала иметь хоть какой-то смысл, превратившись в вязкую субстанцию. У Евы не осталось в памяти ни одного четкого кадра: только обрывки звуков, мелькание белых халатов в больничных коридорах и чьи-то лица, которые возникали перед ней, что-то говорили, требовали, сочувствовали — и тут же растворялись в тумане. Мир вокруг стал беззвучным, как в неисправном телевизоре, где картинка идет рябью, а смысл происходящего безвозвратно утерян. Дни просто шли, шли и шли, сменяя друг друга без всякой цели. Ева жила на автопилоте, двигалась по инерции, словно заведенный механизм, у которого вот-вот лопнет пружина. Она варила кофе, отвечала на шутки Джиен, встречалась с Тори, но все это происходило где-то за толстым куполом. Ей вообще не хотелось, чтобы наступало завтра. Каждый новый рассвет казался наказанием, очередной необходимостью дышать и делать вид, что она все еще здесь, хотя на самом деле душой она застряла в больнице, метаясь между двумя палатами, в которые своими руками загнала ставших ей важными людей. Апатия накрыла ее с головой, как тяжелое пыльное одеяло. Даже страх перед коллекторам стал казаться чем-то далеким и несущественным. Ей было все равно. Не осталось ничего кроме глухой, тупой усталости. Город за окном продолжал суетиться и гореть яркими красками, но для Евы все стало серым. Было больно дышать, было больно есть, было больно ходить и засыпать. Она не чувствовала вкус еды, не чувствовала холода, когда выходила на улицу без куртки, и почти не спала, проваливаясь в тяжелое, безрадостное забытье лишь под утро. Жизнь превратилась в вызженное поле, бесконечный цикл ожидания плохих новостей, которые почему-то все не приходили, заставляя ее томиться в неопределенности как в камере пыток. В свой долгожданный выходной она проснулась поздно. Ева часами просто лежала, уставившись в потолок, изучая каждую трещинку на побелке. Тело казалось налитым свинцом — любая попытка пошевелить рукой требовала колоссальных усилий, на которые у нее не было ресурса. Она смотрела, как солнечный луч медленно ползет по стене, отмечая движение времени, которое ей больше не принадлежало. Тишина в комнате давила на уши, пока в какой-то момент плотина внутри не рухнула. Новая волна вины, острая и колючая, ударила в грудь так внезапно, что Ева наконец села, хватая ртом воздух. Обида на саму себя и на весь этот проклятый мир вспыхнула с новой силой. Она больше не могла лежать, не могла находиться в этом душном доме. Если бы пероснал не выгонял ее из больницы, она бы и вовсе не возвращалась сюда. Она резко встала, игнорируя головокружение, и начала лихорадочно собираться. Но на лестнице она вдруг замерла, вглядываясь в темные соседские окна. В голове тут же промчалось воспоминание, как она обещала бабушке присмотреть за мальчиками. Но с тех пор, как бабушка попала в больницу, Ева не могла помочь даже себе. Она больно прикусила губу и долго думала, прежде чем выругаться и вернуться домой за запасной связкой ключей. Дом Паков встретил ее спертым воздухом и слоем пыли, которая поднялась в воздухе от дуновения ветра и защекотала нос. Ева прошла на кухню и поморщилась: раковина была забита посудой, на столе сиротливо стояла пустая чашка с засохшим кофе. Было очевидно, что Сону здесь почти не появляется, а Мину, предоставленный сам себе, питается чем попало во время занятий. Ева оценила масштабы, надела наушники и натянула до локтей ярко-розовые резиновые перчатки. Стоило музыке ударить по барабанным перепонкам, как мир за пределами перестал существовать. Это было похоже на спасательный круг, брошенный в ледяную воду: ритм отсек серый шум последних дней, косые взгляды прохожих и гнетущее ожидание телефонного звонка. Внутри нее, вопреки логике и усталости, вдруг проснулась странная, лихорадочная сила. Она собрала еще одну гору посуды по всему дому, собирая чашки из самых странных мест, в которых они вообще могли оказаться, включила воду на максимум и, поддавшись внезапному порыву, начала методично натирать тарелки мыльной пеной. Когда в плейлисте заиграла старенькая песня, которую она слушала с Тори много лет назад на заднем дворе школы, чтобы отвлечься от злых одноклассников, Ева не выдержала: просто трястись в такт музыки было недостаточно. Пружина наконец лопнула, но вместо апатии пришло расслабление. — Girl, put your records on, tell me your favorite song! — затянула она припев, не заботясь о том, насколько сильно не попадает в ноты. Она громко подпевала, путая текст песни и превращая многодневную злость на себя в какую-то нелепую радость. Она кружилась у раковины, размахивая намыленной губкой. Закончив с горой посуды, Ева, все еще приплясывая и вытягивая высокую, абсолютно фальшивую ноту, развернулась, чтобы протереть столешницу и подпрыгнула на месте. Сердце пропустило удар, а песня оборвалась на полуслове. Перед ней, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди, стоял Сону. Он походил на призрака: все еще помятый, с желтеющими синяками на скулах, но взгляд его был острым и пугающе внимательным. Было трудно понять эмоции на его лице. Ева скинула с себя наушники, чувствуя, как лицо заливает предательский румянец. — Почему ты не на работе? — Кимы дали отгул, — сухо ответил он и кивнул на раковину за ее спиной. — А ты что делаешь? — Бабушка просила присмотреть за вами, — она пожала плечами. Сону сделал шаг вперед, и Ева невольно отметила, что двигается он уже увереннее. Его раны затягивались с какой-то неестественной скоростью. Они стояли в тишине, нарушаемой только мерным капанием воды и абсурдно веселой музыкой в наушниках, висящих на шее. — Тебе не обязательно это делать. — Ну, раз не обязательно… — протянула она, стянув перчатки и аккуратно сложив их на край раковины. Она закончила все, что планировала, и внезапно почувствовала, что ее запас силы иссяк. — Тогда я пойду. Она почти вышла с кухни, стараясь не смотреть на него, но Сону, не меняя позы, негромко произнес: — Спасибо. Ева замерла у самого порога. Она неопределенно отмахнулась, не оборачиваясь, и быстро вышла из дома, чувствуя, как холодный воздух улицы помогает прийти в себя. А вот Джисоку не становилось лучше. Механический гул аппаратов заполнял стерильную пустоту палаты, становясь единственным признаком того, что он еще жив. Медсестры периодически заходили, чтобы поправить капельницы или сменить воду в вазах — цветов было так много, что палата напоминала похоронное бюро. Машина продолжала ритмично вдувать воздух в его легкие, и Еву мутило от этого искусственного звука. Она пододвинула стул поближе и села, сцепив пальцы в замок. Джисок выглядел непривычно маленьким под тяжелым слоем одеял. Исчезла та аура превосходства и легкой иронии, которая всегда его окружала. Теперь он был просто телом, восковой фигурой в музее. — Мне так жаль, — начала она, но голос сорвался. — Все это глупости... Какая разница, насколько мне жаль, если ты продолжаешь здесь лежать. Она потянулась, чтобы убрать невидимую пылинку с его плеча, но рука замерла в сантиметре от ткани. Ей казалось, что она не имеет права даже касаться его. — Ким Джисок, только попробуй не очнуться, — пригрозила она, вытирая мокрую дорожку тыльной стороной ладони. — Я должна быть на твоем месте. И если бы могла, я бы сделала все по-другому. Я не хотела, чтобы так получилось. Прости меня. Она опустила голову на край кровати, чувствуя, как внутри все выгорает от осознания собственного бессилия. — Пожалуйста, не умирай. Проснись прямо сейчас, Джисок. Но он не просыпался. Машинное гудение продолжалось, его пальцы замерли в одном положении. Ева сидела и плакала в этой давящей тишине, пока не услышала за спиной мягкие шаги. Молодая медсестра показалась в дверном проеме. — Извините, — начала она и замялась. — Скоро придет его семья. Ева молча кивнула, быстро поднялась, бросила последний взгляд на неподвижное лицо Джисока и вышла в коридор. Бабушка лежала в обычном отделении, и контраст с палатой Джисока ощущался почти у самого порога. Здесь не было гор цветов и тишины — шорох тапочек в коридоре мешался с приглушенными разговорами соседок по палате. Старушка выглядела совсем крошечной на фоне высоких белых перил кровати, но, завидев Еву, она заметно оживилась. — Ты пришла, — просияла она, пытаясь приподняться на подушках. Ева поспешно подошла, помогая ей устроиться поудобнее, и выставила на тумбочку пакет с едой — все, на что она была способна, чтобы не отравить больного человека. — Вам уже лучше, бабушка? — Да что мне сделается, — отмахнулась бабушка, но голос звучал слабо. — Спасибо, что навещаешь. Пусть мальчики хоть немного отдохнут. Надоело им за старухой смотреть. — Что вы! Они по вам очень скучают. Особенно Мину. Она тихо засмеялась, но потом ее взгляд затуманился, и она крепко сжала руку Евы своей сухой, подрагивающей ладонью. — Сону с того раза так и не заходил… Спрашивает у врачей, но не хочет видеть меня такой. А я боюсь, вдруг однажды он не успеет… — Не говорите так! Ему просто нужно время. Он обязательно вас навестит. — Он ведь за тебя тоже переживает, хоть и колючий, как еж. Ты уж не обижайся на него, если он грубит. У него сердце сейчас как оголенный провод. Ты приглядывай за ним. Обещаешь? Ева молча кивнула, не зная, что ответить. Ей хотелось сказать, что она — последняя, кто должен быть рядом с Сону. Что именно она стала причиной, что они все здесь оказались. Беды, которые она принесла, расходились кругами по воде, накрывая всех, кто был ей дорог или кто просто оказался достаточно добр, чтобы заговорить с ней. Ева чувствовала себя эпицентром катастрофы. — Обещаю. А вы обещайте быстрее вернуться домой. Вечер окутал район сиреневыми сумерками, когда Ева подошла к дому Паков, чувствуя, как ноги подкашиваются от трехдневного голода и отсутвия сна. Но она пообещала себе, что не даст апатии охватить ее тело хотя бы сегодня. Хотя бы один вечер она постарается делать вид, что ее жизнь не катиться в пучину. Дверь распахнулась до того, как она успела постучать. Перед ней показался Сону. Он стоял в дверном проеме в чистой домашней футболке, а перед глазами стояла окрававленная одежда. Ева сжала кулаки и зажмурилась. Это помогло, чтобы призраки прошлого больше не мерещелись. Сону вопросительно посмотрел на нее, она объяснила, что пришла позаниматься с Мину. Он поставил руку на дверной косяк, преграждая путь. — Ты уверена? — спросил он, внимательно вглядываясь в красное опухшее лицо. — Уже поздно. — Это поможет ему отвлечься, — Ева решительно нырнула под его руку. Когда Ева вошла внутрь во второй раз за день и сейчас, когда Сону приготовил что-то похожее на жаренный рис, а в прихожей горел теплый свет, разгоняя тени по углам, дом уже не казался таким мертвым. Конечно, для привычного уюта в нем не хватало главного механизма — заботливой бабушки, но и это давало кроху надежды. Ева прошла вглубь коридора и остановилась у полуоткрытой двери в комнату Мину. Он сидел за столом под низким абажуром настольной лампы, ссутулившись так сильно, что его затылок едва возвышался над горой учебников. Стоило Еве легонько постучать по косяку, как он резко обернулся. Его лицо, до этого застывшее в гримасе уныния, разгладилось. — Привет, нуна. Она собрала все силы, что остались, и тепло улыбнулась. — Хочешь позаниматься? Мину тут же приободрился, поспешно освобождая на краю стола место для нее. Следующий час прошел под звуки ломаного английского и негромкого смеха, который казался в этих стенах чем-то почти запретным. Ева с азартом подбадривала Мину, сочиняя откровенно глупые ассоциации для сложных слов, и на какое-то время ее собственная боль отступила, придавленная необходимостью быть полезной. Она кожей чувствовала, что за ними наблюдают. Сону неуловимой тенью перемещался где-то на периферии: то приглушенно шумел чайником на кухне, то перекладывал какие-то бумаги в коридоре. Он долго держался, прежде чем все-таки зайти в комнату, молча поставить перед ними две миски с рисом и сесть на свою кровать. Он открыл книгу и старательно делал вид, что сюжет книги интересует его больше урока английского. Но Ева видела, как он замирает каждый раз, когда она смеялась над очередной ошибкой Мину, и как едва заметно дергается уголок его губ, когда мальчик наконец правильно произносил длинное слово. Она обернулась. — Ты знаешь, что за дополнительного ученика я беру отдельную плату? — А я себя тоже вписал в договор, — ответил он невозмутимо. — Прошу тебя! Никакого договора не существует. — О каком договоре речь? — Мину подозрительно перевел взгляд с Евы на брата. — Не отвлекайся, — она поймала его взгляд своими пальцами и перевела на учебник. — Давай еще раз повторим. Сону что-то недовольно буркнул и ушел на кухню, демонстративно хлопнув дверью. Но это было не злое действие, а скорее по-мальчишески упрямое. Они прозанимались до поздей ночи, пока Мину не засопел прямо на учебнике, подложив руки под голову. Ева погладила его по волосам и на цыпочках вышла в гостиную. За обеденным столом сидел взъерошенный Сону. Весь его собранный вид куда-то испарился: он нервозно перелистывал какие-то бумаги, то и дело потирая переносицу. Услышав шаги рядом, он поднял голову. — Закончили? Глядя на него, она вдруг почувствовала, как к горлу подступило все то, что копилось много дней. Ей отчаянно захотелось выговориться, но слова, едва зародившись, тут же сбивались в неразборчивый ком. Она и сама не до конца понимала, что именно хочет сказать: поблагодарить за спасение, попросить прощения за Джисока или просто признаться, как ей страшно. В итоге, так и не найдя ни одной связной мысли, она лишь коротко кивнула и поспешила выйти в ночную прохладу, чтобы прийти в себя. Совсем без сил, Ева прямо в куртке рухнула на диван, бросив сумку рядом на стол. Вместе с ключами и косметичкой из сумки выпало что-то еще. Она наклонилась и подняла крошечного журавлика.