Не говори боссу

Много дней Сону действовал на автопилоте без смысла существовавания. Время не двигалось вперед, только наслативалось друг на друга, превращаясь в один бесконечный серый шум. Когда он не был в больнице, он просто лежал в своей комнате, уставившись в потолок. В грудь будто залили мокрый бетон. Он не давал вздохнуть полной грудью, и с каждым часом Сону казалось, что тяжесть в конце концов станет такой ощутимой, что больше он никогда не сможет подняться с этой кровати. Это было не просто утомление, а едкое, парализующее чувство беспомощности, которое тянуло его на самое дно. Он привык быть щитом, привык, что от его реакции, силы и выдержки зависят жизни других, но сейчас этот щит треснул и осыпался мелкой крошкой прямо ему под ноги. Сону чувствовал себя утопленником, который видит свет над поверхностью воды, но не может пошевелиться, чтобы всплыть. Он захлебывался в собственной вине, и эта соленая, горькая вода заполняла легкие каждый раз, когда он вспоминал лицо бабушки или неподвижную фигуру Джисока под аппаратом ИВЛ. Вина была повсюду: в тишине пустой кухни, в разбросанных вещах Мину, в каждой неоплаченной квитанции. Он подвел всех, включая себя самого. Он не уберег Джисока, не защитил бабушку от новостей, не смог стать нормальной опорой для младшего брата, который теперь искал спасения у друзей, лишь бы не видеть изможденное, застывшее лицо старшего. Сону казалось, что он — сломанный механизм, который все еще пытается вращать шестеренками, но лишь скрежещет металлом, разрушая все вокруг себя еще сильнее. Ему было стыдно даже за то, что он дышит, пока те, за кого он отвечал, борются за жизнь. Этот стыд выжившего вводил в ступор, когда рука тянулась к дверям палаты бабушки и заставяла отводить взгляд от Джисока. А дома стены будто сдвигались и становилить тесной неуютной тюремной камерой. Он задыхался в этом пространстве, но у него не было сил даже на то, чтобы открыть окно. Беспомощность лишала его воли, превращая когда-то волевого мужчину в тень, которая боялась собственного отражения. Он понимал, что нужно что-то делать, нужно как-то выбираться из этого болота, но вместо этого лишь глубже погружался в ил, позволяя темноте окончательно сомкнуться над головой. В одну из таких ночей, когда давление внутри черепной коробки стало почти невыносимым, он все же смог заставить себя сесть за рабочий стол. Движения были заторможенными, чужими, будто он управлял марионеткой. Сону смотрел на скопившуюся стопку бумаг, но буквы расплывались перед глазами, превращаясь в бессмысленные черные пятна. Он чувствовал, как реальность ускользает от него, и единственным способом не сойти с ума в этой звенящей пустоте стало механическое действие. Пальцы нащупали край квитанции. Это было единственное, что он мог сейчас контролировать — маленький клочок бумаги, который можно было согнуть пополам. Сону очнулся лишь тогда, когда пальцы в очередной раз привычно и точно полоснули ногтем по бумажному сгибу, формируя острый клюв. Он замер, глядя на свои руки. На краю стола уже выстроилась целая шеренга — семь, десять, двенадцать… Он сбился со счета. Белые фигурки, сложенные из неоплаченных счетов и уведомлений, выстроились в ряд. Его затрясло от внезапного приступа ярости. Сону отчаянно вздохнул и резким, размашистым движением руки смел всю шеренгу со стола. Птицы посыпались на пол и глухо ударились о паркет. Они замерли у ног — груда измятой бумаги смотрела на него с издевкой. — Идиот. Сону ссутулился, опираясь лбом на сцепленные замком пальцы, и долго сидел так, пытался сфокусировать взгляд на числах и словах, но они расползались насекомыми в разные стороны. Его взгляд невольно соскользнул на телефон, лежащий на краю стола. Экран, пересеченный паутиной глубоких трещин, тускло отсвечивал в темноте. Внутри у Сону что-то защемило. Ему и в лучшие времена было не с кем делить свои мысли, он привык вариться в собственном соку, выстраивая вокруг себя глухие стены. Но сейчас его изоляция стала абсолютной. Он был один на один со своими долгами, виной и страхом, и не было ни единого человека, которому он мог бы просто сказать, что он не справляется. Часы на стене методично отсчитывали секунды, подчеркивая, насколько безнадежно поздно сейчас для любых звонков и насколько бессмысленно ждать чьего-то участия. Он был заперт внутри себя, и эта камера с каждым часом становилась теснее. Он поднял голову, пытаясь избавиться от наваждения, и его взгляд невольно метнулся к окну. В доме напротив, в единственном светящемся прямоугольнике среди спящих домов, метался знакомый силуэт. Ева не просто бодрствовала — она лихорадочно двигалась по дому, отмывая каждый угол. Рука потянулась к разбитому телефону прежде, чем он успел себя остановить. Разум кричал, что это глупо, что сейчас второй час ночи, но палец уже нажал на вызов. — Охранник Пак? — спросила она тревожно. Сону видел, как она замерла, а после прильнула к окну, всматриваясь в дом напротив. Заметив его силуэт, она выдохнула. — Тоже не спишь? — Бумаги… — зачем-то произнес он, внутри ругая себя за глупость. Он не понимал, что именно сейчас делает и зачем. Недельное отчаяние и одиночество превратило его в глупца. — Бумаги? В час ночи? — Домашняя бюрократия, — он старался говорить ровно, но взгляд все равно скользил на журавликов, разбросанных по полу. — Ох… скучно. Я бы уже уснула, — она облокотилась на подоконник, вглядываясь в темноту, пытаясь найти его взглядом. — Нужна помощь? — Ни за что, — отрезал он, и на мгновение в его голосе прорезалась прежняя твердость. — Не пущу тебя к своим личным данным. — Если мне понадобится твоя личная информация, Пак Сону, я без проблем ее найду, — в ее голосе проскользнула слабая усмешка. Она прижалась лицом к стеклу, и свет ее лампы на мгновение выхватил его лицо из тени. Сону приподнялся, встречаясь с ней взглядом через разделявшую их пропасть улицы. Всего несколько секунд они просто смотрели друг на друга — два сломанных человека в пустых квартирах, соединенных лишь тонким сигналом сотовой связи. Сону почувствовал, как под ребрами потеплело, но телло тут же сменилось на холод. — Ладно, — сказал он тихо, не в силах больше выносить этот зрительный контакт. — Спи. — Ладно, — ответила она и первая сбросила. Сону снова опустился на стул, глядя на потемневший экран. Он был уверен, что на этом все закончится, но продолжал сидеть на месте. Колено нервно задергалось, пальцы набивали ритв по дереву стола. Тишина в квартире была настолько абсолютной, что когда в дверь внезапно постучали, звук показался Сону оглушительным взрывом. Он подскочил на месте, едва не опрокинув лампу, и сердце мгновенно пустилось в галоп, отдаваясь тяжелыми ударами в висках. Замерев посреди комнаты, он почувствовал, как по лицу разливается жар от липкого, позорного осознания: он, профессионал, годами тренировавший реакцию на любой шорох, позволил себе так глубоко провалиться в собственные мысли, что не услышал даже шагов в коридоре. Хватка не просто ослабла — она исчезла. Сону подошел к двери и резко дернул ее на себя. На пороге стояла Ева. На фоне его собственной серой апатии она выглядела неестественно бодрой, хотя красные глаза выдавали, что это лишь фасад, выстроенный на чистом адреналине и бессоннице. — Я же сказал, что мне не нужна помощь, — Сону нахмурился, инстинктивно пытаясь загородить собой беспорядок в комнате. — А я не буду помогать. Просто посижу рядом. Бабушка просила за тобой присматривать, — она ловко юркнула под его руку, не дожидаясь приглашения. — Мне не пять. — А я не твоя мама. Но не хочу расстраивать больную старушку, — Ева прошла вглубь и осмотрелась. — Где Мину? — Остался у друзей. Сказал, что без бабушки я стал слишком злым и угрюмым. — Это правда. Ты и в лучшие времена не был душой компании. — Ты пришла поругаться? Прежде чем он успел ее остановить, Ева бесцеремонно уселась на его стул — тот самый, который еще не успел остыть. Она потянулась к стопке бумаг, и Сону дернулся, чтобы перехватить чужую руку, но опоздал. Ева уже пробегала взглядом по верхней квитанции. — Такие большие долги… — она продолжила изучать бумаги. — Ты ведь работаешь на Джисока. Наврал в резюме ради этой работы, разве она не должна покрывать счета? — Должна, — Сону грубо вырвал бумаги, чувствуя, как внутри все сжимается от унижения. — Если тебе не нужно содержать несовершенолетнего брата и больную бабушку. Ева не обиделась на его резкость. Она просто замерла, глядя на край стола, а потом медленно перевела взгляд на пол, где в беспорядке валялись бумажные птицы. Было заметно, как она обрабатывает много воспоминаний одновременно. От осознания над ее головой почти загорелась лапчока. — Так это был ты все это время? — она подняла одну фигурку, бережно расправляя примятое крыло. — И в отеле тоже? Сону отвел взгляд, чувствуя себя пойманным на чем-то постыдном. — Мне показалось это забавным. Она вдруг поменялась в лице, рассматривая птицу на свету. — Как же я мечтала научиться их делать. Думала, что если соберу проклятую тысячу, все проблемы тут же исчезнут: отец вернется, а мама выздоровеет. Каждый раз, когда не получалось, я плакала от ужаса. Мне казалось, что это я виновата в том, что все рушится. Что мир ломается просто потому, что я не могу научиться складывать чертовых журавлей. Сону чувствовал себя странно. Его будто против воли потянуло к обеденному столу — какая-то иррациональная, глухая потребность быть полезным, даже если эта польза ничего не принесет. Он списывал это на затяжную бессонницу, на туман в голове, который мешал трезво оценивать свои поступки. Возможно, его разум просто слишком устал сопротивляться одиночеству. Он медленно опустился на колени прямо на пол. Ева замерла, растерянно наблюдая за его движениями, Сону кивнул на место напротив. Ева настороженно сполдзла со стула и уселась на ковер, рассматривая лист бумаги, который он положил перед ней. Сону взял свой лист. Он старался дышать ровно, но получилось плохо. — Смотри на пальцы, — хрипло произнес он, не поднимая глаз. — Ты правда собрался учить меня? Сейчас? — Ну, если ты занята чем-то другим… Он, чувствуя себя полным идиотом, стал нервозно собирать бумаги в стопку. — Нет, — она резко остановила его и отобрала свой лист. — Не занята. Продолжай. Он начал медленно, нарочито плавно загибать углы, давая ей возможность повторить. Ева пробовала, но бумага под ее руками вела себя капризно: углы выходили замятыми, линии — неровными. Сону видел, как она закусила губу от напряжения, и как движения становились все более дергаными от нарастающего раздражения на саму себя. Она глухо рыкнула, когда очередной сгиб пошел наперекосяк. — Ты просто торопишься, от этого забываешь порядок. Он бессознательно подался вперед, чтобы поправить залом на бумаге. Но стоило их рукам соприкоснуться, как оба замерли. Под его горячими, тяжелыми ладонями пальцы Евы казались ледяными, и этот резкий контраст заставил мозг Сону на мгновение отключиться, выдав белый шум вместо мыслей. Он заставил себя вернуть самообладание, но так и не смог найти причину, по которой это случайное касание отозвалось в нем таким странным, болезненным оцепенением. — Дави сильнее вот здесь… — хрипло бросил он, отпрянув. — Попробуй сама. Спустя несколько неудачных попыток в давящей тишине, наконец в ее руке появилась птица — кривая, маленькая, без клюва, но узнаваемая. — Где же ты был раньше? — почти неслышно прошептала она. Слеза на ее щеке заблестела от света лампы, но она тут же стерла ее, шмыгнум носом. Сону, совсем растерянный, не понимая, как реагировать, откинулся назад и отвел взгляд. Колено снова нервно задергалось. — Я в детстве тоже верил в эту сказку, — произнес он почти беззвучно. — Собрал по тысячи на каждого родителя. Но они так и не вернулись. Ева вдруг засмеялась сквозь слезы. Она взяла в руки его журавя и своего и стала их сравнивать. — Поэтому они у тебя такие красивые получаются, Пак Сону. В последующие дни серая дымка, окутавшая жизнь Сону, никуда не исчезла, но она перестала быть такой густой и беспросветной. Механический цикл из больницы и дома, где в середине он ел еду, не ощущая вкуса и читал книги, не запоминая сюжета, только бы не оставаться на едине со своими мыслями, продолжался. Врачи сухо повторяли одни и те же отчеты: Ким Джисок в тяжелом положении и не известно, когда очнется, — и очнется ли вообще, — а Пак Боми остается в больнице как минимум до соллаля. Но среди этого серого шума Сону с постыдным ужасом осознал, что в этой бессмысленной смене декораций цепляется за один единственный спасательный круг, заставляющий его считать часы. Он долго не мог сам себе признаться, что каждый вечер ждет уроков английского. И еще дольше признавался, что английский в этом случае его совершенно не интересовал. Он стал цепным псом, что по привычке всплушивается к шагам у калитки, даже если его не зовут, и машет хвостом, если кто-то бросает в него кость. Вида он старался не подавать: по прежнему просто бродил вокруг, обозначая свое присутствие, или читал книгу на краю кровати. Он даже не понял, как рука, которая когда-то душила его, стала единственным спасением от падения в бездну. В один из вечеров, проводив Еву домой, Сону уселся на площадке у дома. Он не обращал внимания на колючий мороз, уселся на заледеневшие качели, и зажег сигарету. Он так давно не курил, что забыл, как приятно дым проникает в легкие и мгновенно успокаивает. Снег медленно укутывал город в белый, крупные снежинки оседали на одежде, волосах и руках, тут же превращаясь в мокрое пятно. Сону долго смотрел на свою ладонь, на которой таяла очередная снежинка. Он вдруг осознал, что так же, как этот снег скрывает грязь на улицах, его собственное молчание и побег от реальности пытались скрыть трусость. Он мог сколько угодно называть это виной или стыдом, но это не было ничем другим как страхом. Ему было страшно признаться всем, что он слабый и беспомощный. Было страшно признаться, что он не справляется сам, но не знает как попросить о помощи. Как долго еще он сможет так жить, пока медленно не сгниет из-за собственной глупости? Как он будет смотреть в глаза тех, кого подвел, когда будет слишком поздно все исправить? Сону грузно поднялся на ноги. Он затушил сигарету о металлическую раму и, сунув заледеневшие руки в карманы, вернулся домой, пообещав себе, что завтра он навестит бабушку.