Глава 3
4 декабря 2025 г., 12:20
Гибкая кисть скользить по холсту, разбавляя голубое небо зелёным, отрывисто проходится по сухим веткам, наполняя пустоту пышной кроной, возвращается в краску. Смурное, туманное утро — идеальная панорама для новой картины и... точное отражение настроения юной госпожи. Мари хлопотала всё утро, зазывая Дану на семейный завтрак, но та упрямо держала лицо и не соглашалась, даже под угрозой разоблачения перед матушкой. Юная госпожа прекрасно знала свою няньку: та никогда не оправдывала собственных слов, особенно когда дело касалось старших господ, а потому, проспав дополнительный час, Дана и не подумывала спуститься, заставила Мари помочь с утренним туалетом, а потом выгнала, предусмотрительно заперев дверь. Не хотелось никого видеть, и есть тоже не хотелось. Воспоминания о прошлой ночи баламутили нежные чувства, и, Дана решив заняться делом, села за мольберт. Рисование — единственное, что помогало ей успокоить сердце и подумать. И чем чётче вырисовывались деревья за высоким окном её спальни, тем ярче становился план в голове. Осталось сообразить как убрать всеведущих взрослых из дома. И дядю. Пальцы перехватывают кисть. Нельзя чтобы он узнал раньше времени. Дана сжимает губы и вздрагивает, заслышав тихий стук по двери.
«Вот же... опять эта назойливая муха!» — злится, откладывая кисть.
Но вопреки ожиданиям в комнату входит дядя, и Дана чувствует как жар обжигает щёки, резко отворачивается. Как дядя умудряется приходить так вовремя? Может он и мысли читать умеет? Тогда пусть знает, что она очень злится на него! Да и вообще, всё это он виноват! Вот так! Дана хмурится, буравя туманный лес перед собой.
— Сарина так увлеклась, что пропустила завтрак? — спрашивает Винсент тихо, проходя мимо застеленной кровати. — Несчастная служанка все слова растеряла, выговаривая тебя перед матерью.
— Мне всё равно.
Точно отчитывать будет, заключает Дана. Ещё и к матушке потащит. Пусть попробует! Она с места не сдвинется. Если так хочет, пусть несёт её на руках! Дана улыбается. Как принцессу.
— Вот как? — Винсент останавливается за её спиной, разглядывая раскинувшийся лес на холсте. — Может утренняя прогулка заинтересует капризную сарину? Говорят на природе лучше пишется.
— Вот идите и пишите! — твёрдо заявляет она, берясь за кисть. — А мне и здесь хорошо.
Винсент прячет улыбку, пробует вновь:
— Охотники передают, что неподалёку застали оленей. — Дана замирает у очередного дерева, но тут же переходит к следующему. Винсент пригибается, шепчет у плеча. — А я видел лебедей в озере за опушкой.
«Правда?» — хочется крикнуть Дане, но она упёрто сжимает губы и, задрав подбородок, терпеливо набирает краску. Ей не интересны рассказы дяди. Раз так хочет, пусть идёт к своим птицам и принцам! Дане есть чем заняться и без него.
«Такая же упрямая, как и её мать», — думает Винсент и говорит:
— Что же если сарина противится, я не буду настаивать. — Дана даже не оборачивается, слыша его шаги. — И всё же надеюсь по возвращению, она составит мне компанию в библиотеке.
Восторженная улыбка озаряет лицо с щелчком двери. Дана откладывает кисть, смеряет холст придирчивым взглядом и встаёт к окну. Ох, ей точно будет что рассказать дяде, когда он вернётся, думает она, глядя на родителей у главного входа. Пусть не торопятся.
— Присмотри за негодницей, — приказывает Винсент у дверей.
Таир кланяется и, дождавшись ухода господ, возвращается в холл. Много дел предстоит на сегодня, к вечернему возвращению сары Де-Лар. Стоит смело ожидать грозу, а пока... временное затишье. Хотя, меткий взгляд улавливает еле заметное движение на втором этаже, племянница господина обещает внести краски в это спокойное утро. Таир скорбно глядит на часы у лестницы и скрывается за поворотом. Стоит надеятся, особняк не превратится в руины до возвращения господина.
«Ушёл. — Дана выдыхает. — Уже хорошо».
А то вечно он за дядей ходит хвостом, как преданный пёс. Иногда ей даже кажется, что слуга намеренно нарушает дистанцию, появляется словно из неоткуда по велению золотого взгляда, встречает утром и провожает по ночам.
«А что если...»
Дана неожиданно краснеет. Неприличная догадка приходит на ум, заставляя отпрянуть от перил. Неужели дядя... проводит ночи со слугой? Дана растирает щёки ладонями, пытаясь стереть странную гримасу, но образы уже вспыхивают перед глазами и она визжит себе в ладони. Девочки часто перешёптывались о юношах из благородного белокаменного дома, перечисляли самых красивых, спорили о вкусах и увлечениях, раздумывая кому выпадет удача танцевать с ними на балу Зимнего Солнца. Дане тогда не было интересно, ей и так никто из них не нравился. Слишком выбеленные и приторные как зефир. Такими только мух приманивать! Но слащавыми историями вечер не ограничился.
— Смотри, нашей особенной смешно! — ухмыляется Рая.
— А что ей остаётся? — тянет Сабина справа. — На неё никто и не смотрит. Вот и зарылась в книги как червяк. Бедняжка.
Девочки смеются, а Дана безмолвно перелистывает страницу. Сабина хмурится, выпрямляется на скрипучей кровати.
— Эй, совсем оглохла? — Поворачивается к подруге. — Ты посмотри, она игнорирует меня. Какая дикость!
Рая смеётся, обнимает за спину.
— С кем поведёшься от того и наберёшься! — кричит она. — Её дядя же в лесу родился, не слышала?
— Ох, точно! Как я могла забыть? — Сабина фыркает, откидывая блестящие кудри с плеч. — Небось она сейчас по-волчьи завоет! Совсем дикарка. И как только Его Величество позволяет разгуливать подобным тварям в приличном обществе?
Рая вздыхает, поглядывая на сидящую перед собой Дану, наигранно поднимает ладонь ко лбу.
— И не говори, страх и ужас!
«Действительно, — думает Дана, захлопывая книгу. — Не повезёт вам повстречать моего дядю», — Но говорит другое:
— Раз вы заговорили о животных... Как поживает твой ненаглядный Ларис?
Сабина усмехается, снисходительно смотрит из под ресниц.
— А тебе дикарка какое дело? Хочешь посплетничать? Не можешь себе кавалера найти, так и не лезь к достойным!
— Да так... — Дана откладывает книгу, неспешно тянет: — Слышала я тут кое-что...
Рая мгновенно выпутывается из одеяла, оставляя подругу, подсаживается на вражескую койку.
— Давай рассказывай! — Сабина обжигает подругу ненавистным взглядом, гордо вскинув голову, отворачивается к окну. Дана продолжает шёпотом:
— Девочки говорили, что часто видели Лариса в саду.
— И что? — бурчит Сабина из-за плеча. — Может он деревьями любуется? Может мне букет собирает? Об этом ты не подумала, дикарка?
Рая задумывается.
— В саду? Странно, у него же чувствительность к цветам, разве нет? — Дана заинтересованно наклоняет голову. — Каждый раз как тополь цветёт, так Ларис чихать начинает. Помните скачки прошлой весной? Он ведь чуть с лошади не грохнулся.
— Что за пургу ты несёшь? — Сабина резко оборачивается. — Конь был дурной, вот и не справился! Причём тут твои цветы?
— Так мальчики и назвали его "Мокрый цветик"!— Рая смеётся. — Да сих пор обзывают.
Сабина метает острый взгляд, и Рая тут же замолкает. Дана хитро улыбается.
— Интересно. Что тогда он делал там? Может с занятий сбегал? Или высматривал кого?
— Да как ты смеешь! — Сабина подрывается, подбегает к чужой койке и бьёт Дану подушкой по лицу. Рая взвизгивает, попадая под раздачу. — Он только меня любит! Поняла? И не смей свой рот поганый открывать! Ларис — самый прилежный ученик дома! В отличии от тебя, дикарка!
Рая отскакивает в сторону, наваливается на плечи, пытаясь оттащить подругу.
— Сабина прекрати! На ваши крики сара придёт.
— Отстань! Предательница, — шипит та, размахивая подушкой вокруг. — Слышать тебя не желаю!
— Сабина!
Дану слышит их крики и тихо смеётся, прикрывая голову. Вот цирк! А ещё благородными девицами себя кличат! Даже подробности не пришлось выдумывать, а Сабина уже разлаялась. Слабачка! Внезапный скрип обрывает ссору, девочки замирают, тяжело дыша, обращают взгляды на кровать в дальнем левом углу.
— В саду у арки мальчики милуются, — бурчит хриплый голос. — А теперь замолчите, а то я сару позову.
Напряжение сразу спадает: Сабина сжимает в пальцах тонкую подушку, хлопает распахнутыми глазами, Рая тем временем уже допрашивает сонную Лизу:
— Что значит "Милуются"? Откуда знаешь? Кто сказал?
Дана трясёт головой, вытряхивая перья из волос, пока Сабина пытается справится с собственным сердцем.
— Дай поспать, — бросает Лиза, отворачиваясь на другой бок.
— Ну скажи! — настаивает Рая, опуская руки на матрас. — Скажешь, уйду!
— Точно?
— Обещаю! — вытягивает мизинец.
Лиза переворачивается, хмуро выглядывает из под одеяла и, протянув палец, скрепляет клятву. Сабина не отрывает взгляда, Дана удобно устраивается под одеялом.
— Целуются они там, — оглашает Лиза спокойно. — Я видела несколько раз, в беседке прячутся за деревьями. Если близко не подходить, не заметно.
— О... — Рая закрывает губы руками, наклоняется ближе. — А потом что?
Лиза гуляет глазами по удивлённым лицам, неуверенно добавляет:
— Гладят друг-друга, ну... руками, обнимаются.
Рая пищит, прячет щёки в ладонях, тут же юркает в свою кровать. Сабина сжимает губы, уверено спрашивает, стараясь сохранить лицо:
— Ты точно видела?
Лиза кивает.
— Да, — видит чужую обиду. — Прости.
Не врёт, заключает Дана. Лиза никогда не врёт, даже когда злится, и потому все прислушиваются. Даже гадюка Сабина кивает и уходит к себе, зарываясь под одеяло. Дана выдыхает, тушит фонарь, укладывается поудобнее и довольная засыпает.
— Госпожа! — Дана вздрагивает и чуть не вскрикивает от неожиданности. Вот назойливая муха! Чтоб тебя солнце сожгло! — Я вас по всему особняку ищу.
— Что тебе нужно? — Бурчит она, выпрямляясь.
— Вам запрещено бродить по особняку! И не смейте заходить на кухню до обеда! — строго наставляет Мари. — Иначе мне придётся сообщить вашей матушке.
— Хорошо.
— А ещё выходить из особняка... — Служанка вдруг замолкает, растеряно глядя на Дану. — Что?
— Хорошо. Я всё поняла, — говорит та послушно. — На кухню не ходить, особняк не покидать, по коридорам не лазать. Можно мне идти?
Мари удивлённо хлопает глазами, не веря своим ушам. Неужто солнце явилось, и госпожа образумилась? Да не может быть такого чуда!
— И куда госпожа желает отправится? — спрашивает она тихо.
— В свою комнату, — заявляет Дана, отряхивая платье. — Мне нужно картину закончить.
— Картину? — Мари задумывается, но стоит госпоже поймать её взгляд, тут же восклицает: — Ах, картина! Верно! Желаю вам приятного досуга, госпожа. — Почтительно кланяется.
Дана проходит мимо, поглядывая на тени у стен. Мари следит за ней до самой двери из-за угла коридора и, удостоверившись, что госпожа вошла в комнату, уходит. Со всеми утренними хлопотами она даже не успела поесть. Живот тянет ужасно! Стоит наведаться на здешнюю кухню. Девочки наверняка всё самое вкусное уплели, пока она тут ходит. Следует поспешить, а то ничего не останется!
Дана выжидает некоторое время, берёт со стола ножницы и тенью выскальзывает в пустой коридор. Вокруг аромат морозной свежести и переговоры прислуги на первом этаже. Никто не помешает ей исследовать дом. Дана прячется по углам, неслышно проходит коридор за коридором пока не слышит знакомый голос бестии за одной из дверей. Останавливается, раздумывая, как поступить. Можно сделать всё сейчас, а можно... воспользоваться возможностью и отыскать комнату дяди! Жадное любопытство разгорается в груди, и Дана идёт дальше. Когда ещё она сможет посмотреть, где живёт дядя? Проникнуть в место, куда нет ходу даже верному псу? Она усмехается, останавливаясь на лестничном пролёте. Дядя умеет хранить свои секреты и никогда не расскажет, даже если Дана спросит, а потому она идёт на запретный третий этаж, искать сама и к собственному удивлению обнаруживает чистоту. Казалось бы самый пустой этаж, а пыли не видно. Удивительно, думает она, проходя по скрипучим доскам. Бледное солнце выглядывает из тяжёлых туч, проливается мягким золотом на треснутую краску стен. Что-то ёкает в груди. Дана останавливается, проводит пальцами по стылому камню. Дядя следит за порядком, но не может заделать следы упадка, хранит приличия того, что уже не заслуживает усилий. Дана заметила, во многих комнатах этого особняка давно никто не живёт, но прислуга всё равно наводит порядок, и ей кажется это смешным. Зачем убирать то, чего не видно? Будто она на месте Дяди, заперла бы двери и проблема решена. Но он поступает иначе, и это упрямство вызывает странное уважение. Сквозняк проходится по ногам, и Дана вздрагивает, вдыхая запах старого дерева. Становится неожиданно тревожно. Она оглядывается по сторонам. Никого нет, только Дана, ветер и еле заметное золото у порога двери. Солнце скрывается, тьма наступает.
«Дядя колдует здесь?»
Дана осторожно стучит и, подождав, надавливает на ледяную ручку. Запах едкого масла оседает на лице и Дана придерживает нос, чтобы не чихнуть, поражённо распахивает глаза. Солария! Она бежит под хмурое небо за стеклянным потолком, заглядывает под тяжёлую крышку, и былой восторг сменяется разочарованием. Струны оборваны, тонкие деревянные мостики покорёжены, лак потрескался. Солария изломана, и Дана не сможет даже попробовать её оживить. Палец осторожно проходит по пыльным перемычкам, задевает уцелевшую струну, и та дребезжит хриплым стоном. Глухое раздражение зудит под кожей. Дана морщится и закрывает крышку. Почему дядя не говорил ей, что в доме есть солария? Почему не играл? Она и не думала, что он умеет. Падлец!
Сара Клара рассказывала, что солария — наследие ушедших веков, требующее редкого мастерства, чтобы заиграть чистым звоном. Одна из таких редкостей выставлена в царском музее у дворца. Отец привёл туда, как только Дана заикнулась об инструменте, рассказал об известных музыкантах прошлого, об утерянном искусстве настоящего, а она всё не могла успокоится, кружила вокруг заряженным облаком, расспрашивала о всём, что видела. К сожалению, притронутся к инструменту ей не позволили, а на некоторые вопросы ответов так и не нашлось. И всё это время в доме бабушке стояла настоящая солария, а дядя молчал! Дана обижено отворачивается, отходит к нотным тетрадям на столе, без интереса листает исчерченные страницы. И всё же почему солария поломана? Дядя никогда не оставил бы инструмент в подобном состоянии. Дана точно знает, он слишком чуток для подобной небрежности в отличии от его жены. Дана усмехается. Та готова затянуть себя в тугие корсеты и ходить днями напролёт, лишь бы внимание привлечь. Разгульница! И как дядя её терпит? Дана вздыхает, оглядывая аккуратные чёрточки туши на тонкой бумаге. Тоска тянет грудь. Почему всё так сложно? Почему? Дана откладывает тетрадь, понуро идёт к двери. Она никак не может оживить застывший инструмент, не может порадовать дядю. Это был бы самый лучший подарок на его день рождения! Но Дана бессильна, и это злит до сжатых кулаков. Почему она не способна сделать что-то поистине стоящее? Только рисунки да пустые разговоры, никакой пользы!
Коридор встречает её знакомым холодом, но Дана даже не замечает его, бредёт в самый конец, не глядя по сторонам. Может и хорошо что дядя не подарил ей букет. Она его не заслуживает. А кузнечик, как бы Дане не хотелось это признавать, по крайней мере развлёк вечно серьёзного дядю. Она видела как искрило золото, видела и злилась злилась ещё сильнее.
— Молодая госпожа! Где вы, молодая госпожа?
— Вот пристала! — цедит Дана хватаясь за ручку перед глазами.
Скорые шаги отдаются в пролёте, и Дана проскальзывает за порог, осторожно закрывает дверь.
— Где же эта негодница! Опять сбежала. Ох, вернётся госпожа и головы мне не сберечь, — сокрушается Мари, бегло осматривая пустой коридор.
Вновь шаги и… тишина. Дана сглатывает и облегчённо прислоняется к двери. Повезло ей что Мари честная, прилежная служанка, в пример хитрой и наглой госпоже. Дана фыркает, откидывая прилипшие к вискам волоски. Вот и правильно: нечего мешаться по ногами господ! Она отлипает от двери и проходится взглядом вокруг: строгое убранство, идеальный порядок и еле заметный проблеск сдержанного богатства: кольцо забытое на прикроватной тумбе, книга в переплёте из тёмной кожи, вырезанные ручки шкафа, тяжёлые партеры из синего бархата, а ещё неуловимый аромат неизвестных трав. Дана восторженно улыбается. Это комната дяди! Она нашла её! Любопытство толкает вперёд по расшитому ковру в центр комнаты, прямо под сквозняк открытого окна. Дана передёргивает плечами, подходит ближе. Перед глазами расстилается широкий двор, чуть поодаль темнеет густой смешанный лес, а прямо около створки висит небольшая кормушка наполненная зерном. Дана восторженно улыбается, прилипая к окну. Дядя кормит птичек по утрам? От этой мысли становится теплее, и Дана смеётся, представляя себе эту картину: сонный дядя с растрёпанными кудрями у окна, а на ладони его зёрна и птички. Интересно, у них есть имена?
Дана мелко хихикает, наблюдая за качающимся домиком. Действительно у неё самый лучший дядя! Заботливый и добрый, вопреки глупым разговором толпы. Они ничего не знают, вот и болтают, так говорила матушка, и Дана всегда соглашалась. Никто не знает дядю. Странная тяжесть оседает на сердце. Даже она. Осенний ветер обдувает лицо, и Дана резко закрывает окно. Ей не нравится это гадкое чувство, будто она стоит за зеркальной стеной, неспособная разглядеть истину за собственным отражением. Бессмертный меняется, а с ним и отражение словно странный артефакт судьбы, не бессмертный, даже не человек. Дана хмурится, проходит к высокому шкафу у стены, тянет двери на себя. Сара Клара рассказывала о старинных легендах про бесформенный камень, что мог принимать любой облик по желанию хозяина. Ценная вещица, которой каждый хотел обладать из жадности и корысти. Дана смотрит на расшитые тонким золотом чёрные одежды, на сложенные в верхнем углу цветные ткани. Она никогда не видела дядю в ярких красах, только чёрный и сдержанный золотой по краю рукава, хотя и тот померк.
Становится не по себе, и Дана медленно закрывает шкаф, замечает собственное отражение в зеркале трюмо и следует к нему. Какой дядя на самом деле? Игривый, тёплый бессмертный с загадочным взором золотых глаз или холодный, безжалостный господин, о котором все говорят или вовсе... никто их них. Взгляд цепляется за изумрудный волос на острие зубцов деревянного гребня.
«Не бессмертный, — вспоминает Дана. — Первородный».
Она хмурится, перебирая пальчиками застрявший волос. Что значит быть Первородным? Слишком сложный вопрос. Дана даже не представляет, замечает только отголоски окружающих бессмертных. Одни ненавидят, другие восхваляют, третьи боятся, но все они замечают. Никто не остаётся равнодушным в присутствии дяди, даже свет стекается к нему и время замирает, а он снисходительно смотрит прохладным взглядом и идёт дальше, не замечая никого. Дана откладывает гребень, смотрит на себя. Любой другой бы радовался вниманию, подаркам, восхищением, а дядя нет. Интересно её он тоже не замечает?. Дана хмурится, пристально разглядывая собственное лицо. В нём нет ничего выдающегося, как и в самой Дане. Заурядная девочка рисующая картины и обожающая книги, и всё же племянница живого Первородного. Значит чего-то она всё же стоит. Дядя не стал бы проводить время с пустой мелюзгой. Сердце нерешительно трепещет в груди. Ведь так? Бой часов проходится по ушам, и Дана, вздрогнув, выскальзывает за дверь. Хватит глупых мыслей! Пора заняться делом!
***
Истеричный крик раздирает неспешное утро ещё до того, как Винсент открывает дверь. Проказница всё же натворила дел. Этот дом слишком долго молчал, и потому жизнь кажется его обитателям громкой, и колючей, и всё же желанной. Винсент проходит порог, кивает Таиру, что услужливо забирает одежду. — Сарина испортила выходное платье младшей госпожи Де-Лар. — Что-то ещё? — интересуется Винсент, протягивая шляпу. — Посетила третий этаж. Ну конечно, кто бы сомневался. Интересно, что хитрая лисичка забрала из его комнаты? Впрочем Винсент не возражает. Там и так нет ничего стоящего. — Хорошо. Скажи ей о моём приходе. Саре ни слова. Очередная порция брани сотрясает стены, Таир кланяется и исчезает за поворотом. Винсент не спеша переобувается и направляется в библиотеку. Скоро вернутся гости, к тому времени он как раз развеет шторм.***
Библиотека встречает Дану терпким запахом книг, ягодным чаем и щекочущим в животе нетерпением. Крики бестии отдаётся эком от стен, и лисичка мстительно ухмыляется, закрывая за собой дверь. Сюда ей не добраться. Пусть вопит сколько хочет, а Дана будет сидеть с дядей и пить горячий чай. Винсент дочитывает абзац и закрывает книгу, обращая внимание на игривые огоньки в светлых глазах. «Такая счастливая словно набор новых красок получала». — Вижу, настроение сарины улучшилось, — отмечает Винсент, разливая душистый чай на двоих. — Закончила картину? Дана усаживается на соседнее кресло, расправляет платье, принимает тонкую чашку. Она не любит врать ему. Всегда кажется что внимательные золотые глаза видят сердце насквозь и это пугает. Становится непонятно: действительно ли дядя заметил игру или притворяется? А он не поддаётся, смотрит благосклонно, говорит не сбиваясь, даже дыхание остаётся размеренным, а потом, когда кажется что опасность миновала, одно верное слово сказанное между делом разрезает тщательно выстроенную ложь как нож бумагу. Дана ещё не научилась переигрывать дядю, а потому старается не загонять себя в ловушку. — Нет, — отвечает она, поднимая чашку к губам. — Просто солнце выглянуло, вот и всё. — Разгоняет воздухом горячий пар. Пальцы обжигаются о фарфор, но Дана продолжает дуть. Винсент лениво отпивает, поднимает глаза к высокому окну. — Мороз крепчает, скоро упадёт первый снег. Дана оживает, елозит по креслу от нетерпения. — Скоро ваш день рождения, — тихо отмечает она. — Может тогда? Винсент тепло смеётся, ловит восторженный взгляд. — Это и твой день рождения, — настаивает он. — Уже выбрала платье? Широкая улыбка наливает щёки, являя скрытые ямочки. Очаровательная лисичка. — Разумеется! Матушка сказала, что будет бал. Представьте? Настоящий бал! И заказала мне самое красивое платье! Вы такого никогда не видели! — гордо заявляет она, отставляя чашку. — А ещё разрешила мне танцевать! — Пыл стихает, и Дана медлит, нервно сжимая покрасневшие губы. — Вы... потанцуете со мной? — предлагает, подняв искристые глаза. Винсент склоняет голову. — А если откажусь? — спрашивает он мягко. Дана сникает. — Тогда я не пойду! — Резко заявляет она, скрестив руки на груди. — Будите один праздновать! — Какое упущение с моей стороны, — тянет Винсент скорбно. — Отказать имениннице в танце, я бы не смог. Дана дует щёки, но расслаблено опускает плечи. — То-то же. Винсент улыбается и вопрошает ласковым голосом: — Соизволит ли дорогая сарина почтить ответом будущего именинника? — Конечно, — тут же соглашается Дана, придвигаясь ближе. — Спрашивайте! — Это ты испортила платье сары Агаты? Что? Дана цепенеет, смотрит распахнутыми глазами на густое золото в радужке перед собой и понимает, что попала. Страх противно шевелится в животе, жар обжигает щёки, но гордость поднимается со дна, и Дана твёрдо говорит: — Она заслужила! — И отворачивается, схватив чашку со стола. — Она обидела тебя? — Нет, — бурчит лисичка из-за плеча. — Матушку? — Нет. — Резкая злость поднимается в груди, бьётся о рёбра, а дядя продолжает спрашивать, будничным голосом. — Батюшку? — Да нет! — Дана подрывается с кресла, едва не расплескав чай, выкрикивает: — Она обзывала вас! Винсент даже бровью не ведёт, сидит в кресле, словно царь на престоле, и Дана чувствует: он недоволен, и хмурится ещё сильнее, не понимая почему. Разве она сделала что-то не так? Надо было по-другому? Может стоило сказать сразу? Дядя молчит, и напряжение разъедает изнутри. — Она обсуждает вас со слугами, говорит разные пакости, — бубнит лисичка исподлобья. — А ещё она сломала соларию... — Тихий вздох обрывает речь, и Дана кусает губы. Проболталась! Вот дура! Винсент отводит взгляд. Видимо не только его комната удостоилась внимания любопытной лисички. Занятие полезное, только выводы ошибочны. Он усмехается про себя. К разочарованию Даны соларию испортила не Агата. Она бы не посмела. Только у двух обитателей этого дома есть право заявляться на третий этаж, и один из них размеренно попивает остывший чай в уютном кресле. Но лисичке необязательно это знать. «Не того ты защищает, малышка», — думает он, отставляя чашку. И всё же не может проигнорировать хрупкое тепло охватившее сердце. Ему приятно, и от этого стягивает грудь. Он отвратителен. — Вот оно как. Сарина так громко говорит, наверняка видела всё своими глазами? Дана сжимает губы, буравя взглядом синий ободок чашки. Чай тёплый, но она уже не хочет его пить. — Готова рассказать мне, что говорила сара Агата? Что отвечали служанки? Как она разбивала соларию? Во что была одета? Что держала в руке? Может... — Нет, — признаётся Дана хрипло. — Но, — поднимает упрямые глаза. — Вы знаете, что она это заслужила! Все знают! — Это не тебе решать, — обрывает Винсент холодно. Дана вспыхивает: — Вы говорите так потому что я маленькая! Думаете я ничего не понимаю? Что я слепая и глухая? Да? Так вы думаете? Одного взгляда достаточно, чтобы Дана отступила. Винсент поддаётся вперёд, смотрит в глаза. — Я говорю так, потому что считаю тебя взрослой. — Дана фыркает. — Я ценю твою заботу, но устраивать самосуд в моём доме не позволено никому. «Считал бы взрослой, рассказал бы про соларию! — возмущается Дана. — Почему не рассказал?» — Но уступает. Она не хочет ссорится с дядей. Она и так расстроила его. — Вы злитесь на меня? — спрашивает тихо. — Да, — отвечает Винсент честно. Молчат. Лисичка не выдерживает первой, медленно подходит к чужому креслу, оставляет чашку на столе, безмолвно спрашивает позволения. Винсент смеряет её тяжёлым взглядом, убирает книгу с колен, позволяет залезть тёплым комочком, обнять за шею. — Простите меня... — Она трётся макушкой о его плечо, удобно устраивается в крепких руках. — Я правда не хотела вас расстроить. Дядя злится, но руки его теплы, как и сердце под её ухом: горячее и живое, вопреки глупой молве. Дана знает вернее всех: дядя её самый лучший бессмертный из всех! Даже если другие говорят об обратном. Винсент не двигается, смотрит на картину с чёрно-белой ласточкой, слушает чужое дыхание под ухом, вдыхая сладкий аромат цветочного масла со сплетённых волос. — Прощаю, — говорит он тихо, и Дана облегчённо выдыхает. Тяжесть мигом сменяется теплом. Большего ей и не надо. — Но тебе придётся просить прощение не только у меня. Лисичка замирает, вскидывает голову. Дядя улыбается, и от этой улыбки вновь заходится сердце. Дана вскакивает с чужих колен, чуть не скинув сервис со стола. — Нет! не за что! Я не буду извинятся перед ней! Винсент сидит, потирая подбородок, спокойный и неотвратимый. — Отчего так? Неужели сарина испугалась? — интересуется он между делом. — А я думал, она считает себя взрослой... Какая жалость. — Я взрослая! — злится Дана. Винсент откладывает волосы, и вырастает перед лисичкой внушительной тенью. — Тогда неси ответственность за свои действия. — Я... — Дана теряется, не зная что сказать, машет рукой. — Пусть тогда и она несёт! Винсент улыбается, видя детское упорство. — Поверь мне, несёт. — Смотрит сверху вниз ярким золотом. — Так же как и ты передо мной. Дана держит его взгляд, громко дышит, чувствуя дрожь в груди. Мысли распадаются на образы. Она не знает что ответить, не знает куда смотреть, и её распирает изнутри. Это несправедливо! Почему она должна извиняться пред этой потаскухой? Она, Иордана Гальяро! — Пойдём. -- Винсент проходит к двери, протягивает ладонь. — Твои родители скоро вернутся, не думаю что ты захочешь извиняться при них. Дана молчит, стискивая пальцы — Винсент выходит за дверь, и лисичка срывается за ним, вкладывает взмокшую ладонь в его. Она боится, Винсент знает и потому ведёт прямиком в эпицентр бури. Агата в ярости, и девочке попадёт вне всякого сомнения, и потому он идёт с ней, чтобы отогнать беду и преподать урок. Чем ярче вспыхивают молния, тем глубже остаётся след. Уж ему ли не знать. Они минуют холодные коридоры, безмолвные картины, скрипучие лестницы и идут к единственно открытой двери в полутьме. Дана ёжится, чувствуя мурашки на плечах. Сердце бьётся о рёбра, живот скручивает, но сухая ладонь держит крепко, ведёт верно, и лисичка выпрямляет плечи, поднимает голову. Хватит! Она не какая-то простушка, чтобы трястись перед жалкой бестией. Она Иордана Гальяро! Внучка Астории Де-Лар, женщины поднявшей забытый род с колен, дочка Августа Гальяро, самого востребованного дельца искусств столицы, племянница Первородного Винсента Де-Лар, и она не намерена пресмыкаться! Дана извинится, но будет делать это с высоко поднятой головой и пусть солнце осветит её путь! — Да я голову на отсечение готова положить, что эта мерзавка сейчас плачется своему дорогому дядюшке! Наверняка разыгрывать саму невинность, клевеща на вас. Госпожа, вам следует обратится к саре, она наверняка вступится за вас! Вы же знаете... — Замолчи! — приказывает Агата, отбрасывая испорченные юбки. — Не до тебя сейчас. Оставь меня! Герда хочет возразить, но хватается за фартук, послушно кланяется. Госпожа расстроена, не стоит наседать. Какая несправедливость! Паршивка изрезала дорогое платье пошитое специально на предстоящий бал! Ох, сплошное несчастье! Госпожа месяц ждала эту красоту, а сейчас... даже юбки не соберёшь. И всё из-за мерзкой девчонки! «Вот попадись мне, и я быстро научу тебя уму разуму!» — думает Герда и отшатывается, так и не выйдя за порог. — Добрый день, — здоровается Винсент. — Позовите, пожалуйста, сару. Герда переводит взгляд на стоящую у зеркала госпожу, возвращается к золотым глазам в полутьме коридора и отходит, невольно освобождая проход. — Закрой дверь! — приказывает госпожа, но Винсент проходит в комнату, и Герда не смеет ему запретить. — Я думал у тебя есть, что мне сказать, разве нет? — Сказать? — Агата смеётся, отбрасывая на пол очередное тряпьё. — Тебе? Ох, ты даже не представляешь какой внушительный список скопился у меня за эти годы. Но боюсь, что нет. Ты ведь притащил паршивку с собой? Можешь забирать её обратно и выметаться с моего порога! Дана сжимает тёплые пальцы, смотрит на пустое лицо служанки и чувствует, как стягивает живот. Она ожидала обжигающего огня, но столкнулась с ледяной ненавистью и она оказалась страшнее. Винсент ступает мимо прислуги, ведёт лисичку за собой. — Иордания хочет принести извинения за свой проступок, — заявляет он спокойно — Что? — Кривая улыбка режет худое лицо, стылый взгляд ошпаривает кожу. Дана отступает, но Винсент держит крепко. — Что за спектакль ты здесь устроил? Возомнил себя вершителем порядка? Ох, солнце! Какая умора, аж слёзы потекли! — Агата наступает, мрачной тенью поглощает бледный свет. — И как давно? — спрашивает она приторным голосом. — Первородный зверь стал праведным бессмертным. Какая сенсация! А два дня назад кем ты был, дорогой муж, когда сношал шлюху за моей спиной? Винсент ловит дикий взгляд жены, легонько хлопает по маленькой спинке, побуждая Дану склонится. — Я... простите меня, сара Агата, — говорит лисичка тихо. — Мне... не стоило портить ваше платье. Я сожалею. Агата кривит губы, пропуская мимо ушей пустые слова, возвращается к мужу. — Не хочешь отвечать? Стыдишься? Не стоит. Все мы не без изъяна, дорогой. Стоит только признать свой и сразу станет легче. Разве не так говорят великие мастера? Ладонь касается плеча, и Дана запоздало выпрямляется. Воздух сгущается, давит на виски, режет кожу. Светлый взгляд переходит от дяди к саре, служанке и обратно. Лисичка запуталась, но очень старается понять. — Я закажу тебе новое платье, — заявляет дядя ровно. Дана поднимает на него изумлённый взгляд. Что? Нет! Бестия должна была отплатить дяде за свои слова, а по итогу, он заплатит ей за платье. Это несправедливо! Едкий огонь проходит по телу, Дана прожигает сару ненавистным взглядом, а та ехидно усмехается. — Разумеется закажешь, я и не сомневалась. Смотри не прогадай с размером. — Она проводит рукой по груди. — И ценой. Переводит взгляд на девчонку замершую у чужого бедра, кривится. Несносная паршивка знает к кому пригреться, такая же как и её мать. Ещё и смеет глаза свои поднимать! Агата ступает ближе. Золотой взгляд предупредительно сверкает в полутьме, но Агата лишь смахивает волосы с плеч, вальяжно приседает напротив милого детского личика. Из таких очаровательных цветочков всегда вырастают ядовитые кусты особенно под крылом у зверя. А потом страдают прилежные благородные девы! — Мне не нужны извинения от вертихвостки. — Дана непонимающе хмурится, чувствует жар ладони на своём плече. — Я знаю что ты не сожалеешь. — Агата ловит ярый огонёк на дне чужих глаз, тихо спрашивает: — Скажи мне деточка: что будешь делать без своего любимого дяди за спиной? Дана мило улыбается и говорит, не отрывая глаз: — А что вы будете делать без моего дяди? — Паршивка! Агата поднимается, вскидывает ладонь, но Винсент ступает наперекор, и рваный смех сотрясает застывший воздух. — Что за бестию ты взращиваешь, муж мой? Используешь чужого ребёнка вместо своего? Каков лицемер! — Пойдём, — велит Винсент и выводит лисичку в коридор. — Твоя мать приезжает, — кидает Агата ему с улыбкой. — Ты ведь не забыл? Прохладный воздух остужает пылающие щёки, проникает в горло приятной влагой, Дана невольно оборачивается к дяде. Бабушка? Когда? Сегодня? Светлая радость смывает страх, и Дана дёргает за чужую ладонь. — Это правда? — Спрашивает нетерпеливо. Винсент безмолвно ведёт дальше, Дана слышит знакомые шаги, отпускает ладонь и срывается на бег, рассекает раздражающий коридор, перепрыгивает ступеньки и окунается лицом в нежные объятия матери. — Ох, посмотри как она соскучилась! Я же говорил тебе оставить её на тройку часов. Азалия ловит запыхавшуюся дочь, хмурится, перебирая пальцами растрёпанные косы. Маленькая негодница, опять носится по всему особняку как ураган! И где Мари? — Прошу прощения, — начинает Август со смущённой улыбкой, завидев хозяина. — Не смогли оторваться от птиц. — Не нужно извинений, вы как раз вовремя, — Отвечает Винсент, спускаясь к к ним. Август благодарно улыбается, а Азалия обеспокоено спрашивает притихшую лисичку: — Что-то случилось? — Всё хорошо, — бурчит Дана в складки пальто. — Я... рада что вы вернулись. Азалия проводит холодной ладонью по взмокшему лбу, приглаживает выбившиеся волоски. — Может заболела? Голова не кружится? — Да оставь ты дочь, — просит Август вымученно, отдавая пальто. — Вон какая резвая по особняку бегает, а ты опять за своё… — А ты не встревай! — кидает Азалия. — Вдруг простуду подхватила? Скоро бал, а она заболеет! Дана улыбается, слыша их разговор. Что бы не случилось, Матушка возмущается, а папа устало успокаивает, пытаясь попутно не попасть под горячую руку. Пожалуй на сегодня хватит секретов и интриг. Слишком много произошло за одно туманное утро, и Дана утомилась, так старалась, а сделала только хуже. Она разочарованно сжимает руки. Не стоило вообще влезать! Агата стоит ещё немного, подслушивая чужие разговоры и уходит, съедая сухие губы. Отвратная семейка, отвратный дом, отвратное утро! И как её вообще сюда занесло? Истеричный смешок слетает с губ. Пустой вопрос! Она прекрасно помнит тот вечер, когда отец объявил о свадьбе, и собственный возглас, разбивший тишину: — На троне сидит Кайрин Астор, а вы выдаёте меня за Первородного! Мы их истребили, стёрли и сожгли. Они ничего не значат, вы сами так говорили и сейчас... — Она чувствует как схватывает горло. — Вы бросаете меня в клетку к чудищу? Воздух заканчивается, и Агата прячет глаза. Не хочет видеть чужие, боится родительского гнева. Раньше она никогда не позволяла себе подобных высказываний, просто не смела, ведь отец всегда направлял её на нужный путь, потакал всем капризам: покупал лошадей, оплачивал обучение в самом престижном доме столицы, а мать несмотря на строгость, могла обронить доброе слово при достойных достижениях и держала большой дом в безупречном порядке, умудряясь и отца сопровождать и слугами распоряжаться. А Агата не разочаровывала, послушно выполняла, прилежно училась и делала всё и больше необходимого, чтобы не очернить родителей. Но сейчас не сумела смолчать. Весь этот разговор казалось ей нереальным, ошибочным, точно не про неё. Как она, дочь Салазара Заяра может выйти замуж за позорного зверя? Никто не поверит, её изгонят, засмеют, сожгут! Нет! Этого не должно случится! Отец ошибается, он просто перепутал, хочет припугнуть, чтобы вела себя послушнее. Да! Именно так! Он ведь уже договорился с Майерами. Верно. Агата дёрганно улыбается, поглаживая левую ладонь. Всё будет хорошо. Она обещана Стефану и пойдёт под венец как только закончит обучение. Да. Она кивает сама себе, но отчего-то руки её дрожат. — А ну закрыла рот! — велит матушка. — Не смей так разговаривать с отцом! Ты посмотри, совсем распустилась! А я говорила: рано ей ещё книги с библиотеки таскать, вычитала на свою голову, теперь язык свой дрянной распускает! Салазар морщится, не отрываясь от ягнёнка. Мягкое мясо сочится по острым ножом, обнажая красную сердцевину. Ничего женщины не понимают, как не объясняй, всё без толку. — Я даю тебе возможность превзойти свои глупые мечты и сделать стоящее дело для этой семьи, а ты, глупая девчонка, даже не соизволила дослушать. Обида обжигает стягивает горло. Агата хочет возразить, но взгляд матушки обжигает лицо, и она затихает, больно сжимая пальцы под столом. — Единственное что от тебя требуется — это ребёнок, остальное вторично. — Отец допивает вино, пренебрежительно машет рукой. — Как разродишься, можешь избавится от мужа. Так будет лучше. Сердце обрывается, и Агата чувствует как крупная дрожь сотрясает тело. Ребёнок? От зверя? Она? Мысли разбиваются о клокочущее отчаяние. Что происходит? А Стефан? Агата ничего не понимает, ничего не хочет слышать, видеть, знать! Горячая влага слипает ресницы, язык прилипает к нёбу. Нужно уйти! Но Агата не двигается, будто привязанная к жесткому стулу словно пленница. Но почему? В чём она провинилась? В чём согрешила? Кого прокляла, что родители отдают её на смерть? Сердце стучит в ушах, и Агата не выдерживает, вскакивает с места, слышит собственный хриплый голос: — Но почему? Вы ведь уже договорились с саром Майером... Мы помолвлены. Вы же хотели выдать меня за Стефана! Я думала... — Быстро села на место! Позоришь меня перед отцом! — Агата дрожит, но не отводит взгляда. Больше она не сможет быть такой смелой, поэтому должна держаться сейчас, а то упадёт. Отец промакивает губы белоснежной салфеткой, позволяет слугам забрать тарелки. — Ты слишком много думаешь. — Поднимает глаза на дочь. — Планы изменились, помолвка отменяется. Агата теряет равновесие и неуклюже падает на жёсткий стул, чувствуя как тонкое колье стягивает шею. — Раз ты так хочешь знать, я расскажу тебе. Считай это моим предсвадебным подарком. —Отец откидывается на спинку, складывает руки на коленях. — Знаешь почему великие господа так много говорят о древних? — Сдержанная улыбка. — Потому что боятся. Как бы они не противились, не ненавидели, не запрещали, перед истинной силой никто не может устоять, даже совет. Потому они заметают следы, дабы никто не отыскал правды. Великие времена прошли и мы слабеем, не ведая собственной истории. — Отец выдыхает, глядя на сияющую люстру над столом. — Я не намерен это терпеть. Уж не знаю, откуда Астория вырыла Первородного, но только благодаря ему её никчёмный род держится на плаву. — Свет поговаривает о родовой роще... — осторожно тянет матушка. Отец смеётся, и Агата слышит его смех в собственной горле. — И какой умник это выдумал? Родовая роща, конечно... — Он поворачивается к матушке. — Де-Лар даже два века не существуют, о какой роще может идти речь? Астория получила титул только из-за заслуг мужа, который сдох, а тот благодаря счастливой случайности и немощности покойного царя. То же мне благородные бессмертные, это же надо было придумать. — Откуда тогда взялся Первородный? — спрашивает матушка с живым интересом. Салазар задумчиво смотрит на стол, даже не замечая бледную дочь. — Это мы вряд ли когда либо узнаем. Если бы Астория выкрала его из чужого дома, была бы война, но за столько лет никто не поднял перчатки, значит не осталось кому воевать. — Он встаёт из-за стола. — Это уже не имеет значения. Вдове повезло найти солнце, а нам — возможность создать своё. — Салазар улыбается жене. — Никогда не думал, что буду рад дочери. Спасибо дорогая. — Целует в щёку и уходит, оставляя женщин одних. Агата переводит взгляд на мать, видит сверкающие глаза и чувствует как выдыхается сердце. Всё было решено сейчас за этим столом, а скорее всего неделю назад в кабинете отца за закрытыми двойными дверьми, пока они со Стефаном обсуждали предстоящие каникулы и смеялись, вспоминая прошлые. Но всё рухнуло: планы, мечты, жизнь. Тихий семейный вечер превратился в кошмар, сожравший несчастную принцессу, и самое удивительно: Агата почти не помнит что было после, только отрывки — вспышки страха в темноте: проворные руки затягивающие корсет, жёсткие шпильки в волосах, кисточка на губах, скрип карет, сухая рука отца, хлопки толпы и в конце бледное золото звериных глаз на холодном лице. В них не было жестокости, жадности, похоти, только воля и тишина, разрывающая на куски. Зверь оказался хитрее бессмертных, облачился в длинные одежды, заплёл волосы на затылке, скрывая дикость за строгостью церемониальных обычаев. И что же делать бедной принцессе? Что она ещё может сделать? Последние гости расходятся глубокой ночью, и чужой дом затихает. Последние наставления мать отдаёт ей прямо у двери, пока Агата сжимает ледяные пальцы на животе. Плечи дрожат, ноги ломит от узости туфель, рёбра трещат от тугости расшитого корсета, но она знает, нужно идти и чем быстрее это случится, тем лучше. Служанки омывают уставшее тело, распускают туго сплетённые косы, сдабривают маслами бледную кожу будто утку на праздничный стол. После горячей воды, холод поместья становится пронизывающим. Агата закрывает обнажённые плечи мягкой шалью, дрожащая идёт к главной лестнице. Вокруг темнота и только огонёк фонаря в руках Герды указывает путь, но этого недостаточно. Сердце выпрыгивает из груди, Агата оседает на ступени. — Госпожа... — Я не могу, — шепчет еле слышно. Эхо разбегается по углам, едкий ком встаёт в горле. — Я... правда не могу. Герда присаживается рядом, осторожно гладит по худой спине. — Нужно, моя госпожа. Как закончите, я сразу встречу вас, как раз подготовлю тёплую постель. Это не долго. — Знаю. Я всё знаю, — отчаянно всхлипывает Агата, зарываясь пальцами в волосы. — Мне... мне страшно, Герда. Служанка вздыхает, сжимает губы, глядя по сторонам. Она нечем не может помочь, только сидеть рядом и убеждать. Как бы она не хотела найти решение, его не было. Наказ старшей госпожи был неоспоримым, и Герда не имеет права ослушаться. — Госпожа вы... — Чужие шаги разрывают хрупкую тишину. Агата подскакивает на ноги, Герда ведёт фонарём в темноте, пока не высвечивает строгий силуэт слуги. — Сара. — Поклон. — Господин велел сопроводить вас. Агата открывает рот, растеряно глядит на незнакомого мужчину. — Я должна пойти с госпожой! — заявляет Герда. — Прошу прощения, но господин был ясен. Герда хочет возразить, но тонкая ладонь трогает плечо. — Не переживай, я пойду. — говорит госпожа неожиданно твёрдым голосом. — Ты приберись пока. — Вы уверены? Агата выдавливает слабую улыбку и кивает. Пора покончить с этим ужасом, и если ей суждено встретится со зверем, она сделает это на своих условиях. — Следуйте за мной. Тёплый огонёк остаётся за спиной, молчаливый слуга ведёт принцессу по бесконечным коридором старинного особняка, разгоняя густую тьму блёклым светом собственной ладони, будто волшебник из детской сказки. Перед глазами мелькают портреты незнакомых бессмертных, под ногами скрипят сухие половицы, пахнет лесом и кровью. Агата теряет счёт времени и находится, заслышав пустой голос слуги: — Здесь я вынужден вас оставить. — Как долго вы служите этому дому? — спрашивает Агата лишь бы не молчать. Огонёк гаснет в ладони. — Я служу господину уже десять лет, — кратко отвечает темнота и исчезает за спиной. Агата оглядывается по сторонам, сглатывает сжимая холодную ручку, распахивает дверь. Тёплый аромат ягод обдаёт лицо, приглушённый свет очерчивает строгий кабинет, Агата чувствует как вскипает кровь, обжигая лицо. — Что вы здесь делаете? — Девичий голос ломается в мягкой тишине. Винсент откладывает бумаги, глядит на замершую перед столом жену, скользит взглядом по платью из тонкого льна, по тёмным локонам на плечах, чует страх под богатыми маслами. — Читаю. Агата вскидывает горящие глаза. — Вы не должны быть здесь! — резко заявляет она. — Разве? — Он улыбается. — И где по-вашему я должен быть? — В... — Агата медлит, щёки пылают. — В спальне! Винсент поднимает бровь, тянется к наполненной чашке на краю стола. — Если вас беспокоит шум, можете выбрать любую из дальних комнат особняка, я не буду возражать, хотя обычно веду себя тихо. — Отпивает, возвращается к документам. — Но учтите: на третьем этаже прохладно. Агата вскипает, комкает тонкую ткань в пальцах, не знает как выплеснуть жалящий огонь в груди. Он издевается над ней? Смотрит высокомерным взглядом, будто не понимает о чём она говорит! Хочет унизить её, думает имеет права? — Наслаждаетесь? — спрашивает она угрожающе тихо. — Нравится смотреть, как я унижаюсь перед вами? Небось никогда не думали что вам в руки попадёт такая благородная дева, так сейчас отыгрываетесь, да? Винсент откладывает бумаги, смотрит в тёмные, горящие глаза и говорит без тени лукавства: — Сара, вы единственная кто играет здесь. Меня не интересует ваше благородство, как и ваша невинность, поэтому можете спокойно идти спать. Думаю вы достаточно сделали на сегодня. Агата замирает с открытым ртом, растеряв все слова. Ах, вот оно как! Не интересует его! Она подготовилась, пришла, распинается тут перед ним, а этот истукан ещё и носом воротит! Невоспитанный кобель! Он должен на коленях просить её позволения, вслушиваться в каждое брошенное слово, не отрывать взгляда, а он смеет отказывать ей?! Да этот дикарь должен руки ей целовать! Агата сжимает кулаки. Нет, она это так не оставит! Она скидывает шаль с плеч, подходит к внушительному столу, упирается ладонями. — Вы мой муж. — Её глаза лихорадочно блестят в полутьме. — И вы обязаны выполнять свой долг! Винсент улыбается, остаётся сидеть. — Чей долг? Вашей семьи или моей? Агата вскидывает ладонь. — Да как вы смеете! Крепкие пальцы больно перехватывают у запястья, принцесса вскрикивает, пригвождённая к бумагам на столе. — Вы моя жена, и будьте добры, ведите себя подобающе. — холодно говорит зверь. — Отпустите меня! — кричит Агата, пытаясь выдернуть руку. — К сожалению, вам не посчастливилось встретиться со мной, сара Заяр, но клятву уже не обратить. Ищите свою любовь за пределами этого поместья, я не буду возражать, пока она не нарушает устойчивости семьи. Агата щурится, а потом взрывается безудержным смехом. Какой вздор! Она не может в это поверить! И за это она клялась? — Вы действительно дикарь, — Она выдёргивает ладонь из под ослабевшей хватки. — Раз считаете, что в норме вещей, отдавать свою жену в общее пользование как разгульную девку. — Это уже вам решать, — сухо отмечает Винсент, выходя к стеллажу. — Вы отвратителен! Зверь молчит, проводит пальцем по кожаным переплётам, выхватывает толстый том. Агата дрожит. Какое безумия! Какой ужас! И этого она боялась? Аж тошно становится. Подумать только, какой абсурд! — Мне нужен ребёнок! — заявляет резко за спиной. — Этого дать вам я не могу, — спокойно отвечает Винсент, перебирая страницы. Она усмехается, довольная идёт к двери. — Что же, тогда я так и скажу: мой муж слаб и немощен, и семя его не способно породить ребёнка, какая жалость... «Глупая девочка». — И отправитесь прямиком на Тихие острова или в дом к знатному вдовцу, тут уж всё будет зависеть от добродушия вашего батюшки. — Агата замирает с вытянутой рукой, сердце вновь заходится в горле, и она сглатывает. — Поверьте, жизнь женщины при нелюбимом муже не так плоха как выживание на улице. Подумайте об этом на досуге. — Винсент оборачивается. — У нас с вами достаточно времени. Дверь со скрипом закрывается, и, Агата еле двигая ногами, падает на тёплую постель, разрываясь горьким плачем. Герда хлопочет вокруг, предлагая горячее молоко и мягкое слово, сама не зная, что предстоит несчастной госпоже, а отмахивается и по итогу засыпает тяжёлым, липким сном. «Как же давно это было, даже смешно, — думает Агата, оглаживая живот. — Ничего, скоро всё закончится. Осталось немного». Хищная улыбка расплывается на тонких губах. Если муж не хочет давать ей ребёнка, она создаст его сама.
