Отблеск Солнечного принца

      Мир кажется Эмилю предельно острым и отвратительно больным, когда он разлепляет глаза. Бледное солнце горит ослепительным огнём сквозь маленькое круглое окно, отпечатывается под веками жжёным красным, Эмиль стонет, закрывает лицо грязными руками. Где он? Почему так трещит голова? Почему... Лёгкое касание разрывает тягучее похмелье, Эмиль шарахается, пытается вскочить, но тяжёлое тело неподвластно разуму, разваливается словно проржавевший механизм, и Эмилю остаётся лишь шипеть и чертыхаться, в тщетных попытках собрать себя по кускам. Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо! Голова взрывается при любой попытке осмыслить происходящее, под руки лезут пустые бутылки дорогого заморского вина, в нос — затхлая пыль забытого чердака. Эмиль морщится. Он дома, и от этого хочется проблеваться. Дыхание отдаётся кислым смрадом, просится наружу, пальцы расстёгивает верхние пуговицы, крепко сжимают горло. Хах, это он может, заблевать здесь всё к бездне и захлебнуться в собственной желчи напоследок.       «Как свинья».       Великий солист Королевского театра, юное дарование музыкальной академии, сиятельный Солнечный принц валяется за старыми сундуками в испорченной одежде, весь потный и смердящий. Ядовитая усмешка искажает лицо. Зрители бы разочаровались... А Винсент... остался бы смотреть? Рука взлетает ко лбу.       — Зараза... Что ж так больно-то?       Лёгкое шипение и уже знакомое касание. Эмиль резко оборачивается, облегчённо выдыхает. Жужу метёт пыль пушистым хвостом, недовольно щурит зелёные глаза. Жар в груди немного отпускает.       — Так это ты.       Кошка поддаётся вперёд, вытягивает тонкую шею, демонстративно проходит мимо. Эмиль не обижается, он бы тоже держался подальше, если бы мог. В уме всплывают сказки про древних владык, что умели превращаться в зверей. Когда мама рассказывала, он всегда просил быть цаплей и она смеялась, удивлённая его выбором. Эмиль усмехается, действительно глупое желание. Картина сменяется: чёрная тень на двери, тонкие пальцы в каштановых волосах, дрожащие бёдра и короткие, болезненные стоны. Эмиль отворачивается, но застывший свет чужих глаз не отпускает, следует по пятам, накладывается на стены, ноги, потолок словно навязчивое ведение. Эмиль сжимает челюсти, трясёт головой, решительно поднимается, опираясь ладонью о стену. Ему плевать! Он не виноват! Если бы Кристиан не хотел, не подставлял бы задницу. В конце концов его никто не заставлял. Мир качается, но Эмиль упорно идёт вперёд, хватается за ручку маленького окна.       — Ещё и в любви признался! Смешно.       Но смех от чего-то не идёт, и Эмиль дёргает створку на себя. Буйный ветер врывается в комнату, обжигает лицо тысячью мелких игл, выдувая липкий комок из груди. Взгляд невольно падает на фамильную рощу за витиеватым забором, на вечно зелёные вековые деревья, на строгий подстриженный газон подле крючковатых корней — мёртвое капище ушедших богов, а точнее груда закопанных предков, усилиями отца превращённая в главный экспонат их дома. Эмиль фыркает. И в это убожество веруют прославленные мастера и благородные сары? Удобряют землю, приносят подношения, с особым трепетом закапывают каждое ядро, восторгаясь возможностью хоть немного приблизиться к эфемерной мечте о возрождении Золотых земель, будто это не смерть, а милость. Ещё и бахвалятся на званых вечерах, соревнуясь у кого пышнее сад. Лицемеры. Люди по крайней мере оплакивают ушедших, а здесь... даже детей не жалеют.       Эмиль никогда этого не понимал, даже когда мать заставляла вставать на колени перед погребальным деревом. Он не знал этих бессмертных, не видел портретов, только имена, сказанные мимоходом. Кто знает, может они и вовсе... не принадлежали семье. Эмиль не был уверен наверняка, но зная отца, не мог исключать подобной вероятности. Знатные бессмертные шли на многое, лишь бы завладеть первозданной силой, и чем больше проходило времени, тем изощрённее становились методы, однако как бы они не старались, деревья оставались бесплодны, что подтверждало сказание странствующих мудрецов о грядущем затмении. Эмиль задирает голову, смотрит на серое небо. Он с недоверием относился к рассказам о великой силе, о былом могуществе предков, и всё же не мог не заметить страха накрывшего всех. Знать шепчется за закрытыми дверьми, Мастера голосят, совет вяжет узлы, а царь словно глухой, вальяжно восседает на золотом троне. А ещё... Винсент. Странно. Явился первородный, которого все так ждали и... ничего не изменилось! Эмиль усмехается, опускает взгляд. Может потому что всё это чушь собачья? Если Винсент такой могущественный как воспевают мастера, зачем ему вообще слушать совет? Возрождать неизвестно что, служить чужим идеалам? Богу не нужно ничего доказывать, он и так есть, отчуждённый и недосягаемый исполин под стеклянным куполом театра. Эмиль вспоминает холодные золотые глаза взирающие из полутьмы ложи, бордовые хризантемы в хрустящей бумаге и слова написанные мелким, сухим почерком:       «Вижу, добрались вы в целости и сохранности».       Волнующая дрожь стекает по спине, собирается в паху. Может... они ожидали другого? Возрадуйтесь! Свершилось долгожданное чудо, и явилось божество, да вот только золотые глаза его горят тёмным хищным огнём, а тело носит траурную ночь. Бог пришёл, а мир будто не заметил.       — А если не бог он вам, так нечего трепать мозги, — заключает Эмиль и закрывает окно.       Уже полдень, думает он пространно. Небось Орзо пышет желчью ещё со вчерашнего вечера. Мстительное довольство растекается в груди, и идея не явятся сегодня вовсе, кажется Эмилю особенно притягательной, и всё же придётся. Он вздыхает и принимается собирать звонкие бутылки. Прислуга сюда не суётся, а значит никто не узнает о вчерашней попойке. Три бутылки — невеликая потеря для векового фамильного погреба, не так ли? Жужу бдительным сторожем наблюдает со стороны, изредка помахивая хвостом по пыльному ящику. Эмиль выпрямляется, оглядывая чердак. Да, жалкое место. Он помнит как в детстве прятался здесь от нянек, как тренировался по ночам, отхватывая позже от отца. Однажды он даже на крышу забрался, чтобы понаблюдать за яркими огнями столицы, правда так увлёкся, что глаз не сомкнул до самого утра. Улыбка сама растягивает губы. Мать потом целую неделю ему сопли вытирала. Мягкое тепло мажет по голени, и Эмиль осторожно присаживается.       — Спасибо что пришла. — Жужу вытягивает лапы, щурит зелёные глаза. — Принесу тебе чего нибудь.       Она мурлычет, Эмиль встаёт и уходит. Мрачнеющее небо кидает тень на кошку, что следует за порог.

***

      Сквозной ветер захлопывает тяжёлую дверь, вталкивая Эмиля в отполированный хол придворного театра.       — Чуть пальцы не прищемил! — шипит тот за плечо, снимая меховую шапку.       С такой погодой и ядро потухнет, ещё и извозчики гоняют как ошалелые, будто весь мир им нипочём! Слепые уроды! Хоть в центре бы сбавили, так нет, несутся наперерез, не жалея коней! Эмиль чертыхается, и выпрямив спину, направляется в гардероб.       «Везде одни идиоты!» — Снимает перчатки, разматывает шарф. За спиной восхищённо ахают:       — Это же Эмиль Арно!       — Где? Ах, верно! Солнечный Арно!       «И лицедеи».       — Добрый день.       Тучная женщина поднимает выцветшие глаза, Эмиль складывает вещи на прилавок.       — Не убирайте далеко, — бросает он в пустое лицо, и уходит, проигнорировав неловкие попытки барышень привлечь его внимание.       Хватило ему вчерашней публики, чем быстрее он закончит, тем скорее освободится. Просторный холл сменяется светлыми выставочными залами и широкими коридорами, а мысли неумолимо возвращаются к прежнему. Не было в гардеробе знакомой рыжей шубы — Кристиан не пришёл, и это поднимает что-то горькое из недр циничного сердца. Почему он не явился? Неужели испугался? Эмиль усмехается. Или стыдится в глаза смотреть? Думает что теперь опорочен? Как девица на выданье! Смешно. И всё же... Кристиан никогда не пропускал репетиций, приходил даже в сильную болезнь. Стал бы он из-за такой ерунды подставляться Орзо? Голова мигом остывает, мысли заглушает кровь.       — Может что случилось?       И тут же вспыхивает гнев. Эмиль ускоряет шаг. Какого хрена его волнует Кристиан? Какая разница пришёл этот остолоп или нет? Будто своих дел не хватает, ещё и за этого волноваться? Нет его, вот и хорошо! Не будет маячить перед глазами своей жалкой физиономией. Эмиль проходит очередную восторженную толпу, мажет взглядом по собственному отражению в позолоченном зеркале. Нечего было вмешиваться вчера! Предлагать помощь, будто имел на это право! Смотреть сияющими глазами и улыбаться этой нерешительной, глупой улыбкой будто всё вокруг — детская игра, понарошку, не всерьёз. Кристиану пора повзрослеть, понять что мир не состоит из солнца и облаков, что он грязный, сквозняк забирается под рукава, жестокий, бинты передавливают пальцы, и несправедливый, тело наливается тяжестью, когда Эмиль минует главный зал, и смазанные образы виднеются в тени мраморных колонн, такой же несправедливый как и он сам. Вина прячется в шорохах разодетой толпы, что скоро сменяется строчкой швейных машин, гулкими разговорами женщин, привычной суетой закулисной мастерской. Эмиль едва успевает скользнуть в сторону, когда тележка доверху наполненная ящиками грохочет рядом.       — Чего ворон считаешь? — грубо бросает ему женщина. — А ну брысь с дороги!       Эмиль одаривает её острым взглядом, одёргивает чистый рукав и идёт дальше, предусмотрительно глядя по сторонам. Попасть под колёса нешибко хотелось, впрочем как и под руку здешней управляющей, именно поэтому Эмиль решил не дожидаться звонка и явиться сам. Казалось бы, сидят белочки в своей мастерской за работой, костюмы шьют, нитки перебирают, ничего особенного, да вот в любой момент с ног собьют, даже оглянутся не успеешь, как иглой проткнут, и Эмиль готов поклясться — это не случайность. Страшно представить что здесь было вчера, в последний день сезона. В закрытом, тёмном царстве за сценой мастерицы ткут волшебство, и даже Орзо не ступает за порог без веской нужды. Может и ему не стоило? Сара Мария цепляет суровым взглядом, и Эмиль выходит на свет.       — Пришёл всё-таки, смелости набрался? — Сухие пальцы вытряхивают на стол потрёпанный костюм. — Вот, посмотри что мне девчонка твоя принесла!       Эмиль сжимает губу, оставаясь в двух шагах от стола. Всё таки наследил. Яркий свет высвечивает рыжие масляные капли на трико, позорные подтёки болотной рвоты на жабо и въедливый взгляд напротив.       — Думаешь я прачка? Может обслуга, чтобы твоё дерьмо вычищать? Или что, деньги у отца есть, так чужая работа и гроша не стоит?       Эмиль отворачивает лицо, ему нечего сказать.       — А ну смотри сюда! — Женщина бьёт ладонью по столу. — Ладно ты, так и дружок твой прискакал вчера весь трясущийся как лист, оставил и сбежал!       Кристиан. Эмиль невольно оборачивается, и глаза находят те же рыжие пятна на белоснежном трико, следы собственных пальцев и застывшую бурую кровь. Отвратительно.       — Он что-то сказал?              — Сказал? Он даже в глаза боялся мне смотреть, ни то что слово бросить. — Сара Мария вздыхает, устало садится на скрипучий стул. За спиной гремит очередная тележка. — Не знаю я, что у вас происходит, но терпеть подобное пренебрежение я не намерена. Мне слишком мало платят, чтобы я ещё и сопли ваши утирала.       Эмиль усмехается. Лучше и не скажешь. Худой палец тычет в сваленные костюмы.       — Ещё раз принесёшь мне подобное, будешь шить сам. Я своим девочкам не позволю марать руки. — Она поднимает глаза, и Эмиль видит в них себя. — Уяснил, Арно?       — Не забуду.       — Замечательно. — Взмах руки, и дорогие тряпки оказываются в плетёной корзине у подножья стола. — Зайди к Орзо. Он все уши прожужжал, сил уже нет.       Эмиль кивает и уходит под рокот первого звонка. Запах старой древесины, сменяется надушенной прохладой фойе. Скоро начнётся очередное представление и публика ждёт его с предвкушением. Ничего не изменилось: те же светские разговоры, фальшивый женский смех, звон бокалов, отзвук каблуков. Над головой громадная люстра, под ногами гладкий мрамор, в воздухе мягкая скрипка, но внутри лишь глухое раздражение. Мир продолжает жить, словно ничего не произошло, а Эмиль чертыхается и идёт к запасной лестнице.       — Ох, какая досада, моя дорогая!       — И не говорите! Словно солнце потухло! Матушка меня никак е отпускает. — Краем глаза замечает двух дам у золотых лошадей. Старшая хватается за сердце.       — Какая несправедливость! — Тут же берёт чужую ладонь. — И всё же, может настоишь? Уговоришь матушку? Всё же бал в доме Заяров — дело исключительное, так ещё и в честь именин первородного! Такое событие бывает раз в жизни!       Эмиль замедляет шаг. Именины... Винсента? Разве у бога бывают именины? Останавливается. Какая дурость! Конечно бывают! Не солнечным светом же он питается? А значит такой же живой как и все. И всё же... Странное желание вспыхивает в груди, заставляет обернуться к беседующим дамам.       — Я бы хотела, но... что я скажу?       Старшая подходит, лёгким движением поправляет выпавший локон юной барышни.       — Моя дорогая, не переживай, мы обязательно что-то придумаем. Грядущий бал будет прекрасной возможностью привлечь нужное внимание. — Пылкий румянец расцветает на бледных щеках. — А если повезёт, и милость божества.       — Но тётушка... Он ведь женат, — возражает тихий голосок.       Дама хитро улыбается.       — Ох, моя дорогая, это совсем не проблема, — заверяет та племянницу. — Земля дала тебе такое прекрасное тело, а солнце — светлое лицо. Ни один бессмертный не устоит, нужно лишь поймать момент.       Эмиль не сдерживает смеха, в последний момент прикрывает рот ладонью, однако замолкать не собирается. Какая умора! Неужели они действительно думают, что Винсент заметит эту бледную поганку? Примет в постель? Да она и гроша не стоит, не то что золота.       — Посмешище, — фыркает Эмиль, обдав женщин придирчивым взглядом. — И откуда вас только берут?       — Что вы сказали? — Старшая дама складывает пышный веер, решительно ступает к нему. — Немедленно повторите ваши слова!       Эмиль ухмыляется, отводит голову к плечу, вальяжно подходит и шипит в напудренное лицо:       — Вы смешны, а ваша девка дурна. Если хотите привлечь бога, вам нужно что-то получше, — оголяет белые зубы. — желательно поострее и помясистее, а то жрать будет нечего.       Гремит второй звонок, дама пыхтит не в силах подобрать слов, девица тут же скрывается в толпе за её плечом, а Эмиль довольный направляется на эшафот. Незачем растягивать неизбежное. Ступени пролетают пролетают незаметно, и вскоре кабинет Орзо встречает Эмиля вопиющей роскошью старинного интерьера: на полу растекается узорчатый ковёр из плотного ворса, над полированным столом возвышается портрет царя, Кайрина Астора в золочённой раме, рядом поскромнее глядит Валентин Нолан — директор сего великого заведения из-за которого вот уже третий год никто не может открыть малую сцену. Как-то золота всегда не хватает, и что интересно: чем больше его выделяют, тем меньше Эмиль его видит. Вон, хоть двери бы починили, зайти невозможно. Взгляд плавно опускается на дёрганого Орзо в большом кожаном кресле — маленький бессмертный на фоне большого портрета кажется забавным несоответствием.       «Этот точно знает, куда уходят деньги».       И всё это вокруг от резных дверей до заморских цветов в глиняных горшках — плата за его упорные усилия. Эмиль прячет улыбку, закрывает дверь. Теперь понятно почему постановки так обеднели, если занят по ночам, на утро сил уже не остаётся. Эмиль знал как работает власть, и не был против кумовства. В конце концов, если место долго остаётся пустым на него будут претендовать чужие, а это всегда заканчивается одинаково. Чего стоит разгром отца три года назад? И всё же... этот свин слишком многое мнит о себе, если считает что может требовать Эмиля к себе как какую-то девку на улице. Если уж на то пошло, Эмиль — главный артист этого театра, ради которого и собирается толпа. Сколько же он должен зарабатывать? Где же он должен жить с такими заслугами? Ледяной гнев закипает в груди, но при этом собирается он на сцену в конуре, терпит выходки Айры, так ещё и на ковёр вызвали как провинившегося пса! Эмиль открывает рот, но Орзо предупреждает:       — Соизволили явиться? Репетиция закончилась час назад. — Многочисленные бумаги шуршат на столе. Эмиль поднимает бровь. Слишком спокойно — это подозрительно. — Ещё и без стука, — Орзо поднимает голову, сверлит строгим взглядом. — Отцу следует заняться вашим воспитанием, а то совсем зарвались. Артист, вы посмотрите на него. — Машет рукой. — Выметайтесь и дверь за собой закройте.       — Мне передали, вы хотели меня видеть.       Орзо поворачивается, поправляет очки.       — Вас? — Взгляд становится острым, даже... довольным? — Зачем мне танцор кордебалета? Можете быть свободны.       Что? Эмиль усмехается, смотрит на бумаги, на Орзо, слышит третий звонок вдалеке, подходит ближе.       — Что за чушь пришла вам на ум? — спрашивает с кривой улыбкой, кожа отчего-то зудит. — Неужто с вином перебрали?       Орзо вскакивает с места, брызжет слюной на гладкий стол:       — Да вы наглец, Арно! Смеете говорить со мной в таком тоне! Вы уже похоронили своё имя, так будьте любезны не пятнать моё! Выметайтесь!       — О чём вы говорите? — шипит Эмиль. Сердце заходится рваным ритмом. Смех — О чём, мать вашу, вы говорите?       — Вас сместили, чего здесь непонятного? — кидает Орзо, вскидывая руками. — Как шею тянуть так вы горазды, а элементарных вещей не понимаете. — Эмиль застывает, Орзо выдыхает и садится, поправляет очки. — А я говорил вам, Арно: вы слишком самонадеянны при таких скромных способностях. Вам нужно быть тише, прислушиваться к старшим, а вы как горный козёл скачете по скалам, даже не оглядываясь. Вот вы и доскакали до кордебалета.       Кордебалет? Он в кордебалете? Опять? За что? Из-за вчерашнего? Но ведь...       — Канцелярия уже в курсе, поэтому за бумаги можешь не волноваться, — заявляет сухо, перекладывая несколько распечатанных писем во внутренний ящик.       Всё уже готово. Вот так просто... всего за одну ночь. Эмиль чувствует как застывает грудь, как смех раздирает горло, как смотрит Орзо поверх маленьких стёкол очков, и не сдерживается, запрокидывает голову. Его сместили! Его, величайшего артиста придворного театра просто скинули со счетов, и всё из-за того что он оступился? Один раз. Эмиль вспыхивает. Он оступился один раз из десятка, из ста, из тысячи. И за это заслужил изгнание?       — Вы не смеете, — шипит он, нависая над чужим столом. — Не смеете меня изгнать! — Орзо бьёт кулаком по столу, мажет по Эмилю предупреждающим взглядом.       — Смотрите не наговорите себе лишнего, Арно!       Заряженная дрожь проходит по телу, и Эмиль вихрем сметает пустые бумаги, выплёвывает горящее пламя:       — Если бы не я, никто не приходил бы на ваши жалкие постановки, ни одной хвалебной статьи не вышло бы в журналах, ни одной награды не получил бы театр! — Эмиль горит. — Ни вы, ни Нолан ничего не знаете о балете, ничего не смыслите в искусстве, можете только золото грести и орать как взбалмошный петух. — Кривая ухмылка разрезает кожу, Эмиль нагибается. — Может потому вас и выгнали? Каиру просто надоело терпеть ваше невежество и раздутое, голое самомнение.       Маленькие глаза расширяются, Орзо наливается красным, раздувается как бык.       — Да вы совсем из ума выжили! Зарвавшийся сопляк! Как смеешь ты свой рот на старших открывать? Опозорил священное имя театра, ещё и ко мне приполз не с мольбами, а с оскорблениями! — Тонкие губы трясутся от негодования, руки взмывают в воздух. — Одно моё слово и вылетишь отсюда!       — Вы не посмеете меня уволить, — Эмиль ухмыляется, зло щурит глаза. — Директор не позволит.       Орзо поправляет тонкие очки, чуть не сломав оправу, шарит в ящике, бросает в юношу открытым письмом.       — Держите и выметайтесь!       Эмиль с усмешкой выуживает сложенный листок и чувствует как дрожат пальцы на тонкой бумаге.       «Добрый день!       Касательно вчерашнего инцидента, замените принца. Критики в бешенстве. Это унизительный провал всего сезона, а потому настоятельно прошу вас рассмотреть кандидатуру Эйвана Тирра.       И не забудьте отчёт. Жду вас вечером.»       Эйван? Эмиль давится, комкая бумагу. Так вот оно что, ну конечно! Айра не могла пройти мимо такого шанса и не всунуть своего урода в картину. Хах, даже как-то... предсказуемо. Злость что бушевала в крови, вдруг стихает. Эмиль ловит пустой взгляд нарисованного портрета. Удобно иметь прямые связи с театральным директором. Интересно, за сколько ночей продалось его место? Две? Три? Сколько вообще стоит место Солнечного принца? Эмиль точно помнит за сколько его покупал и уходить с пустыми руками из этого гнезда не намерен.       — Где мой оклад?       Орзо фыркает:       — Спросите у своего отца! Я-то здесь при чём?       Эмиль задерживается взглядом на перевёрнутой верх-ногами картине, разворачивается:       — В том-то и дело, что вы здесь никаким боком, — И уходит громко хлопнув дверью.       Орзо сдавленно выдыхает, промакивает взмокший лоб вышитым платком, снимает очки, глядя как расплываются белые листы на ковре.       — Вот молодёжь пошла! Никакого уважения! — Рука замирает у открытого ящика, из полутьмы искрится голубая печать. Орзо резко закрывает замок. — Пусть сам ищет этого сопляка, его теперь всё равно никто не подберёт. — И гордый выходит из-за стола. Что бы не заявляли: престижней Королевского театра только Багровый, который к великому счастью уже не восстановить, поэтому беспокоится не о чем!

***

      Промозглый ветер вновь задувает под воротник, пока Эмиль стоит у входных колонн, рассматривая полупустую площадь. При свете дня она не кажется такой торжественной, а под пасмурным небом и вовсе унылой. Забавно, раньше он так восхищался ею, боялся переходить, дабы не накликать беду, а сейчас... не чувствует ничего. Серая брусчатка, пустые экипажи и глухие фасады доходных домов, ничего выдающегося, ничего... стоящего. А ведь он так мечтал сюда попасть, танцевать под изумрудным светом стеклянного купола на глазах у восторженной толпы... доказать что сам стоит больше липких взглядов отцовских друзей и утомительных ночей в их покоях. Эмиль прячет злую усмешку в складках шарфа. Ну что? Как успехи? Доказал? Заледеневшие пальцы разжимаются, выпуская смятую брошюру. Ветер подбрасывает ту в небо и мигом окунает в дорожную грязь. Не существует больше Солнечного принца, только жемчужный мальчик Эмиль, сын казначея Сесиля Арно и бывшей актрисы Мари Морель, сбежавшей на юг за богатой жизнью. Впрочем так ведь всё и было, разве нет? Никаких прав, никакого смысла, даже жалование и то принадлежало отцу, а Эмилю доставалось чисто формально. Глухой гнев сжимает грудь, но тут же отпускает.       Эмиль улыбается, лениво спускаясь по мраморным ступеням. Даже на комнату не хватит. Впрочем чего мутить воду? Давно ведь заметил... Наивный сначала сетовал на собственный недостаток работы, потом на проделки Айры, а, когда глянул глубже, причина оказалось куда прозаичнее. Все расчёты проходили через главного казначея, а значит единственный кто имел доступ к золоту — отец. Тогда Эмиль призадумался и пришёл к мысли, что не против. В конце-концов живёт он в доме отца и питается за его счёт, а значит пока не сможет позволить себе жильё, будет платить жалованием. Не то чтобы его кто-то спрашивал, и всё же тогда это казалось справедливым. Сейчас Эмиль намерен забрать своё. Весь сезон "Принца" он провёл в общежитии, изредка у Кристиана, и если бы не встреча с Винсентом, там бы и остался.       Точно. Пальцы нащупывают зубчатый ключ в кармане. Хризантемы видимо так и останутся лежать на трюмо, пока их не сметут в мешок, вслед с бинтами, расчёской и прочим мусором бывшего великого солиста. Неприятное чувство тянет в груди, Эмиль оборачивается, смотрит на каменный монолит. Нужно было отменить заказ, забрать цветы и... записку тоже. Отворачивается. Интересно благородный господин часто пишет подобные послания? Судя по пространности формулировок не впервой. Никто не догадается об истинном значении слов, кроме бога и принца. И от этого простого факта Эмиль чувствует небывалое злорадство. Никто из них не достоин! Никто из них не танцевал перед богом! Не целовал его, не сгорал. Эмиль хмыкает, задирает подбородок, уверенным шагом пересекает злосчастную площадь. И не доведётся! Пусть танцуют здесь пока не помрут! Всё равно не достигнут солнца. Эмиль выпускает волосы, надевает перчатки. Теперь у него неожиданно много пустого времени: нет постоянных репетиций, изнурительных занятий, шумных выступлений, только ветер, и глупая идея пройтись по улице, без надобности, без коляски, просто из любопытства, и Эмиль впервые за долгие годы решает уступить прихоти. Когда как не сейчас? Он бросает знак извозчику и, дождавшись пока тот соизволит подойти, протягивает несколько монет:       — Сходи на рынок, купи дюжину жемчужных рыб.       Тусклое лицо удивлённо вытягивается, но Эмиль разворачивается и уходит, не удостаивая ответом. Мысли остаются на площади, пока тело неспешно шагает вперёд, минуя редких прохожих. Цокот копыт, редкое пение птиц и шум деревьев над головой. Конец осени. Такое странное чувство Эмиль даже не заметил. Нет, он знал какое сегодня число, следил за распорядком дня, но не задумывался, а сейчас... шурша жухлой листвой, утопая подбородком в тонкой вязи шерстяного шарфа, вдыхая аромат влажной земли, Эмиль ощущал себя непривычно живо. Он выдыхает. А ведь скоро праздник Зимнего Солнца, подарки, снег и коньки. Невольная улыбка возникает на лице. Может в этот раз удастся навестить мать, раз выдался случай? Если, конечно она вообще захочет его принять. В новой семье редко находится место для прошлого. А Эмиль уверен, вспоминать она не желает, не зря пишет так редко. Пройдёт ещё немного времени, и вовсе перестанет. Скоро появятся новые дети... Улыбка искажается. Нет, он не приедет. Пусть думает что её сын блистает на сцене, всяко лучше чем шатается по улицам, взгляд падает на оборванного попрашайку у продуктовой лавки, на его смущённые попытки заговорить. За спиной брань кучера и грохот колёс. Эмиль оборачивается. Лошади несутся по брусчатке, разбрызгивая грязь. Прохожие предусмотрительно отходят к домам, ветер сметает листья.       «Может прыгнуть?»       Просто так. Сейчас. О нём даже горевать не будут. Стелла возрадуется, Мать перестанет винить себя, отец гордо закопает ненавистного сына в роще с надеждой на лучшее, а Кристиан... будет отомщён, хотя вряд ли возрадуется этому. Он всегда был таким: добрым и заботливым, верил что Эмиль искренне выслушивает его истории, пока тот просто наслаждался обожанием в чужом голосе. Приятно видеть восхищение в ярких, живых глазах, когда свои уже мертвы. Да уж, жалкая жизнь по итогу вышла...       — Самое время закончить, не так ли?       Тело идёт, но разум неожиданно цепляется за отблеск янтаря в витрине на противоположной стороне, и лошади пробегают мимо, чуть не сбив с ног. Эмиль вздыхает, отскакивает к стене. В ушах грохочут барабаны, в горле застревает крик, жар обжигает тело, скручивается в животе противным комком. Момент упущен, коляска скрипит и исчезает за поворотом, пока Эмиль оседает на корточки. Бездна! Дрожащие пальцы взъерошивают кудри, опускаются на шею. Бездна! Воздуха не хватает, сердце гонит прочь к знакомому искристому янтарю, и Эмиль срывается за ним, врывается в маленькую мастерскую словно ураган, жадно смотрит по сторонам. Аромат тягучих духов оседает на языке. Эмиль прикрывает нос шарфом. На полках виднеются фигуры людей и животных из шлифованных камней, на стене фарфоровые тарелки исписанные незнакомыми пейзажами, у прилавка драгоценные кольца под стеклянной витриной, за ним ожерелья и тиары, с потолка свисают камни с подозрительными символами, на пёстром ковре вышивка из золотых нитей — не лавка, а выставка небывалых изысков.       — Яркого солнца, сар! — Эмиль вскидывается, видит улыбчивое загорелое лицо. Чужеземец. — Рад что вы соизволили зайти в мою скромную обитель. — Пышные, чёрные усы слегка шевелятся над верхней губой. — Вам что нибудь приглянулось?       Эмиль откидывает шарф, окидывает лавку прохладным взглядом. Ещё не хватало шарахаться приезжих торгашей. Какой абсурд. Вальяжно ведёт рукой.       — Янтарь, — и обрывается.       А что он видел? Не помнит. Только отблеск. Эмиль хмурится, резко опуская ладонь. Отблеск чего? Кольца? Может статуэтки? Оберега? Иноземец находится быстрее, без лишних слов выкладывает на прилавок россыпь янтарных бус, серёг и браслетов, выуживает несколько колец из общей витрины. Эмиль подходит, пристально разглядывает камни. На чёрном бархате янтарь кажется почти золотым, холодное, застывшее солнце, в противовес горящим, хищным глазам. Пальцы перебирают гладкие бусины и отпускают.       — Не то.       Торговец понимающе кивает, глядит в сторону.       — Может вас заинтересует золото? В моей лавке большой выбор: от запонок до кубков, даже гребни есть, — гордо завлекает он, проходя дальше. — Прошу, взгляните.       Эмиль равнодушным взглядом мажет по богатой выставке, усмехается. Дарить богу золото — всё равно что царю корону, он готов поспорить, за столько лет у Винсента собралась достойная коллекция этих безделушек, и Эмиль не хочет её пополнять, да и чего таить? Позволить себе растратиться на золото он тоже не может. Гордость уязвлёно шепчет под рёбрами, но Эмиль быстро затыкает её.       — Неинтересно.       Усы опускаются, но торгаш не сдаётся, заглядывает за прилавок.       — Может тогда драгоценные...       — Неуместно, — обрывает Эмиль и отворачивается.       Всё это... неуместно. И зачем он вообще примчался сюда? Стоит он тут, рассматривает, носом крутит, выбирает, будто имеет на это право. Неужели собрался на чужое торжество? Вновь возомнил себя принцем? Думаешь на этот раз выдержишь? Слабак. Эмиль скалится, идёт к выходу. У тебя даже на себя денег нет, а ты решился подарок купить! Какое посмешище! Что ты можешь подарить первородному? Ты, пустой юнец, сброшенный с гнезда, что ты можешь ему предложить?!       — Замолкни.       Эмиль хрустит зубами, хватается за ледяную ручку двери, но чужой голос прерывает мысли:       — Я думаю, вы это искали.       Хочется огрызнуться, но неясное чувство заставляет поумерить пыл и, когда Эмиль оборачивается, то картина наконец схлопывается. Это она. Он медленно ступает к прилавку, касается пальцами резной крышки. Янтарная шкатулка горит затаённым лавовым огнём в полумраке заморской лавки постыдным откровением.       — Сколько она стоит? — спрашивает Эмиль холодно, отнимая руки.       Торговец пристально оглядывает юношу перед собой и, помедлив, объявляет:       — Триста.       Дорого.       — Двести.       Иноземец мягко улыбается, и Эмилю хочется набить ему лицо.       — Прошу прощения, молодой сар, но если хотите впечатлить даму, придётся постараться. Работы тоньше этой вы в Асторе не найдёте, к тому же по такой приятной цене.       Острая ухмылка разрезает губы, Эмиль чувствует как злое возбуждение пузырится под кожей, хватит с него любезностей, аж зубы сводит.       — Это не даме.       Лицо торгаша меняется, и в тёмных глазах мелькает странное любопытство. Громкий смех раздаётся на всю лавку. Эмиль кривится, предусмотрительно отлипает от прилавка. Умалишённый какой-то.       — Интересный вы бессмертный, сар! — заявляет торгаш погодя. — Смогли меня рассмешить! А это удаётся немногим.       Эмиль непонимающе изгибает бровь, глядя с некоторым опасением. А иноземец тем временем принимается упаковывать резную шкатулку.       — Астор — удивительное место, но встретить подобную смелость, я уже и не надеялся. — Плотная ткань оборачивает углы сундучка, переливается глубоким фиолетовым в свете бесчисленных маленьких ламп. Загорелые пальцы кажутся темнее, голос глубже. — Я уважаю мастеров своего дела. Великое искусство -- заставить публику смотреть до конца. — Эмиль хмурится, не спускает острого взгляда. Иноземец примирительно улыбается в чёрные усы. — Не сердитесь, сар. Мы, потомки полосатого кота не нуждаемся в церемониях и ценим честную сделку: двести, так двести.       — Неправда, — бросает Эмиль, отдавая плату. — Вы цените кровь и сталь.       Иноземец пересчитывает золото, довольно кивает и поднимает чёрные глаза.       — Так же как и вы, сар. — улыбается. — Так же как и вы.       Эмиль забирает шкатулку и уходит прочь. Чтобы ещё раз он связался с этими пришельцами! Тучи темнеют над головой, и он спешит к заждавшемуся извозчику.

***

      Коляска останавливается у подъездной дорожки, слуги закрывают тяжёлые ворота с оглушающим скрежетом, и Эмиль чувствует, как опускается свинцовое небо. Близится буря, и почему-то это обнадёживает. Прискакали, он собирается бросить вызов отцу и вместо привычного страха, чувствует предвкушение. Усмехается. Будет он ещё свои части по всему свету собирать. Как тогда: посмел вступиться за мать, а по итогу и её не уберёг и самому пришлось кости вправлять. Ноющая боль охватывает плечо, холод клубится в животе. В этот раз не обойдётся, заключает сухо, глядя на зарницы у горизонта. Драгоценная коробка тяжелеет в руке, свежая рыба пахнет южным морем.       — Передайте на кухню, пусть нарежут для кошки.       — Но...       Эмиль обжигает взглядом.       — Неужели и для этого нужно позволение великого и ужасного господина Арно? — Слуга покорно опускает голову. — И ещё... оседлайте коня.       — Господин...       — Запамятовал. Через час общий сбор, как раз успею. — Тень сомнения мелькает на чужом лице, Эмиль кивает в сторону поместья. — Можете спросить, если мне не верите. — Слуга отступает. — Стелла дома?       — Госпожа скоро вернётся. — Эмиль довольно улыбается.       — Замечательно.       Меньше свидетелей, меньше хлопот. Хоть эта стерва не будет под ноги лезть. Эмиль оставляет шкатулку в закутке у двери, раздевается, меняет обувь. Двоих он может и не потянуть, и так слуги шныряют повсюду, как крысы под сценой. Взгляд вылавливает юркие тени, отблески молний в проёме окна. Пора. Каждый шаг отдаётся гулким эхом, каждый вздох — липкой дрожью по спине. Какая умора! Только что бахвалился, представлял, как зайдёт и выскажет всё что имеет прямо в каменное лицо, не опустит глаз, не умолит слов, а по итогу? Трясётся от страха как щенок! Дерьмо! Эмиль сжимает губы, резко выдыхает и направляется в хозяйский кабинет. В гнетущей полутьме пролёта мысли раздирают до костей. Что будет после? Кем он станет? Куда пойдёт? Здесь Эмиль имеет кров, еду, роль массового танцора на задворках сцены и участь до конца жизни пресмыкаться перед теми, кто раньше смотрел на него с завистью.       Изредка будут попадаться сердобольные дамы с широким кошелём, а на редких приёмах друзья отца со снисхождением в глазах будут предлагать покровительство, и всё вернётся на круги своя: постель, грязные деньги, незначительные роли в неизвестных театрах и презрительный взгляд отца за завтраком, будто не он отдавал сына в обмен за выгодное предложение. Эмиль морщится, цепляется пальцами за скользкую балюстраду, поднимается выше. Нет. Не для этого он стирал себя на репетициях день ото дня, запрещал излишества, нередко ночами не спал, лишь бы приблизиться к заветной сцене, не для того сдерживался перед отцом, не для того отказал матери, не для того терпел унижения, чтобы сейчас смотреть как вся его жизнь сгорает из-за чужого расчёта! Последняя ступень кажется непомерной, но вскоре оказывается позади. Эмиль выпрямляет спину, расправляет кудри у лица и отпускает поручень. Сердце наконец замолкает. Он не знает что ждёт его впереди, но знает как до, и этого вполне достаточно.       «Интересно богу тоже приходилось выбирать? — звучит глупая мысль. — Стоило оно того?»       Двери кабинета открываются легко. Слуга тут же оглядываются на вошедшего, затем на хозяина. Сесиль поднимает глаза, возвращается к расчётам.       — Выйди и закрой двери. Я занят.       Слуга подходит, но Эмиль не удостаивает его вниманием.       — У меня разговор к вам, отец.       — У тебя? — Сесиль смеётся, и от этой мягкости у Эмиля сводит живот. — Разговор говоришь... — Тёмные глаза протыкают насквозь. — Что ж, давай послушаем. — Лёгкий жест рукой, и слуга выходит за порог, закрывает двери. Эмиль сглатывает. — Говори.       — Оклад за сезон...       — Тебе ничего не положено, — заявляет Сесиль сухо. — Разве Орзо не сказал? Ты вылетел, впрочем как и ожидалось. — Возвращается к бумагам. — А теперь выметайся, не отвлекай господ от работы.       Чёрная злость наполняет сердце кипящей кровью. Эмиль чувствует как сводит мышцы, когда говорит:       — Аншлаги, распроданные за часы билеты, вечные очереди за стоячие места, и вы хотите сказать, что здесь нет моей заслуги? — Обида непрошеной тенью звенит в голосе. — Что критики недовольны? Что сезон оказался провальным? И всё из-за того что я оступился?!       Сесиль медленно поднимет глаза.       — Ты смеешь обвинять меня?       Эмиль ступает вперёд.       — Вы ведь всё знали, не так ли? Конечно знали! Ещё задолго до вчерашнего вечера, не так ли? О планах Айры, о том что директор одобрит, об Эйване, обо всём! Знали и молчали! Почему так, отец? — Горло перехватывает. — Почему? Неужели я недостаточно золота вам приносил? Недостаточно славы? Почёта? — Сесиль встаёт из-за стола, и Эмиль видит пустоту на дне холодных глаз, знает что следует остановиться, но не может, Огонь распаляется и его несёт: — А я знаю почему! Они ведь пригрозили вам? А вы, как трусливая шавка, так вцепились в насиженное место, что бросили в огонь единственного, кто приносил вам доход. — Сесиль подходит вплотную, Эмиль ухмыляется, чувствуя тяжёлое дыхание на лице. — Меня.       И сгибается, готовый выплюнуть собственные кишки. Слёзы брызжут из глаз, вдох застревает в глотке, скрученное тело глухо падает на ковёр. Эмиль хрипит, воздух с трудом проходит в лёгкие, мышцы сокращаются и боль сотрясает тело. Перед глазами смазанные туфли из светлой кожи. Эмиль осторожно перекатывается на грудь, упирается руками, но очередной удар проходит по животу, затем ещё один и ещё. Эмиль падает, сворачивается в тугой клубок, прикрывается руками, но крепкая хватка вздёргивает за волосы.       — Ты жалок, — усмехается Сесиль ему в лицо. — Бабы и то удар держать умеют. Хер есть, а толку мало. Посмешище!       Эмиль откидывает тяжёлую голову, разлепляет глаза. Строгое лицо отца кажется почти чёрным в полутьме кабинета, словно тень со стены его душной каморки.       — Правда? — Густая слюна вяжется на языке, стекает по подбородку. — А твоим друзьям понравилось. Знал бы ты, как они умоляли меня засадить им по самые яйца, а потом начищали мой член и целовали тебя в щёку.       Тень проступает маской покорёженного омерзением, рука замахивается, но Эмиль резко подаётся вперёд, выдирая волосы из цепкой хватки, и, опрокинув на землю, бьёт в лицо. Сердце стучит в ушах, тело трясет, но Эмиль не замечает. Липкая кровь мажет пальцы, будоражит ядро. Сесиль пытается перехватить руки, но безжалостные удары настигают один за другим, сыплются словно град, и тот вскоре сдаётся. Эмиль чувствует как вибрирует ядро, слышит клёкот грома за окном, стук слуг за дверью и не останавливается пока не кончается крик в голове, припадает лбом к вздымающийся груди.       — Я ненавижу тебя. — Шепчет. — За то что изуродовал мать, что сломал сестру, что... даже сейчас... — Чувствует как сила обжигает кожу. — После всего... я не могу тебя убить!       Тело под ним дрожит, и лающий смех врывается в уши.       — Потому что ты слабак. — Сесиль сплёвывает на ковёр. — Такой же... как и твоя мать.       Эмиль бьёт и встаёт, опираясь о стол. Тело ведёт, голова раскалывается.       — Возможно, — бросает отстранённо, глядя на распластанное тело под ногами. — Возможно ты прав.       Сила стихает, и дверь распахивается, впуская в кабинет перепуганных слуг. Молния высвечивает бледные, вытянутые лица. Эмиль отворачивается, пошатываясь идёт к золочённому пейзажу на стене за отцовским столом.       — Вызовите сара Эдмунда, пусть посмотрит. — Пальцы нащупывают небольшой зазор в резной раме и тянут на себя. — Если откажется, удвойте сумму.       — Но... Как же так... сар Арно... это...       — Убийство! — визжит кухарка, и слуги затихают.       Эмиль раскладывает увесистые мешочки по карманам и оборачивается.       — Пока нет. — Картина закрывается с характерным щелчком. — Советую поторопиться.       — Зовите лекаря, мать вашу! — гаркает Сесиль, и слуги подрываются к нему.       Эмиль стоит немного и уходит. Крысы бегают по коридорам, взволнованные голоса отражаются от стен. Тени обрели плоть, и дом ожил словно растревоженное гнездо. Эмиль опускает взгляд на дрожащие пальцы, замечает отцовскую кровь на костяшках, ощущает гудящую силу под кожей. Оказывается даже камень кровоточит, а... бог?Эмиль медленно сжимает пальцы. Может ли бессмертный убить бога? Увидеть золотую кровь на руках? Томительная жажда завязывается в животе, окрашивает мир в червонно-золотой, Эмиль закрывает глаза.       «Испугались?»        «А вы?»       Гром сотрясает гнездо, и зелёные глаза горят в полутьме. Мелкая дрожь проходит по хребту. Напугала. Жужу сидит у порога, обводит хвостом запрятанную шкатулку. Эмиль криво улыбается, идёт к ней, приседает, придерживаясь за стену. Живот пронзает болью, и он запоздало выдыхает. Стоит надеяться что рёбра целы. Розовый нос дёргается, и кошка отворачивается.       — Прости, в этот раз я воняю кровью, — говорит Эмиль тихо и всё же успевает мазнуть ладонью по гладкой спинке. — Надеюсь в следующую встречу обойдётся.       Жужу мурлычет. Эмиль смотрит ещё немного и поднимается. Нужно уходить, пока дороги не развезло. Перед глазами искрит, тошнота отдаёт кислотой на языке, и пока он ещё на ногах. Захлебнуться в грязи, свалившись с коня — действительно жалкий конец, даже для него, а потому Эмиль накидывает пальто, резво завязывает шарф и, затянув сапоги, выходит на улицу. Жужу мяукает ему в след, но Эмиль уже не слышит. Ледяные капли оседают на лице, ветер сшибает с ног, погода бушует, и он рад этому как никогда! Конюх, заметив молодого господина, послушно выводит коня, помогает забраться в седло, затягивает стремена.       — Он немного это... застоялся, так... будьте осторожны.       Эмиль кивает. Покладистые кони ему не нужны.       — Как зовут? — спрашивает громко.       — Так это... только привезли... — Конюх поправляет шапку. — Ещё не успели.       Эмиль слышит как грохочет дверь, и сразу догадывается, кто пожаловал. Стелла выбегает под дождь взбешённой фурией, сметает крепкого конюха с пути. Забавно наблюдать за тем как трескается идеальная картина, как мокнет дорогое платье и оплывает напудренное лицо. А служанка ведь так старалась, какая жалость.       — Ты из ума выжил, братец? Совсем ополоумел? Отец в крови лежит! — Визг почти не слышен за рокотом грома и дождя. Конь настороженно отводит острые уши, Эмиль придерживает повод. — Чего молчишь? И куда ты собрался в таком виде? Надеюсь за врачом? А то, если возомнил сбежать, я тебя из под земли достану! Можешь забыть о своём излюбленном театре! Я всё им расскажу! Даже не думай...       Эмиль отдаёт повод, двигает голень и конь поддаётся вперёд с громким ржанием. Стелла вскрикивает, шарахается и, оступившись, падает в грязь. Конюх бросается к ней, обеспокоено глядит на молодого господина.       — Ах ты шлюший сын! — кричит Стелла.       Эмиль разворачивается.       — Такой же как и ты, сестра, забыла? Мы дети одной матери. — Вдыхает тяжёлый аромат мокрой почвы и посылает: — Вперёд!       Конь пускается вскачь, поднимает брызги липкой грязи, Эмиль расслабляет бёдра, садится глубже, сжимает у живота укрытую шкатулку и отдаётся на волю судьбе. Ледяной ветер гуляет в грязных волосах, вытравливает из головы мысли, обжигает щёки. Становится легко, даже свободно. Тело гудит, пальцы болят, живот колет, но это заслуженная боль, приятная. Впервые в жизни Эмиль ни о чём не жалеет, и от того будущее не кажется таким ужасным, по крайней мере пока. Теперь он никто, и это пугающе... пусто. Кажется он на время теряет равновесие, а когда находит перед глазами мелькает городские шпили, и решение приходит сразу. Дождь усиливается, когда Эмиль останавливается у Цветного бульвара. Он знает что поступает как последний урод, но не может по другому. Если не решит это сегодня, никогда не осмелится. Коня он оставляет в ближайшей конюшне, заранее оплатив три дня наперёд и, пошатываясь, идёт к знакомому дому на Пекарской улице. Высокие фонари высвечивают острые тени, но Эмиль всё равно ничего не может различить и ему сердечно наплевать. Если кому-то в голову придёт идея его сжечь, он будет не против. По крайней мере боль утихнет. Дверной звонок дребезжит, но в ответ тишина, затем шаги и... тишина. Эмиль слышит чужое дыхание и, цепляясь пальцами за металлические петли, прислоняется к холодному дереву.       — Кристиан... это я, впусти, пожалуйста.       Шкатулка кажется непомерно тяжёлой, впивается острым углом в живот, но Эмиль не может отпустить. Малейшее движение, и ткань обнажится, янтарь покроется грязной водой, а Эмиль упадёт вместе с ним на ковёр у чужого порога. Ветер обдувает кожу, приумножает странный жар в груди. Эмиль не знает как долго слушал стучащий дождь, но щелчок замка приводит в чувство, вынуждает поднять мутные глаза. Кристиан... открыл ему. Забавно. Эмиль бы не обиделся будь всё иначе, совсем. Это было бы справедливо. Он бы сам так поступил на месте Кристиана. Но, хвала солнцу, Кристиан далёк от подобной жестокости.       — Заходи.       Эмиль криво улыбается, маленькими шагами переступает порог, закрывает дверь. Кристиан обводит его оценивающим взглядом, тяжело вздыхает. Не надо было открывать, стоял бы там и мок как дворовый кот, не пропал бы. Кристиан усмехается, тянет Эмиля на тахту. Такие не пропадают.       — Разувайся. — Эмиль кивает, нагибается, пытается снять плотны сапог. О, солнце! — А двумя руками сложно? Или ты с этим свёртком и в кровать полезешь?       А Кристиан осмелел, не тот милый мальчик из прошлого. Эмиль скалится, думает как бы ущипнуть, но вот зараза губы дрожат.       — Полезу...       Кристиан машет рукой и отходит.       — Не задерживаю.       Ну да. Точно. Эмиль заталкивает свою гордость поглубже в ту бездну, из которой та вылезла и, отложив шкатулку в надёжный уголок, принимается усердно вытаскивать ноги.       — Надевай — бросает Кристиан чуть погодя. — Одежду оставь здесь. — И уходит.       Тяжёлое пальто спадает с плеч мокрой шкурой, шарф летит следом, и Эмиль разгибает напряжённую спину, кое-как сдирает тонкий шёлк с влажной кожи, выпутывает гудящие ноги из штанин. С каждым движение воспалённый мозг придумывает новое ругательство, а бок стреляет с удвоенной силой, кажется под конец единственное что Эмиль в состоянии делать — это дышать, да и то через раз как умирающий. Кажется ребро он всё-таки сломал. Хах, неплохой прощальный подарок. Жар колотит тело. Дерьмо, по-другому и не скажешь. Мягкие домашние туфли обхватывают худые ступни, и Эмиль наконец встаёт. Тёплый свет подвесных ламп создаёт уютный полумрак, золотит мягкие кресла у камина, семейные портреты в рамках на стене, сухоцветы в причудливой вазе на диванном столике. Кристиану повезло. Эмиль презрительно хмыкает и идёт на шум льющейся воды. С другой стороны, Эмиля имели по собственному желанию. Он усмехается. Да уж жалкий повод для гордости, но что поделать? Других у него не осталось.       — Утром придёт Рима, — говорит Кристиан, оставляя на крючке свежее полотенце. — Будешь тише воды, ниже травы, иначе выставлю за дверь, ясно?       — Нянька твоя? — бросает Эмиль с язвительной улыбкой.       Кристиан оказывается рядом слишком быстро.       — Не выводи меня, Арно. У меня достаточно поводов врезать тебе по морде и вышвырнуть за порог, но судя по всему, меня уже опередили. — Чужой взгляд проходит по темнеющим синякам на бледной коже. Эмиля передёргивает. — Не хочу измываться над страдающим. — Кристиан проходит мимо. — В отличие от тебя, я не получаю от этого удовольствия.       Что-то лопается внутри.       — Я не получал! Я... Ты... ты сам подошёл ко мне! Сам согласился! — Мысли сжигаются одна за другой, в носу вонь пота и облепихового масла. — Я не... не хотел, не так. Ты просто... просто попал под огонь и всё! Если б не ты, я бы... Я не знаю что бы сделал... Просто ушёл, убежал бы и всё! — Кристиан оборачивается, и в некогда светлых глазах темнеет омерзение.       — Заткнись, Арно. Просто заткнись.       Эмиль смеётся, тело стреляет огнём, и он вытягивается, не зная как дышать, чтобы умерить боль.       — Так морщишься, будто не хотел этого.       — Хотел, в этом и проблема, — роняет Кристиан тихо. Эмиль давится очередным вдохом. Кристиан бросает на него пустой взгляд и уходит. — Не утопись.       В ушах шум воды, перед глазами непроглядный пар. Эмиль проходит по твёрдому дереву, захлопывает дверь, остаётся в конечном поединке с самим собой и проигрывает: тело не выдерживает первым, тянется к земле, пока воля держится дрожащими пальцами за край чугунной ванны.       — Дерьмо!       Сердце подступает к горлу, кровь шумит в ушах или это вода? Эмиль не понимает, не может различить. Слишком много боли, она везде, всегда и он не знает, что ещё сделать, чтобы её остановить, и потому разум решает всё за него. Последнее что застаёт Эмиль перед тем как провалится во тьму — кровь отца на сбитых костяшках и слова:       «Потому что ты слабак, Арно».       Всё же надо было прибить урода.