Возрождение

— Юки… — прохрипел Менма, пытаясь повернуться на спину. — Подожди.       Юки сосредоточенно лечила рану, стараясь остановить кровь, которая всё время пробивалась сквозь ее тонкие пальцы. Уголки её глаз блестели, слёзы подступали, предательски набухая, но она жмурилась и не давала им утечь. Они укрылись от противника и подали сигнал о вторжении, но помощи не предвиделось. Первое задание — и оно провалено. Тот груз ответственности, что теперь лежал на хрупких плечах Юки, давил сильнее любой раны. Боли она почти не чувствовала, только дрожь пробегала по мышцам, а по коже то и дело шли мурашки. Небо над ними сгущалось, мелкие капли дождя начали бить по лицу — первые капли коснулись щёк и, словно холодная ладонь, вернули девушку в реальность.       Менма тяжело дышал, сжимая мокрую траву в руке. Он не различал угрюмого выражения её лица в сумеречном свете, но слышал — в натянутых вдохах, в зажатых движениях пальцев — всё, что на ней творилось. Когда он вновь прикрыл глаза и прохрипел её имя, занятой лечением Симидзе пришлось на секунду отвести взгляд. Курокава мысленно принимал это как приговор: в голове звенело только одно — конец. Страх стягивал ему конечности холодом, живот сводило судорогой. Сердце колотилось, будто в груди стучат молотки; каждая мысль тянула к ней.       Менма хотел вымолвить те слова, которые копил в себе последние два года, — сказать, насколько она ему дорога. Ему казалось, что никогда не встречал человека такой чистоты и света. Душа его трепетала при одном только воспоминании о совместных миссиях, о её улыбках, о словах, которые будто согревали его. Он вспоминал каждое прикосновение, каждую мелочь — и голос застревал в горле, тонкий от усталости и вины. Он не хотел с ней прощаться, но где-то в глубине понимал: возможно, это их последний разговор. — Прекрати, твои силы на исходе, — прошипел Менма голосом, в котором больше не было прежней твердости. — Я хочу… кое-что… сказать. — Не говори, — сквозь плотный занавес дождя и слёз выдавила Юки. Слёзы, которые она так упорно пыталась удержать, смешались с холодными каплями дождя и потекли по щекам, оставляя солёные дорожки на лице.       Она сосредоточила оставшуюся чакру в одной точке, пальцы побелели от напряжения. Большой поток энергии рванул из неё, чуть притормозив кровь в ране Менмы. Это было не исцеление — только временная заплатка, чтобы он продержался до госпиталя. Симидзе готова была выдохнуть, когда почувствовала, как кто-то вдруг сжал ей колено — слабая, но настойчивая хватка Курокавы. Взгляд Юки зацепился за его лицо — оно побледнело, губы были в полосках крови. Он хотел, чтобы она слушала: силы таяли, и с каждой секундой надежды становилось меньше. Темноволосый выдавил из себя слова, которые дольше держал в себе, словно таящееся пламя. — Юки, ты мне… нравишься, — пробормотал он, и с этими словами его кашель прервался хрипом крови. — Поэтому… пожалуйста, не забывай меня.       Эти слова ударили по девушке как ток. Внутри всё вздрогнуло, и она застыла, неспособная сдержать накатившуюся истерику. Память о боях рука об руку, о смеющихся ночах и тихих разговорах — всё это обрушилось на неё лавиной в один миг. Руки предательски задрожали; немой крик застрял в горле. Она ощутила, как ладонь Менмы ослабла — тёплая опора исчезла. Юки прижала лицо к его жилету, чувствовала холодеющую спину под своей щекой. Сердце сжалось до невозможности. — Прости меня, — выдохнула она, дрожа. — Прости меня, пожалуйста.       Внезапно, от напряжения и вины, сдерживаемые слёзы прорвались, и Юки вскрикнула настолько остро, что звук, казалось, отозвался в ближайших домах. Боль, которую она так долго игнорировала, вернулась с новой силой: рана на руке распустилась, кровь размазалась по тёмной ткани жилета. Она не могла отпустить его, но тело требовало движения — сознание тянуло её обратно в реальность. Отпрянув, Юки отдернула ладони от Менмы, словно обжегшись. Её пальцы дрожали, одежда была в крови, дыхание — короткое и рваное. Громкий рев её собственного горя вырвался наружу, и, собрав последние осколки себя, она повернулась в сторону деревни, глаза налиты туманом слёз.

***

      Передав тело бывшего товарища подоспевшим шиноби, девушка ринулась обратно в деревню. Один из ниндзя сказал ей, что сейчас в Конохе творится хаос. Девятихвостый вырвался на свободу, и никто не знает, как это случилось. Всех шиноби вызвали на общий сбор, чтобы дать команду, что делать при экстренных ситуациях. Собрав внутри себя последние кусочки своей силы, Юки поспешила на собрание. — Слушайте меня внимательно, — сказал мужчина с красными глазами. — Я не хочу, чтобы вы, дети, и близко подходили к Девятихвостому. Мы сражаемся не с другими деревнями, это собственные проблемы нашей деревни! И это не то, ради чего вам стоит рисковать своими жизнями. — Это же бред, и ты знаешь это! — довольно резко воскликнула девушка с красными глазами. — Успокойся, Куренай, — сказал Асума, явно больше всех переживая за эту девушку, если с ней что-то случится во время этого нападения. — Куренай… — по-видимому отец девушки сделал паузу, взглянув на неё более мягким взглядом, и снова продолжил: — Вы — шиноби, и можете прожить долгую или короткую жизнь. Но, моя дорогая дочь, ты еще и женщина. Если ничего не останется, то проживи дольше и подари мне внука. И передай ему дух огня! Пообещай мне хотя бы это.. Я верю в тебя.       Он закончил свою мотивирующую речь и добавил, чтобы все помогли эвакуироваться другим жителям, которые находятся в опасности. Воздух вокруг вибрировал от глухих взрывов и криков; пепел мягко ложился на плечи собравшихся, показывая, как близко находится беда. Юки, окинув взглядом толпу, выхватила из неё знакомую фигуру — Хатаке Какаши. В его позе не было ни паники, ни суеты: спокойный силуэт в маске, одинокий вид взгляда под повязкой, ровное дыхание, будто внешняя стихия не касалась его внутреннего мира. Сердце Симидзе колотилось так, что казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди; душа ещё свежо болела от утраты, но мысль о том, что нужно действовать, звучала громче любой боли. Если она сейчас останется в стороне, цены этому будут неотвратимо больше.       Недолго думая, она шагнула вперед. Кровь на руке ныла, повязка подклинивала пальцы — но боль была фоном, который она умела заглушать. Подойдя ближе, Юки наклонилась, чтобы донести свою готовность к любому поручению. В глазах у неё светилась смесь твердости и скорби — в них читалось, что она уже похоронила часть себя, но не откажется от долга. Какаши внимательно осмотрел её: быстрый взгляд по лицу, по окровавленной ладони, по плечам, которые дрожали не столько от усталости, сколько от внутреннего напряжения. Он хотел что-то сказать — возможно, приказать отойти, привести в порядок рану, отвести в тыл. Но его слова прервали энергичные шаги, чей‑то голос и знакомая манера держаться — в зелёном костюме появился Гай, расплывшись в широкой улыбке, словно в полном нерастраченном мире. — О, так ты та самая подчиненная Какаши! — воскликнул он, глаза блестели энтузиазмом, будто это была сцена на одном из его тренировочных турниров, а не полотно разрушений за их спинами.       Какаши отрезал одной фразой ироничного друга, словно холодной стальной проволокой: он не был расположен к шуткам сейчас. — Гай, сейчас не до знакомств, — голос Хатаке был ровным, но взгляд стал ещё серьезнее, он снова обратился к Юки. — Тебе нужно подлатать себя.       Юки улыбнулась криво, но этот жест не был уступкой. Её ответ вышел переполненным чувством, настолько глубоким и колким, что у самого командира пробежали мурашки по спине. — Не нужно, — произнесла она тихо, но твёрдо; в её глазах полыхнуло что‑то, похожее на беззвёздную ночь. — Менма мертв.       Эти слова легли на густую тишину между ними, как тяжелая печать. Она добавила это не для потрясения, а как правду, которую нельзя было спрятать. В её голосе слышалась безысходная усталость и горькая ярость — на обстоятельства, на неспособность изменить произошедшее, на память, которая отказывалась смириться. Ветер донес запах горящих крыш, и пепел зашуршал у её ног.              Какаши кивнул, но молчание его было не пустым: оно содержало взвешенное сожаление и согласие. Он не сказал ничего лишнего — иногда слова только мешают — и вместе с Гаем прыгнул на дрожащую ветку дерева, откуда было лучше видеть путь к деревне, где бушевал Девятихвостый. Их движения были слажены, уверены: люди, закалённые в боях, не бросаются в панику, они в первую очередь рассчитывают свои шаги.       Юки, не зная, что делать более — идти за ними или остаться помогать тем, кто ближе, — последовала. Каждый её шаг отдавался в коленях как хитрый стук барабана, ноги шли как будто по инерции, а разум держал шею прямо: нельзя позволить страху растоптать долг. В глубине сознания снова притупившаяся надежда колебалась — она пыталась верить, что если извлечь джинчурики из тела Хозяина, можно спасти кого‑то, но подсознание напоминало железный закон: если вынуть силу, носитель погибнет. Эта правда прожигала изнутри, заставляя дыхание замереть.       Она ловила обрывки мыслей о Кушине‑сенсее — тихое, но яркое лицо матери, памяти, которой не удалось уйти с ней на покой. Где‑то на краю разума всплывала надежда, что её муж — Четвертый Хокаге — удержит ситуацию; образ его сильной, но усталой фигуры приходил и уходил, даря минутную опору. Эти образы смешивались с реальностью: страх с надеждой, вина с решимостью. Руки Юки тряслись, ладони были липки от крови и пота, но она заставила их замереть; ноги, будто предатели, иногда подкашивались, однако воля заставляла их идти вперед. Чувства стали ярче, эмоции — открытее; лицо Юки больше не прятало бурю за маской спокойствия. В её взгляде теперь читалась готовность принять любой приказ и заплатить любую цену, лишь бы не допустить ещё одной потери. Она знала, что выбора почти нет — есть только долг и тот узкий, тяжёлый путь, который ведёт через огонь и пепел к тем, кто ещё может быть спасён.

***

      Бой был жестоким. Разбитые дома тянулись рваной линией силуэтов на фоне дымного неба; повсюду валялись обломки, трупы мирных жителей и шиноби — картина, от которой холодело в груди. Каждому из тех, кто выжил этой ночью, вгрызлась в душу своя рана — острая, кровоточащая память, которую не залечить ничем. После запечатывания джинчурики Юки принялась прочёсывать ряды эвакуированных и оборонявших деревню шиноби в поисках отца — Нообору Симидзе. Ей было легче: она всё ещё держала кого‑то из родных. Эта мысль — маленький тепловой очаг в ледяной пустоте — на мгновение согрела её.       Она бросилась сквозь развалины к тому месту, где стоял отец, шаги гулко отбивались о раскрошенный камень. Поспешный, почти рваный бег, ветер сдувал пепел в лицо, и каждый вдох горчил дымом. Подлетев к нему, Юки не удержалась: её тело, наконец, выдохнуло долгожданное облегчение. Она обняла его за спину, спрятав голову в знакомый запах — смесь земли, пота и старого одеколона, который всегда был у Нообору. Плечи мужчины были твёрды, как обычно, но в них ощущалась усталость и недосказанность — он не отстранился, приняв её объятия так, словно держал хрупкую, но живую часть себя.       Её радость была ясна и почти ребенковая: губы чуть дрожали, глаза жадно ловили каждую складку его фигуры, словно убеждаясь в реальности. Отец повернулся, и в его взгляде смешались печаль и какое‑то смиренное удовлетворение — это было выражение человека, который и так потерял многое, но рад, что хотя бы одна ниточка родства не оборвалась. Он улыбнулся горько, сильнее прижимая дочь. «Хоть ты здесь», — подумал он, и это «хоть» отдавало тяжестью кованой цепи.       Но в душе Нообору осталась ещё одна рана — свежая, гулкая и звенящая. Информация, которую он знал и которую теперь нельзя было скрывать, сводила его с ума. Он глубоко вдохнул, собрался с силами и, медленно отстранившись, разорвал их тёплый контакт. Для Юки это было как ломка привычной опоры; её сердце взмолилось чуть тише, но голос отца уже нёс в себе невыносимую тяжесть. — Юки, дорогая, — сказал он, и дрожь в его голосе была прозрачна, как трещина в стекле. — Прости… я не спас нашу маму.       Эти слова ударили сильнее любого кулака. Мир будто отсох под ногами: звуки стали приглушёнными, как будто кто‑то плотно закрывал ей уши. Дыхание Юки ускорилось, каждое вдох‑выдох было прерывистым и болезненным. Она не могла вынести ещё одну смерть — не теперь, не после всего, что уже вынесла. Сердце стучало так громко, что она слышала его в висках; падали крошки пепла на её волосы, но она уже не чувствовала ничего, кроме внутреннего разрыва.       Старая рана на плече, которая отдавала при каждом движении, вдруг распахнулась снова: горячая, густая кровь потекла по руке, теплая лентою сползая по коже. Юки отпрянула, словно обожженная; взгляд её потух, и она целиком отвернулась от отца, чтобы не видеть его лица, в котором сейчас отражалась невыразимая ответственность и сожаление. Слёзы — предательские и быстрые — хлынули по щекам, и тело её дрогнуло. Она опустилась на колени, затем рухнула на землю, не в силах сдержать накатившую истерию. Нообору склонялся над ней, губы шептали слова, которые не находили уха дочери: — Все, кто присутствовал на родах у Кушины, погибли… Прости меня.       Повторял он это, словно надеясь, что многократное произнесение смягчит правду, сделает её менее острой. Но для Юки фразы расплывались в дымке: мир потерял растрескавшийся контур, а в голове стояла только глухая пустота. Вокруг наступила тягостная тишина — даже ветер, казалось, затаил дыхание в уважении к чужому горю. Кто‑то из шиноби подбежал с бинтами и свечением беспокойства в глазах, кто‑то прикрыл лицо ладонью. Нообору, держа дочь за плечи, сам дрожал — ощущение вины и бессилия было нестерпимо. Он пытался удержать её дыхание, прижать рану, заглушить кровь, но ничто не могло сразу вернуть свет в её глаза.       Юки потеряла сознание — тело её сдало под напором эмоций и крови. Её лицо стало бледным, губы влажными от слёз; в этом коротком, тяжёлом состоянии было столько всего — утрата, обманутая надежда, ужас и глубокая, тягучая пустота. Отец крепко сжал её руку, как будто хотел передать хоть частицу собственной силы и тепла, и в его взгляде читается одно желание: удержать то, что ещё можно спасти.

***

5 лет спустя — Неужели нельзя было просто выполнить задание без лишнего шума, — буркнул Ао, раздражённо переступая с ветки на ветку; его пальцы стучали по коре, а голос резал тишину, будто он старался вытеснить из себя остатки нервного напряжения. — А ты, Юки, сколько можно повторять, что от тебя нет толку.       Итачи, как всегда словно тень впереди, перепрыгнул на следующую ветку и, не оборачиваясь, сказал ровно и холодно: — Будто от тебя он есть.       Курама фыркнул, коротко и едко: — Ах ты, — и в его тоне читалась скорее привычная раздражённость товарища, чем настоящая вражда.       Юки не выдержала этого натянувшегося шума и усталой вежливостью, которой она обычно покрывала боль, ответила: — Успокойтесь, мы выполнили задание, — сказала она, и в её голосе прозвучало упрямое требование закончить бессмысленную сцену. — Зачем снова устраивать этот балаган?       Четверо шиноби во главе с Какаши возвращались из Деревни, скрытой в Тумане, в Коноху. Тело ещё хранило следы усталости от миссии, глаза — привычный острый взгляд на дорогу. Задание, данное им Третим Хокаге, было выполнено; теперь оставалось только вернуться домой. Прошло уже пять лет с той ночи, когда деревня пережила атаку. Жизнь потихоньку вернулась в обычную колею: дома поднимались из руин, люди возобновляли быт, шиноби брали задания и уходили. Но Юки — та, что потеряла двух самых близких — не могла так просто залечить ту внутреннюю рану. Рана на её руке зажила давно, оставляя после себя след в виде шрама, но душа никак не собиралась следовать за телом. Иногда отголоски той боли звучали в суставах и в ночных кошмарах, напоминая, что ничего не проходит бесследно.       Она задумчиво шла следом за командой, погружённая в свои мысли: запах листвы смешивался у неё с привкусом пепла в памяти, ветер нежно колыхал волосы, а мир вокруг казался слишком ярким и чужим после серых дней. Не заметив, как время подкралось, Юки опоздала на знак остановки: командир их отряда едва коснулся ветки, и этот незаметный жест означал — остановиться. Они приблизились к границе деревни; Какаши спрыгнул с дерева и вел их спокойным шагом по тропинке, ведущей к одному из гостевых домов. — Сегодня переночуем здесь, — произнёс он, распахивая дверь и впуская внутрь тёплый запах лавки и сушёного дерева. — И, пожалуйста, без глупостей.       Юки застыла у входа. Её взгляд скользнул по Итачи, который, как и командир, внимательно осматривал окрестности. Он стоял ровно, словно вглядевшись вдаль, но в какой‑то момент четко заметил, что за ним наблюдают: голубые глаза Юки встретились с его холодным, почти чёрным взором. Он медленно повернулся и, без спешки, осмотрел её с ног до головы — его взгляд был вопросительным, но слов не последовало. Учиха был человеком, что не скажет лишнего слова без надобности, а его молчание охлаждало.       Пару секунд длилась такая пауза, в которую вошёл только прохладный ветер, трепавший пряди волос и приносящий с собой запах трав. Юки заставила себя первой нарушить тишину: — Ты не пойдёшь? — спрашивая, она пыталась уловить, что он думает, её голос чуть дрогнул.       Итачи бросил на неё короткий взгляд, словно взвешивая ответ, затем тихо сказал: — Хочу осмотреть деревню, — и, не дожидаясь больше слов, скрылся за углом ближайшего здания.       Когда его фигура растворилась в сумерках, в груди Юки остался странный тихий отклик — смесь облегчения и пустоты. Она стояла в дверном проёме, ощущая, как вокруг налаживается обычный, привычный порядок. Остальные шли за Какаши в дом, смех и разговоры потихоньку возвращались, но её мысли тянулись к тем местам, где всё было не так просто вернуть назад.