Возрождение

      Юки устроилась в одной из комнат гостевого домика и первым делом распласталась на кровати. Тело ныло от долгой дороги и затянувшегося задания: мышцы тянулись, как провода, душа была измотана беспокойством, а разум — тяжелыми, вязкими воспоминаниями. Ей хотелось закрыть глаза и забыть обо всём — хоть на ночь, хоть на час — утонуть в простом сне, где не надо было никому никого защищать и лечить. Симидзе устала — от людей, от вечных тревог, от прошлого, которое, казалось, неумолимо текло кровавой рекой последние годы.       Внутри не осталось той мягкой, уязвимой девочки, что раньше пыталась светом своей простоты согреть всё вокруг. Детство кануло, трава перестала быть зелёной, а солнечный свет пробивался лишь редкими, серыми полосами.       Потянувшись, она устало вздохнула. Если бы не Ао со своими нравоучениями и постоянным нытьём, они могли бы закончить миссию раньше. Он вмешивался в аккуратно продуманные планы их командира Какаши, и удивительно, но тот почти никогда не реагировал на его нападки — молчал и смотрел через маску, как будто слушал ветер. За всё время, что они были в одной команде, Юки привыкла к упрёкам в свой адрес. Сначала она пыталась обнажить себя от них, защищая честь и достоинство, но её мало кто слушал всерьёз. Да, Ао был из клана Курама, мастеров гендзюцу: тёмные волосы, холодный взгляд, умение вылепливать иллюзии, как статуи из глины. Но теперь у них в команде появился новый — Итачи, который заменил Менму.       Учиха поражал: его Кеккей Генкай действовал словно магнит, притягивая и пугая одновременно. Красные глаза, Шаринган — при одном их взгляде холод в груди останавливал дыхание. Это было не притязание на нежность; это была древняя сила, которая внушала трепет и уважение. Юки, несмотря на всю свою осторожность и цинизм, иногда ловила себя на том, что чувствует странное, почти болезненное притяжение к этим глазам — к их спокойной беспощадности. И всё же, глядя в белый, местами облупившийся потолок, она думала, что, может, и правда — лишняя в команде. Она не хотела признавать это вслух, но ночами, когда всё утихало, сомнения возвращались, и они могли снова захлестнуть разум.       За время в команде она тренировалась упорно: днём — задания, ночью — упражнения. Её утешало одно — она медик и была в этом сильна. После смерти Курокавы, которого она не успела спасти от глубокой раны, Юки поклялась: никогда больше не допустить такой бессодержательной беспомощности. Горький опыт подтолкнул её к изучению самых разных медицинских техник, к тонкой работе с чакрой, к восстановлению и усилению того, что досталось ей от матери. Медицинское ниндзюцу было её упряжью и спасательным кругом одновременно — то, к чему она возвращалась вновь и вновь. Усевшись, она ещё раз вздохнула, поднялась и собралась идти в душ. Несколько дней пути и ночевок под открытым небом оставили следы на коже: пыль, мелкие царапины, запах дыма от костра. Хотелось смыть всё это, чтобы тело задышало свободнее, а мысли облегчили груз. Она лениво шаркнула ногой по полу и направилась вниз.       Внизу, у двери, сидела пожилая женщина — та самая, что выдала им ключи. Она напевала тихую мелодию, перебирая высушенные травы, которые Юки узнала моментально: шалфей, полынь, чуть дальше — ромашка. Пальцы старухи двигались уверенно, будто вычитывая в каждом листочке знакомую строчку текста. — Простите, — Юки подошла ближе, поднимая голос, чтобы женщина услышала. — Где у вас можно умыться?       Старушка перестала напевать и прищурилась, как будто пытаясь уловить слово сквозь вечную усталость. — Что говоришь? — медленно спросила она, пододвигаясь ближе, заглядывая в лицо Юки. — Где у вас можно умыться? — повторила Юки немного громче, раздражение от необходимости делать всё самой едва скрывалось за улыбкой.       Бабуля взяла подбородок руками и задумчиво покачала головой. — У нас сейчас уборная не работает, — произнесла она тихо. — Трубы засорило. Народ всё воду в реке набирает, да и на ночлег к нам многие заходят, вот и берега забиты. — Она показала в сторону, голос был мягким, но в нём содержался некий укор: как будто это было не столько неудобство, сколько именем привычки, нарушенной людьми. — Тогда как мне быть? — Юки внутренне хмурилась: холодный вечер, ведра и тяжелая дорога — не самый желанный сценарий перед сном. — Возьми вон те ведра, — женщина указала пальцем на ряд простых деревянных ёмкостей. — Наберёшь воды у реки, там котёл, можно подогреть. И помни: не в самый поздний час туда ходи.       Нарисовав на лице кривую, едва заметную улыбку, Юки взяла ведра. На улице уже смеркалось: солнце опускалось за горизонт, уступая своё место холодной луне. Ветер ночи щекотал плечи и раскрытые руки, заставляя кожу покрываться мурашками. Листья шуршали, будто делясь друг с другом невесёлыми новостями. — Подожди, деточка, — женщина подозвала её снова, и в её голосе прозвучало нечто, от чего Юки рефлекторно остановилась и повернулась. — Думаю, тебе лучше не ходить туда в такое время суток. — Не волнуйтесь, — Юки улыбнулась так, как умеет улыбаться воин: уверенно, но холодно. — Я не такая слабая.       Старушка вздохнула, будто подбирая слова к делу, которое не хотелось говорить вслух. — Ты, может, и не слабая, — сказала она, медленно заглядывая Юки в глаза, — но у нас есть легенда о той реке. Такие истории не для того, чтобы напугать — они предупреждают.       Интерес загорелся в груди девушки — любопытство всегда было её слабостью и утешением. Она опустила ведра, подошла ближе и присела на ступеньку, стараясь слушать внимательнее. Свет лампы в гостиной бросал тёплый, мерцающий круг, и тени плясали на стене, как маленькие призраки. — Это было очень давно, — начала женщина, голос её стал шершавым от времени. — Ещё во времена Первого Хокаге, когда деревня только-только росла. Жила была молодая девушка, чуть старше тебя, красивая, амбициозная, добрая. Она приходила к реке и плакала каждый день, пока не сбросилась в неё однажды.       Холод пробежал по Юки. Пальцы невольно сжали край ведра — дерево в ладони было тёплое и неровное, как будто отвечало на её напряжение. — Почему? — выдавила она, не в силах скрыть дрожь в голосе. — Говорят, что она ушла вслед за возлюбленным, погибшим на войне, — ответила старушка и, как будто идя дальше от рассказа, тихо добавила: — Только вот, когда одинокие девушки приходят к реке глубокой ночью, они видят её. Не отражение, а её — бледную, мокрую, как лунный свет на воде.       Юки усмехнулась — это была привычная реакция: рационализм, почти презрение к суевериям, выстроившимся годами. — Нельзя спутать своё отражение с кем-то другим, — сказала она вслух скорее сама себе, чем бабке. — Она может показать тебе будущее, — настаивала старушка. — Кто будет твоим партнёром, и что с ним станет. Я сама её видела когда-то, — и в этом признании слышалась не столько гордость, сколько усталое смирение.       Юки почувствовала, как в её груди что-то дернулось, словно старый шрам проснулся от прикосновения ветра. Будущее. Партнёр. Судьба. Слова ударили по болезненным местам: смерть Курокавы, матери, неумение помочь, страх потерять ещё кого-то. Она мысленно оттолкнула эти картины и встала, поднимая тяжёлые ведра. — Может быть, — тихо сказала она, — но я не хочу перед сном питать свои страхи байками. Лучше уж помоюсь и высплюсь.       Выходя, она услышала последние слова бабушки: «Я тебя предупредила», — и, невольно усмехнувшись, подумала, что такие легенды хороши лишь для того, чтобы пощекотать нервы. Но где-то внутри, как семечко, забрезжил щупальце сомнения: а что, если в этом есть хоть крупица правды?

***

      Река протекала в небольшой выемке за деревней, туда вела узкая тропка, заросшая мокрой травой. Подойдя ближе к воде, Юки на мгновение остановилась на краю — слова старушки ещё звенели в ушах, и она не хотела провоцировать судьбу. Она опустила на землю пустые ведра и глубоко вдохнула — ночной воздух был острый, пропитанный влажной прохладой и запахом сырости. Ветер, дувший со стороны реки, развевал тёмные пряди её волос и тревожно стряхивал листья с ветвей; где‑то вдали щебетали сверчки, их монотонный писк действовал успокаивающе и вместе с тем наводил лёгкую грусть.       Луна поднялась высоко и ровным серебром ложилась на поверхность воды. Юки прикрыла глаза на секунду, давая себе паузу: ей хотелось сказать себе, что это лишь ночь и легенды — выдумки для любопытных. Любопытство, однако, подмигивало изнутри, а тревога тянула холодной ниткой по спине. Она сделала шаг и, вздрогнув, наклонилась посмотреть в воду. Сначала там было только её собственное отражение — усталое, бледное, с тёмными кругами под глазами. «Вот и всё», — подумала она с лёгким разочарованием.       Но вода шевельнулась: мелкие волны пошли от лёгкого порыва ветра, и отражение исказилось. На мгновение поверхность словно развернула перед ней завесу, и вместо знакомого лица Юки увидела другую девушку. Та была моложе и бледнее, чем сама Симидзе, одета в простое белое платье, а запястья её были застыло перекрещены так, будто шёл тонкий, тёмный шрам. Глаза незнакомки горели не живым светом, а пустотой — в них было столько боли и опустошения, что Юки почувствовала, как в груди защемило.       Холод пополз по коже, ладони охладились, пальцы будто отнялись; в ушах застучало. Ноги едва не подкосились, но она удержалась на ногах, словно не желая поддаваться панике. Сердце колотилось так, что казалось — сейчас выскочит наружу. — Неужели это правда? — вырвалось у неё вслух, голос шелестел на ветру.       Снова подул ветер, и волны исказили картину ещё сильнее. Отражение сместилось вправо, словно кто‑то незримый сдвинул на поверхности пазл. Теперь к девушке в белом примешался другой образ: лицо было фарфорово‑холодным, белокурые пряди слегка разбросаны ветром, и лишь один глаз смотрел прямо в неё — глубокий, привычно спокойный, но пронизывающий. Юки узнала его с парализующей ясностью: это был Хатаке Какаши, её командир. Она застыла — не сразу поняв, было ли это ещё частью видения или простым совпадением отражений. Пальцы задрожали; инстинкт подсказывал отступить, но любопытство клонило к воде. Неожиданно тонкий, ровный голос раздался прямо у неё за спиной. — Что ты там разглядываешь?       Она вздрогнула и обернулась. Какаши стоял на тропинке, руки в карманах, фигура расслаблена, маска прикрывала лицо, но в глазах сверкнула его неизменная внимательность. Он появлялся так тихо, будто и не приходил — просто оказался. Юки на секунду почувствовала лёгкое смущение и одновременно неловкость, как будто попалась на чём‑то запретном. — Как давно вы здесь? — выдала она, отвечая на вопрос его взглядом. — Я пришёл раньше тебя, — спокойно произнёс он. — Услышал, что в домике проблемы с трубами. — Его голос был ровным, привычно спокойным; в нем не было ни упрёка, ни удивления. Кожа на задней части шеи у Юки осторожно зашаталась — Какаши смотрел так, будто просеивал её мысли. — Я пришла за водой, — быстро бросила она. — Хотела принять ванну, трубы засорились. А вы? — То же самое. — Он подошёл ближе и посмотрел на пустые ведра у её ног. — И что там было в воде?       Вопрос прозвучал просто, но в нём чувствовалось внимание, которое Юки всегда находила одновременно холодным и пронизывающим. Быть под его прицелом было как стоять на экзамене: он не говорил много, но его молчание требовало ответа. Её кожа покрылась тонкой коркой раздражения от внезапного допроса; чувство, что её оценивают, усилилось. Какаши всегда смотрел сквозь людей — это раздражало и настораживало. Она знала о его прошлом, о том, как смерть товарищей отпечаталась в его жизни; знала и о его склонности не привязываться, не впускать людей близко. Но сейчас она не собиралась обсуждать чужую печаль. — Ничего особенного, — коротко ответила Юки, стараясь придать голосу деловой тон. — Просто проверяла, можно ли набирать воду. — Её пальцы уже крепче сжали край ведра.       Краткая пауза. Какаши ещё раз уставился на поверхность реки, словно пытаясь увидеть то же, что и она. Юки почувствовала, как её сердце медленно возвращается к прежнему ритму. Немного смущённая и всё ещё напряжённая, она наклонилась, наполнила одно из ведер водой, затем второе. Мысли о видении цеплялись за неё, отбрасывая тень: кто была та девушка в белом? И что означал образ её командира в отражении? Было ли это предупреждение, пробуждение чужой боли или просто игра света и ветра? Она жадно сделала ещё один глубокий вдох, выпрямилась и, не желая больше задерживаться, решила возвращаться. «Нужно уходить», — сказала она себе и громко, уверенно поставила первую ногу на тропинку обратно в деревню, но взгляд её невольно ещё раз скользнул по воде, где лунный свет уже вновь отразил лишь её усталое лицо. — Я помогу, — выхватив наполненные ведра водой, Какаши последовал впереди, будто ограждая её своей спиной.       Всё ещё смущённая, Юки шагала за командиром так тихо, будто не хотела нарушить тонкий слой неловкости, который накрыл их после той сцены у реки. Ей казалось, что этот вечер утащит за собой слова, а утро всё исправит — сон смоет краску страха и странного сближения. Она ловила себя на том, что рассматривает его силуэт: спина, стянутая под тёмной водолазкой, линии плеч, которые привычно ровно неслись в его походке. Её щеки пылали; она уводила взгляд на тропинку, стараясь заглушить собственное сердцебиение, которое стучало не в такт с её рассудком.       Хатаке действительно ничего не сделал провокационного — лишь разговор, спокойная манера и едва заметное присутствие рядом. И всё же Юки воспринимала это личным испытанием: она, медик, дисциплинированная и серьёзная, внезапно обнаружила, что её тело откликается на простые вещи — на силуэт, на запах одеколона, что иногда исходил от его тела, на ровный шаг. Она не отрицала, что Какаши был привлекателен; но головой понимала: между ними — устав, ранги, и слишком много предшествующей боли, чтобы позволять себе что‑то большее.       Она глубоко вдохнула, стараясь вернуть себе хладнокровие. Внутри рвалась смесь раздражения и смущения: раздражение — от собственной слабости, смущение — от того, как легко внутренний страж сдался перед необъяснимым тянущим чувством. Его фигура казалась ей одновременно далеким и опасно близким, как всполох света в густом тумане воспоминаний о тех, кого они уже потеряли. Юки сжала кулаки, словно запирая там своё смятение, и повторила себе, что их отношения — только долг и порядок.       Они вошли в дом почти одновременно; внутренний воздух был теплее, пропитан запахами сушёных трав и старой древесины. Хозяйки за столом не оказалось; её место было пусто, напротив — чашка с остывшим чаем и аккуратно сложенная тряпка. Тишина дома казалась громче, чем разговоры у реки: она давила на уши, обволакивала плечи, и Юки ощутила, как от усталости веки стали тяжелеть. Ещё в коридоре ей стало ясно: ночь не собирается развязывать свои узлы позора и тревоги просто так. Она предположила, что после душа всё станет яснее — или хотя бы привычней.

***

      В другом конце деревни Амелия сжимала платок — он давно был уже мокрый и тяжёлый от слёз. Её комната была холодна, как будто сама стена пыталась выжать из неё последние силы; на деревянном столе лежал свёрнутое послание с заголовком, который всё равно звучал неверно. «Мадара уничтожен». Слова таранили её разум, дробили его на острые части, от которых боль в груди становилась острой и плохо поддавалась дыханию.       Она ходила по комнате туда-сюда, руки тяжело опускались у бёдер, а потом снова взлетали вверх, рвущиеся к невозможному — к доказательству, что это ложь. Внутри бушевало протестное чувство: она боготворила этого человека, видела в нём не угрозу, а стремление к идеям, которые ей казались понятными. Как можно было так просто объявить его палачом? Как можно было предать образ того, кого она хранила в сердце? Слёзы подпирали глаза снова и снова; горло сдавливало горьким комом, и она давилась, выплёвывая на пол немоту. Иногда Амелия останавливалась у окна и смотрела в ночь — вялый свет фонарей, спящие крыши и редкие силуэты прохожих, казалось, ничем не отличались от вчерашнего вечера. Но внутри всё изменилось: мир задавленно шептал, и шёпот этот ранил сильнее крика. По щекам бежали следы слёз, холодные как вода из реки, и руки её дрожали, когда она держала в ладонях письмо, слухи. Она вспомнила голос, манеры, свет в глазах человека, которого называла кумиром — только воспоминания теперь казались тонкими, как стекло, и могли рассыпаться в любой момент. Сердце требовало справедливости, разум — доказательств; между ними зияла пропасть, и она не знала, с какой стороны начать переправу.       Гнев то поднимал голову, то затихал под грузом печали. «Они оклеветали его», — думала она сквозь стиснутые зубы, и в этом утверждении была не столько уверенность, сколько твердое обещание самой себе: выяснить правду. Как — она не знала. Но длинные пальцы Амелии сжали края платка так крепко, что ткань скрипнула, и в этот звук вплелась решимость. Пусть голос деревни и авторитетных людей говорит, что всё кончено — в её сердце продолжал жить другой образ, и она не позволит уничтожить его без борьбы.       Стук в дверь отвлек девушку от раздумий и собственного бичевания. Она повернула голову в сторону коридора, противостояв с желанием не открывать вовсе, но второй настойчивый стук вернул её в реальность, и ей пришлось подойти к двери и взглянуть на нарушителя. На пороге стоял Тобирама Сенджу — брат Первого Хокаге.