Возрождение

— Амелия, здравствуй, — голос мужчины был ровным, но в нём сквозили годы и усталость. Белые пряди у висков тревожно блестели в свете. — Я пришёл проведать тебя.       Она посмотрела на него холодно, так, будто слово «проведать» было оскорблением. Её глаза, опухшие и красные, смотрели прямо — без отчаяния, без просьбы о пощаде. — А смысл? — слова срывались сухо, как будто с последних сил. — Вам ведь всё равно, как я здесь.       Мужчина застыл. В нём играло ошеломление, затем — тупая вина, которую он пытался спрятать за безмятежностью маски. Он не ожидал, что Амелия, та, о которой когда-то мечтал, сейчас будет похожа скорее на тень живого, чем на человека. Тобирама переступил порог с твёрдым, почти принуждённым шагом — он пришёл целенаправленно: если она оплакивает того, кого он ненавидел, он хочет подставить плечо. Но надежда на близость оказалась для неё лишь дополнительной обузой. Амелия сжала кулаки, губы дрожали от скрываемого гнева, и прошла дальше, не позволяя себе смотреть по сторонам. Ей не хотелось чужого сострадания — она хотела горько плакать одна, пока слёзы не иссякнут и не оставят пустоту, в которой можно было бы хоть как-то дышать.       Комната встречала тишиной и беспорядком: разложенная вразнобой одежда, опрокинутая ваза, крошки на столе. Казалось, что хаос появился как продолжение внутреннего состояния хозяйки — разбитое, неряшливое, уставшее. Амелия прошла, собирая вещи, её движения были резкими, почти машинальными — каждая поднятая вещь, каждый жест казались отчаянной попыткой привести мир в порядок, чтобы хотя бы в этом месте не царила буря. Тобирама внимательно смотрел на неё. Он видел потрёпанные волосы, болезненную бледность кожи и пустоту в глазах — как если бы несколько дней не могли доставить ей ничего, кроме боли. Ему стало стыдно за свою роль в том, что с ней произошло, но словами объяснить это было невозможно. — Что-то ещё? — фыркнула она голосом, в котором не было приглашения. — Могу я чем-нибудь помочь? — спросил он, стараясь говорить мягко, хотя слова звучали чужими на его губах. — Да. Уйти отсюда.       Её ответ ударил по нему сильнее любого признания. Тобирама молча повернулся и вышел, оставляя за собой лишь едва уловимое дыхание сожаления.

***

      Юки проснулась с первыми лучами солнца, но сон всё ещё висел в груди тяжёлым грузом. Он был не просто кошмаром — в нём она жила, чувствовала. Сжимая простыню в ладонях, она пыталась воссоздать образ, отловить деталь, чтобы понять: это было предупреждение или остаток горя? Она лениво потянулась, глаза ещё были матовыми от сна. Мысль о возвращении домой, к отцу, согревала — он беспокоился, и его забота была тем якорем, который держал Юки на поверхности в эти дни. После смерти матери они стали ближе; хоть на сердце и лежала тяжесть, но дом был её опорой.       Она поднялась, собралась, накинула рюкзак на плечо. На первом этаже было тихо. Юки встретила тех, с кем прибыла в деревушку: Ао — ещё не проснувшийся, склонившийся у входа и зевающий; Итачи уже вышел на улицу, его фигура была отстранена; Какаши разговаривал с хозяйкой, благодарил за приют, глаза его были спокойны, но внимательны. Все четверо, кажется, были в разном мире: Ао — расслаблен и игрив; Итачи — вдали от эмоций; Какаши — спокойный профессионал. Хатаке — командир, рядом с Юки — уверял своим присутствием. Она ловила на себе чужие взгляды и вдруг почувствовала щемящее одиночество даже среди товарищей.       Старушка-хозяйка улыбнулась доброжелательно и ещё раз повторила вчерашнее: — Я же предупреждала. Надеюсь, ты удовлетворила своё любопытство.       Юки успела лишь кивнуть — старушкины слова звучали мягко, но в них пряталась печаль, будто женщина видела за девичьей улыбкой больше, чем сама Симидзе. Когда она обернулась — хозяйки уже не было: как будто и след её исчез. Юки вздрогнула от странного чувства: реальность или видение? Оно не отпускало её всю дорогу до Конохагакуре. Путь занял три часа. Они шли неспешно по знакомым улицам: Ао скинул руки за голову и растянулся, позволяя себе не думать ни о чём тяжёлом; Итачи шёл в стороне, словно не принадлежал к компании; Хатаке держался рядом с Юки, его молчаливое присутствие было чем-то тёплым и надёжным. Тишина между ними была не пустотой, а заполненной мелкими невыступившими словами.       В резиденции Хокаге они поднялись по ступеням в кабинет. Какаши тихо постучал — дверь отозвалась коротким «входите», и команда вошла внутрь. Третий Хокаге сидел, разглядывая бумаги. Его лицо тронуто морщинками, губы дернулись в усмешке, которая одновременно и обнажала усталость, и давала понять — он рад видеть подчинённых. Хокаге отложил бумаги, закурил сигару, и дым на мгновение застил его лицо, придавая речи торжественный оттенок. — Господин Хокаге, отряд АНБУ успешно вернулся с миссии, — начал Какаши. Он сделал паузу, затем продолжил ровным голосом: — Помещик, скрывавшийся на территории Деревни, скрытой в Тумане, ликвидирован. Его шпионы схвачены и доставлены в отдел допроса.       Старик усмехнулся, поднимаясь из удобной позы — он явно был доволен. — Хо-хо, вы хорошо потрудились. Даю вам несколько дней выходных — навестите близких, отдохните. Можете быть свободны, — сказал он, но взглянул на Какаши дольше обычного. — Кроме тебя.       Он кивнул в сторону двери, и остальные вышли шагом легче: миссия завершена, и каждый думал о собственных делах. Ао с легкой насмешкой повернулся к Юки, его глаза блеснули: он выглядел готовым к безобидной пакости. Юки инстинктивно напряглась. Этот взгляд всегда значил, что он что-то затевает — и обычно это было не по её вкусу. Она замерла на секунду, потом решительно отвернулась в сторону выхода, чтобы догнать Итачи. — Не хочешь прогуляться? — не отступал Ао, удерживая на лице едва заметную улыбку. — Нет, — отрезала она. Слова были короткие, без места для возражений. Она не хотела быть той мишенью, которую можно дразнить ради забавы. Юки шагнула к двери, плечи немного дрогнули от неприятного чувства.       Ао фыркнул, усмехаясь, и, обгоняя её, слегка столкнул плечом: — Ну и не надо, — прозвучало с игривой издёвкой.       Юки едва не улыбнулась в ответ, хотя внутри всё ещё был осадок от сна и странной встречи со старушкой. Она только стряхнула с плеч остатки раздражения и вышла в уличный солнечный день — в мир, где каждый шаг таил свои испытания и маленькие утешения.

***

      День был прекрасным. Вернувшись домой, Юки первым делом пошла в ванну — закрыла за собой дверь и на минуту позволила тишине обнять усталое тело. Влажный пар окутал плечи, и приятная прохлада стекала по коже, успокаивая бледность после долгого дня. Она закрыла глаза, прислонившись лбом к прохладной кафельной стене, и на миг забыла про утренние подъемы, про тренировки до седьмого пота — было странное, но такое редкое ощущение, что мир перестал требовать от неё немедленных действий. Тем временем глава семьи, Нообору Симидзе, с тихой удовлетворённостью наслаждался редким воскресным утром. Он сидел на кухне, аккуратно разложив приборы, на столе стоял свежесваренный кофе — тонкий аромат горячих бобов заполнял комнату, мягко перебивая запах мыла и только что вымытых полотенец. Нообору смотрел на уже накрытое место напротив и невольно улыбнулся: давно они с дочерью не позволяли себе такой медленной трапезы, не перебиваемой делами. Лето давало эту роскошь — гулять, лениво часами ничего не делать, ловить тёплые лучи солнца и просто быть рядом.       Юки, наконец, одевшись, вышла из ванной. Её волосы ещё чуть влажными спадали по плечам, голубые глаза светились спокойствием. Когда она заметила, что отец уже всё приготовил, её усталость на секунду отступила. Она подошла к столу, глубоко вдохнула аромат кофе и, улыбнувшись, подумала про себя: «Прекрасное утро для прекрасного дня». Это была не просто мимолётная мысль — в ней укрывалась благодарность за простоту и за редкий покой. — Доброе утро, — сказала Юки, садясь. — Мм, приятно пахнет.       Нообору тоже улыбнулся, его глаза на секунду замерли на дочери, в них смешались теплая гордость и лёгкая печаль от того, как быстро взрослеет Юки. — Тогда не будем затягивать и начнём трапезу, — радостно произнёс он, беря в руки прибор.       Но только они начали есть, по входной двери раздался глухой, отрывистый стук. Оба одновременно обернулись к коридору; в воздухе повисла неожиданная напряжённость. Юки мгновенно ощутила холодок — опыт подсказывал, что битая минутами тишина обычно предвещает не дружеский визит. АНБУ, как правило, не стучал в дверь приглашённо-учтиво. Она узнавала их манеру — строгую, бескомпромиссную. Юки раздражённо цокнула языком и встала из-за стола; ей не хотелось, чтобы этот редкий выходной ускользнул из-под пальцев. Нообору поднялся первым и направился к двери. Юки замерла в коридоре, прислушиваясь: шаги на лестнице, сердце билось быстрее — не потому, что она боялась, а потому, что ей не давало покоя ощущение, что сейчас что-то пойдёт не так.       Дверь открылась, и в проёме показался человек в маске АНБУ: жёсткий тон, холодный взгляд под маской. — Нообору Симидзе, — сказал он сухо. — Прошу, проследуйте с нами. Третий вызывает на совещание.       Его голос был ровным, без интонаций, как человек, привыкший не объяснять причин. Появившись столь громко, он так же внезапно и исчез в коридоре, не давая времени на вопросы. Нообору и Юки переглянулись, в их взглядах мелькнуло молчаливое понимание: если Третий зовёт так, значит, дело серьёзное. — Что-то произошло очень страшное, — твердо сказал отец, смотря на закрытую дверь.       Отец собрался быстро, бессильно глотнув кофе, и вышел из квартиры, шаги его были напряжёнными, но решительными. Юки стояла в дверях, ощущая, как спокойствие утра расползается по краям, словно краска, размазанная по бумаге. Она не знала ещё, какая буря начнёт ломать их покой. День тянулся быстро и тяжело, а ночь опустилась уже глубокой и суровой, когда Юки, уставшая и с напряжённым взглядом, оказалась на пороге кабинета Хокаге. Свет в здании был приглушён, коридоры пусты — только в кабинете витало тусклое освещение и запах бумаги, одиночества и важности.       Третий Хокаге сидел на пуфе, лицо его было суровым, но голос — твёрдым и усталым. — Сегодня совершено нападение на клан Учиха, — произнёс он, переводя взгляд с одного подчинённого на другого. В его глазах было и усталое раздражение, и слабая тревога. — Какаши, я хочу, чтобы ты отправился с Юки на поиски Итачи.       Слова висели в воздухе, как вызов. Юки почувствовала, как в горле пересохло, внутри вспыхнуло множество чувств: гнев на то, что снова вмешивают её в чужие войны, и почти профессиональное любопытство: «Что случилось с Учихами? И почему именно меня взяли с Какаши?» Она знала, что это не будет лёгкая ночь. Но где-то глубоко внутри, за тревогой и усталостью, возникло знакомое предвкушение опасности.

***

— Почему нас отправили вдвоем? — Юки прыгнула с ветки на ветку, и голос её звучал слишком громко в ночной тишине, будто стараясь заглушить собственное любопытство.       Какаши молчал. В свете луны кусты бросали тёмные, режущие тени, и хруст ветвей под ногами казался громче, чем положено. Девушка чувствовала, как любопытство медленно пожирает её изнутри: почему Хокаге послал преследовать Итачи только двоих? Смотря на спину капитана, она цокнула и непроизвольно нахмурилась — раздражение от его молчания проявилось в каждом резком движении. Какаши лишь повернул голову на секунду, потом снова уставился вперёд, губы едва заметно сжались; он взвешивал слова, которые не торопился произносить. — Мы не одни, — коротко ответил он, голос был сухим и ровным. — Ещё максимум трое отправляли преследование, но они ушли сразу же, как только всё произошло. Юки выдохнула, будто пыталась унять тысячу вопросов в голове. — То есть мы как подкрепление, — сказала она, но в её тоне уже слышалась попытка взять себя в руки и придать словам уверенность. Какаши на мгновение опустил взгляд, в нём промелькнуло что-то тяжёлое. — От той команды нет вестей, — звук его голоса стал холоднее. — Возможно, их уже нет.       В голове Юки всё путалось — жесты, образы, воспоминания. Почему Итачи вырезал клан? Зачем? Каждое новое воспоминание падало тяжелым камнем: она помнила, как на одной миссии Итачи говорил о своём младшем брате с такой мягкостью, что тогда это казалось почти странным на фоне его спокойствия. Неужели за всем стояли какие-то политические игры? Мысли скачками мельтешили в голове, но она отчаянно махнула рукой, стараясь прогнать их, и вернула взгляд на дорогу, где темнела тропа. Какаши снова повернул голову, на этот раз его глаза встретились с её на долю секунды, и в них было нечто пронизывающее. — Старайся не смотреть ему в глаза, — сказал он тихо. — Я вступлю в бой, а ты жди в засаде.       Юки кивнула, и в её движениях появилась решимость. Она почувствовала, как плечи напрягаются, как пальцы сжимаются вокруг рукояти кунаи; дыхание стало ровнее, как будто она специально затаила его, чтобы ничего не выдать. — Поняла, — более серьёзно произнесла Симидзе, и в груди у неё холодной волной залегло предчувствие грядущего столкновения.       Догонять Итачи пришлось недолго. Юки отскочила в сторону и, обогнав Какаши, заняла более выгодную позицию в тени кустов, холодный воздух ночи щекотал лёгкие, сердце билось учащённо, каждое движение было рассчитано до мелочи. Какаши ускорил шаг, почти не издавая звука, намеренно приглушая чакру — они не хотели, чтобы Итачи начал первым. Юки спрыгнула на землю и бросилась к ближайшему кусту, присев за ним, и тогда тишину порвал металлический звон: бой начался.       В свете луны двое — когда-то товарищи по команде — обменивались ударами и словами, их кунаи серебрились в воздухе и снова столкнулись. Всё происходило быстро, жестко, без пауз: каждый выпад рвал воздух, каждый блок отдавался ударом в грудь. Итачи выпустил огненный шар — яркий, но краткий всплеск раскалённой пыли — и в следующую секунду исчез, появившись уже за спиной Какаши. Лезвие рассекло кожу на руке капитана, и кровь всплыла тёмными искрами на ладони. Какаши успел отскочить и обернуться, их разговор продолжился, но слова звучали будто сквозь воду — Юки ловила не столько смысл, сколько ритм движений, чтобы не упустить ни одного жеста.       Юки заметила в движениях Итачи нечто иное — не ту легкость, что была у него во время прохождения миссий, а тяжесть, как будто каждый шаг давался ему через силу. Его глаза казались уставшими, плечи — сдавленными невидимой ношей. В ту же минуту ворона, сидевшая на ветке рядом, резко взмахнула крыльями, взвыла пронзительным криком и метнулась вниз, чёрная тень пронеслась перед её лицом. Она невольно отвела взгляд, пытаясь отогнать птицу — в её груди вился металлический страх: нельзя терять концентрацию. Но отвлекшись на ворону, Юки потеряла Итачи из виду. — Юки! — внезапный, резкий крик Какаши пронзил и заставил голову дернуться в его сторону.       В тот же миг Итачи использовал замешательство, в одно движение подпрыгнул и врезался в неё — удар в живот оглушил: воздух был выбит из лёгких, в ушах зазвенело, и перед глазами на долю секунды вспыхнуло белое пятно. Юки отлетела назад; спина с оглушительным стуком врезалась в ствол дерева. Дерево вздрогнуло под ударом, треснуло по сердцевине и раскололось на две половины, обрушив на неё дождь щепок и смолистый запах коры. Боль пронзила всё тело — острая, горячая, как от прикосновения железа. Дыхание не возвращалось, в горле стоял привкус крови; мир вокруг сузился до расплывчатого круга луны, шороха листвы и тяжёлого, напряжённого голоса Какаши. Словно время замедлилось, и всё, что оставалось — почувствовать, как дерево стало холодным и тяжёлым, прижавшее к земле её тело.