Возрождение

      Солнце лилось чистым золотом, и прохладный утренний ветерок играючи теребил листву на деревьях. Амелия сидела у небольшого луга за домом и, напевая ту самую песенку, что так любила её младшая сестра, аккуратно рыла маленькие лунки. По плану она хотела сегодня привести в порядок свой сад — давно мечтала украсить клумбы — но хозяйственные дела почему‑то всё время оттягивали момент, когда можно было заняться этим целиком. Земля ещё хранила свежесть недавнего дождя, и влажный запах почвы радовал её так же, как и переданная от соседки пара росточков: старушка напротив часто подкармливала её саженцами — знала Амелию с детства и помнила, как раньше мать девушки занималась флористикой. Болезнь отняла у них мать, и с тех пор Амелия с Мейли держались друг друга как могли.       Мейли — младшая сестрёнка — всегда была рядом в мыслях и в обещаниях, думать о ней — значит чувствовать ту тихую ответственность, которая не даёт Амелии покоя. Она сажала цветы мягкими, уверенными движениями, губы улыбались в такт мелодии, и руки, испачканные землёй, казались ей надёжным якорем в этом мире. Внезапно солнечные лучи ослепили, и от тени у неё перед глазами она подняла голову. На тропинке стоял Мадара — неподвижный, как статуя, и с любопытством разглядывал инструменты, ростки и саму девушку. Амелия сначала недовольно хмыкнула, будто нарушитель имел смелость мешать её порядку, но уже через миг криво, но ярко улыбнулась — улыбка, в которой сквозила и легкая насмешка, и тепло. — Доброе утро, — произнесла она, не отрывая взгляда от этих холодных тёмных глаз, что всегда странно её завораживали. В голосе слышалась лёгкая дрожь — она не хотела выглядеть ранимой, но сердце почему‑то немного подскачивало в груди.       Мадара медленно обвёл взглядом лопатку, ряды посаженных лунок, а затем встретился с её глазами. — Чем занимаешься? — спросил он ровно, всё ещё внимательно изучая окружение. — Я думал, ты сегодня пойдёшь в Академию.       Амелия встала, положив лопатку на траву, и на её лице мелькнула играющая улыбка. — Что мне там делать? — голос получился дерзким и одновременно усталым. — Мейли учится, а я только помешаю. Ей будет неловко из‑за меня.       Мадара вздохнул — тихо, сдержанно. Он знал, насколько упёрта могла быть Амелия, и видел, как она защищает сестру, словно ту самую песенку — от ветра и чужих взглядов. — Ты правда отказалась от роли учителя? — его руки сложились на груди, и в взгляде промелькнуло недовольство, но не зло, а небольшое беспокойство.       Несколько дней назад на встрече с Первым Хокаге Амелии предложили стать учителем для новичков в недавно открывшейся Академии. Она, по сути, не владела боевыми техниками и чакрой — была простой жительницей деревни, но знала своё дело: травы, настойки, первая помощь. Старшие хотели найти людей, которые могли бы передать молодым знания в области медицинского ниндзюцу — особенно накануне войны, что тлела на границах и заставляла готовиться ко всему. Первый был мягок и сочувственен, Мадара же — другой: дисциплина, холодная строгость и тот страх, который он внушал одним своим видом. Но Амелия умела видеть в нём то, что было спрятано глубже — тёплую заботу, тихую наблюдательность и надёжность. Она любила его за это, и мысль об отказе от позиции учителя обжигала её: с одной стороны желание держать Мейли в безопасности, с другой — понимание, что её знания могли бы помочь многим. — Ты волнуешься за меня или за Академию, — её голос стал резче, чем она хотела, в нём проскакивала и обида. — Я просто не хочу, чтобы Мейли чувствовала себя неловко среди других.       Мадара на мгновение замер, и в его лице промелькнула растерянность. Он отвёл взгляд, словно не зная, как ответить на эту прямоту. Пальцы его сжались на краях плаща, но ударов в голосе не было — только мягкое смущение. — Думаю, — проговорил он тихо, не решаясь прямо смотреть ей в глаза, — Она была бы рада видеть тебя там. Ты знаешь то, что не каждому доступно, и людям это нужно.       Амелия почувствовала, как в груди что‑то отозвалось теплом. Мадара не мог скрыть своего смущения при виде её глаз — тех самых, в которых, как он сам признавал себе редко, отражался океан чувств. Впервые, увидев голубоглазую, он был поражён простотой, её душа словно отбрасывала свет вокруг, и он боялся испачкать этот свет своими жестами. Поэтому он так часто сдерживался: не показывал того, что кипело внутри. Но сейчас, стоя так близко, он с трудом сдерживал дрожь в голосе и легкую дрожь по коже — сердце его неожиданно учащённо билось, по телу пробежали мурашки.       Амелия подошла ещё немного ближе — привычное движение, за которым скрывался целый мир мелких надежд и страхов. Она повернула голову так, словно хотела поймать в его глазах какую‑нибудь искру согласия. В воздухе стоял запах влажной земли и немного травы, её волосы чуть прикрывали лицо, и на мгновение мир сузился до их двух дыханий. Мадара медлил, и любопытство, будто тихая птица, всё сильнее раздирало его изнутри: как долго они ещё будут стоять так близко, не произнося лишнего? Его взгляд скользнул по её губам, затем вернулся к её глазам — и где‑то глубоко внутри возникло понимание, что простая улыбка Амелии уже изменила его больше, чем он хотел бы признать.

***

      Тихий ветер с шорохом просвистел через приоткрытое окно. Юки прижалась к подушке и медленно приоткрыла глаза: сон отступал как волна, унося с собой детали, но оставляя тёплое, знакомое ощущение — будто материнские руки ещё нежно держат её и убаюкивают. Она поморгала, перевернулась на спину, низ живота слегка побаливал, по коже пробежали мурашки от ледяного утреннего воздуха. В комнате была гробовая тишина — слышалось только её собственное дыхание, ровное и короткое.       Юки лежала, укутанная пледом, который она бросила на диван и забыла. Она медленно встала и осмотрела спальню: Какаши ушёл рано, даже не дождался, когда девушка проснётся. Может быть, он чувствовал стыд или угрызения совести — а может, просто не выдержал. Юки не корила его за то, что уже не вернуть. Действия Хатаке она пыталась объяснить сиюминутным опьянением, а свои — как следствие тех чувств, что давно ждали признания. Свернув ноги к груди, Симидзе сидела и позволяла мыслям кружиться: когда они ещё встретятся? Стоит ли молчать или сказать всё прямо?       Потянувшись, Юки встала окончательно. Сегодня у неё был выходной после тяжёлой работы, но отдых казался чужим словом. В ванной сверкнуло зеркало — лицо было бледным, под глазами чётко виднелись синяки от недосыпа, а на шее — несколько бордовых следов от губ Какаши. Она умылась холодной водой: струи смывали усталость и, казалось, чуть стирали следы вчерашней ночи. В душе задымлённой от паров и запаха мыла Юки пыталась привести мысли в порядок. Сегодня она собиралась встретиться с Куренай, но мысль раскрыть всё сейчас казалась неуместной. Она не держала перед подругой тайны принципиально, но это было слишком личное, слишком свежее, чтобы выкладывать всё на ладони.       В груди то и дело подскакивало сердце — то от стыда, то от надежды. Юки представляла себе все возможные исходы: от спокойного принятия до резкого отталкивания, и каждый образ оставлял вкус горечи. Ей хотелось признаться Какаши, но страх потерять репутацию, спокойствие — всё это сжимало горло. Ещё сильнее её пугала мысль, что открытость может разрушить то хрупкое, что осталось между ними. По щеке пробежал холодок сомнения, но рядом с ним тёплая искорка решимости: лучше честность, чем вечное притворство. — Лучше пусть это останется между нами, — прошептала Юки себе, и голос вырвался тихим, чуть дрожащим шёпотом, когда она заходила в кабинку. Внутри стало тише, только шум падающей воды и её собственное дыхание — здесь она могла быть честной хотя бы с самой собой.       Дети гоготали во дворе, их звонкий смех растекался по утреннему воздуху. Симидзе неторопливо шла к небольшому кафе, где должна была встретиться с подругой. Подойдя ближе, она увидела за столиком Куренай Юхи: та сидела, устало опершись локтями на стол, и смотрела куда‑то вдаль, словно пытаясь найти там забытый покой. Симидзе улыбнулась тихо и присела напротив — взгляд её сразу упёрся в ту самую усталую печать под глазами, которая так и просила о простом человеческом отдыхе. — Сложно быть семпаем, а, учитель Куренай? — рассмеялась Симидзе, подмигнув и задорно наклонив голову.       Куренай вздохнула, взяла в руки тёплый стакан чая и обхватила его ладонями, будто отыскивая в паре тепла опору. — Ты хочешь меня подколоть? — раздражение в голосе было мягким, больше уставшим, чем сердитым. Она сделала маленький глоток, отпустила пар и продолжила, глаза блеснули от усталости: — Конечно, ученики меня радуют, но никак не могу понять, как им работать в команде. Киба рвётся вперёд, как шквал — напоминает кого‑то очень упрямого. Шино говорит странно, так что мне приходится дважды вслушиваться. Хината… Хината всегда соглашается на всё, потому что боится отказать.       Симидзе слушала, не перебивая, и в её улыбке проскальзывала ирония и тёплая сочувственность. Её пальцы легко постукивали по столу в такт рассказу. — И как же с ними справляться? — спросила она, забавляясь над ситуацией и одновременно всерьёз интересуясь.       Куренай опёрлась спиной на стул, закрыла глаза на мгновение и, расправляя плечи, Юки вздохнула, понимая, что Куренай тяжело было справляться и понимать собственных учеников. — Надо учить их слышать друг друга, а не только слышать команду. Нельзя бросать Кибу первым в бой, если Шино и Хината не готовы его прикрыть. Надо подбирать задания по способностям, давать им время на согласование — и хвалить, когда получается, — вынесла свой вердикт Юки, решительно разобравшись в тревогах девушки, но та лишь тяжело взглянула на голубоглазую, внимая каждое слово, что сказала подруга.       Симидзе усмехнулась, покачала головой: — Плохой ты учитель, Куренай, — легко подтрунивала она. — Лучше понаблюдай за ними побольше, чем давай громкие наставления. Выбери миссии, где каждый сможет показать своё сильное место — так их командная работа станет не почином, а привычкой.       Куренай посмотрела на Юки и впервые за их разговор слегка улыбнулась: в уголках глаз проявились мелкие морщинки от усталости, но в голосе зазвучало облегчение. По столу проскользнул аромат чая, а за окном детский смех продолжал ровно вплетать в утро тепло и надежду — ту самую, которая нужна и учителю, и его ученикам. — Симидзе Юки? — внезапный голос заставил обеих девушек обернуться. — Вас вызывает к себе Третий‑сама.       Человек в маске, как и раньше, так же внезапно возник и так же растаял в воздухе. Юки несколько раз моргнула округлёнными глазами, фраза прозвучала будто из другого мира. Ничего не говоря, она посмотрела на Куренай — та так же ошарашенно всматривалась в место, где только что был посланник. — Похоже, дело срочное, раз таким способом вызвали, — тихо произнесла Куренай, делая глоток ещё тёплого чая. Её голос был ровен, как всегда, но в глазах мелькнуло беспокойство. — Прощай, выходной, — пробормотала Симидзе, тяжело вздохнув. Она встала, помахала подруге и пошла не по своему плану, что наметила на сегодняшний день — не домой, а прямо в Резиденцию.       Генеральная уборка отменилась сама собой: сердце билось не в такт домашним заботам. Постучав в дверь кабинета Хокаге, Юки старалась унять дрожь в руке и предвкушение в груди. Сколько раз она уже стояла за этими дверьми, ожидая приказа — и каждый раз это были разные приказы, разные риски. Сейчас же шаги отдавали тяжестью. После короткого «Входите» она переступила порог и закрыла за собой дверь. Кабинет изменился: вместо пуфика и разбросанных бумаг Хокаге сидел в кресле, а бумаги аккуратно лежали стопкой на столе. Сам мужчина почти не изменился — та же сдержанная сила, смешанная с усталой добротой. Хирузен поднял взгляд и внимательно посмотрел на неё. — Приветствую, Хокаге, — по привычке хотела поклониться девушка, как это делала раньше, когда состояла в АНБУ, но вовремя остановилась и застыла. — Давно не виделись, Юки, — старик усмехнулся, прищурившись и изучающе разглядывая её лицо. — Нообору не хотел, чтобы я тебя вызывал, но только ты можешь помочь в непростой ситуации.       Слова застопорили дыхание. Юки почувствовала, как лёд пробежал по позвоночнику: если Хирузен позвал исключительно её — значит дело связано с тем, что знает только кто‑то из тесного круга. Она с трудом сдержала волну догадок. — На границе нашей Деревни стоит древний храм, — сказал Хирузен, делая паузу. Он встал со стула, сцепил руки за спиной, и голос его стал ровным, как камень. — Ему более пятисот лет. Думаю, тебе известно, чем он прославился. — В Академии особо не рассказывали, — Юки почесала затылок, пытаясь выцепить из памяти обрывки уроков и пробежек у внешних стен Конохи, где они видели купола храма и высокий забор. — Насколько помню, его называли «Храмом Бессмертного Пламени».       Хирузен хмыкнул и, оценочно оглядев девушку — наследницу клана Симидзе — продолжил: — Если помнишь название, может, и историю припомнишь?       Юки только мотнула головой: знала название по слухам, но деталей не помнила. Её ладони потеплели; внутри что‑то сжалось предчувствием. Третий Хокаге вернулся к столу, взял свиток и протянул ей. Юки осторожно развернула его. В центре полотна был изображён круг, вокруг — надписи на старом языке, который она не могла разобрать. Чернила и печать казались слишком тёмными, будто впитали в себя свет. Она подняла взгляд на Хокаге: молчание между ними стало тяжёлым. Он вздохнул и, словно выжидая подходящий момент, произнёс слова, которые ударили точнее кунаи: — Юки… Насколько мне известно, твоя мать не была коренной жительницей. Она пришла из провинции. Мина — была одной из послушниц этого храма.       Этот простецкий факт задел Юки куда глубже, чем она ожидала. Сердце пропустило удар. В голове всплыли обрывки воспоминаний — запах жасмина на её ладони, женский смех и шелковистые длинные волосы. Мать никогда не упоминала, что она пришла из вне, да и отец не рассказывал историю их знакомства. Только сейчас Юки поняла, что практически ничего не знала о своих родителях. Она почувствовала, как горло сжимается, дыхание стало короче. Руки дрожали, но Юки заставила себя не показать смятение, привычка скрывать эмоции из АНБУ сработала автоматически: лицо стало спокойным, почти суровым. Внутри же росло странное сочетание обиды и любопытства — будто кто‑то внезапно вернул ей кусок прошлого, о существовании которого она догадывалась, но никогда не имела права спросить. — Зачем вы мне это говорите? — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Что там?       Хирузен опустил глаза, как будто вернувшись мыслями в давние дни. Его пальцы провели по краю стола, затем он продолжил, и каждый его тон был пропитан тяжестью решения: — Храм охраняет нечто… проклятое. Там попытались воскресить душу — и тот, кто проводил ритуал, был проклят бессмертием и запечатан в святилище. Последствия оказались тяжёлыми для всех. Мне нужны люди, которые понимают древние печати и кто сможет осторожно разобраться с тем, что осталось. Ты — одна из немногих, кто может прочесть и сработать со старыми печатями. И, возможно, для тебя это шанс узнать о матери больше, чем ты знаешь сейчас.       Юки почувствовала, как внутри всё ещё трепещет и ломается, но на поверхности её лицо собралось в маску решимости. Мысль о матери, о бессмертном запечатанной в каком‑то далёком храме, горела новым огнём: это был не просто приказ — это было личное. Она взяла свиток крепче, прочувствовав шершавость пергамента под пальцами, и дальше в голове уже выстраивался план, где каждому шагу предшествовал страх и надежда одновременно. — Чужеродная чакра просачивается сквозь щель, которая недавно образовалась там. Это задание будет лично для тебя, поэтому тебе будут помогать только люди, что служат в Храме, поэтому я рассчитываю на тебя. — Поняла, — Юки решительно посмотрела на Хокаге и кивнула. Это стало первым заданием, куда она отправиться не как шиноби Деревни Огня, а как человек, который был косвенно связан с самой миссией.