Возрождение

      Прохладный ветер ночи одолевал кожу, заставляя Юки съёжиться и покрыться мурашками. Место, о котором говорил Какаши, оказалось тренировочным полем, где ученики привыкали к дисциплине и сражались рука об руку, понимая, что такое командный бой. Зачем он привёл сюда Юки — оставалось лишь догадываться, поэтому они шли молча, будто каждый шаг давил на внутреннюю тишину, которую не хотелось нарушать. Атмосфера была давящая, как если бы над головой висел невидимый груз воспоминаний: может, здесь она просто проигрывала раз за разом одну и ту же сцену в своей голове, или же реальность действительно была такой же холодной. Какаши же шагал по тропинке, ведшей к небольшой реке, звучание воды — лёгкое шуршание и ритм, который иногда кажется голосом совести — в какой-то мере успокаивало. Морской запах, смешанный с холодной тишиной ночи, казался чище и свежей по сравнению с духотой деревни. — Это настолько важно, что вы привели меня сюда, семпай? — остановившись сзади, спросила Юки.       Она вспомнила обиду, что накрыла её голову: Хатаке — сложный в плане чувств и проявлений. Она должна была понять, что они провели достаточно времени вместе в одной команде, но её разум не хотел принимать очевидное. — Хотелось бы расставить все точки, — не оборачиваясь, всё так же смотря вдаль, сказал Какаши. — Можно конкретнее? А то у меня такое ощущение, что этих точек стало слишком много, — усмехнулась Юки, пересилив себя, и подошла ближе, сравнявшись.       Теперь горизонт раскрылся ещё лучше. Вода шуршала, ветер поднимал волны, а небо озарялось звёздами. Картина была выше всяких похвал. Симидзе даже засмотрелась, позабыв, с какой целью вообще шла за бывшим капитаном. — Юки, прости, — тихо пробормотал Какаши, — я был… не в себе. — Это мягко сказано, — вспомнив про тот вечер, у девушки на щеках появился лёгкий румянец. — Я не могу ответить на твои чувства, что ты испытываешь всё это время ко мне, — прикрыв рукой лоб, Какаши не мог смотреть в голубые глаза, которые сейчас с удивлением смотрели на него. — Я повёл себя неправильно. — Хотите сказать, что вы прекрасно замечали мои чувства к вам? — Дурак бы не заметил, как ты смотришь. — Я думала, вы дурак, — горько усмехнувшись, Юки чувствовала, как накатывают предательские слёзы.       Да, им обоим нужно было поговорить. Понять друг друга. Но именно Симидзе не ожидала, что на её чувства не ответят. Наивная? Да. Сколько бы горя и несчастий она бы не пережила, подростковая наивность и некая самоуверенность не исчезли. — Я думаю, что это ты всё неправильно поняла, — повернувшись, Какаши пересилил себя и всё же взглянул на поникшее выражение лица Юки. — Я не давал каких-то общений и не хотел, чтобы так всё обернулось. — Вы воспользовались моими чувствами? — Что? Нет… — покраснев то ли от стыда, то ли от смущения, Хатаке сделал шаг назад, чтобы держать дистанцию. — Просто… я воспринимаю тебя как бывшего товарища, не более. — Я поняла, — сжав ладони до боли, Юки постаралась сдержать накатившиеся слёзы. — Похоже, я была дурой, а не вы.       Это последнее, что куноичи сказала, развернувшись на невысоких каблуках, ушла первая. Без прощания. Это было и не нужно. Какаши всё прекрасно понимал: ему не нужно было что-то большее. Вздохнув, у мужчины будто гора с плеч сошла — давило на чувство вины сильнее, чем смерть близкого. Он просто провёл черту, намекнув, что за неё лучше не переступать. Сейчас Юки уязвима, поэтому лучше было остановить то, что она чувствует и испытывает к шиноби. Ему не нужен был никто, он был сам по себе. Дистанцию, которую он провёл между ними и выстроил ещё одну оборонительную стену, по мнению Какаши, должна была охранять его и не позволять повторить ошибку в будущем.       Симидзе даже и не поняла, как оказалась дома. В квартире, которую не слишком часто видела свою хозяйку, казалась такой же хмурой, темной и холодной. Накатившие слезы всё же потекли по щекам, а боль в груди нарастала с каждым вдохом. Получать отказ всегда было настолько больно? Да, возможно, из-за совместных заданий у них не было времени узнать друг друга, но всё же она влюбилась. Не поняла, в какой момент это произошло, но сердце стало трепетать рядом с Хатаке. Этого факта было уже не избежать и не опровергнуть. Хоть Юки и не стремилась делать громкие заявления или действия в отношении к бывшему капитану, она не думала, что он так быстро проведёт черту между ними. — Я думаю тебе нужен отдых, — Морино стояла рядом с Юки, читая отчёт о проводившемся эксперименте Симидзе. — Я даже не понимаю, что ты написала в последнем отчете. — Простите, я переделаю, — виновато поклонившись, Юки почувствовал, как неприятная боль сжала виски. — Так дело не пойдет, — отложив отчёт в большую стопку бумаг, женщина посмотрела на Симидзе, возможно ожидая рассказа: «Как же так получилось, что эксперимент, над которым ты так долгое время упорно работала, провалился из-за твоей усталости?», — даю тебе неделю, чтобы ты переделала всё это. — Но недели… — резко задрав голову и посмотрев на начальницу, девушка ещё больше пожалела, что так сделала. — Ничего не хочу слышать. Цунаде-сама сказала, что препарат должен быть на стадии разработки, а из всего этого у нас лишь фиксация на бумаге. — Хорошо, я поняла.       Окунуться в работу оказалось лучшим решением — по крайней мере потому, что можно было выдохнуть и забыть вчерашний вечер. Юки почувствовала, как в груди снова сжалось тяжёлое облако усталости: будто кто-то подогнул плечи и держит их под нагрузкой. Да, она и правда устала. От всего: от проблем, трудностей, потерь и одиночества, которое иногда наваливалось дома, как холодный туман. Некого больше её встречать и спрашивать, как прошёл день, некому было пожаловаться на сложное задание, поделиться чем-то светлым и уютным. Никому и ничего. Единственная была Куренай, но и она, по видимости, не всегда была честна с Симидзе. Подруга не осуждала её, ведь бывают такие причины или темы, которые не хочется обсуждать с другими — особенно когда вокруг столько давления и тем, которые лучше держать внутри.       Медбрат, который получил травмы от удара током, пришёл в себя и, впервые за долгий час, позволил себе сделать вдох свободнее. Юки вышла из кабинета Лейлы Морино и направилась прямиком к нему в палату. Скоро придут АНБУ, чтобы опросить бедолагу. Об этом Симидзе узнала от самой Лейлы, которая, проговорилась, пока отчитывала девушку за неудавшийся отчёт, заставила мысль Юки схватиться за неоднозначность. Поэтому прямой наводкой она шла к пациенту. Её сердце стучало немного быстрее — может из-за предчувствия, а может из-за того, что каждый шаг по коридору отзывался глухим эхом по коридору. Предчувствие подсказывало ей, что в этом замешана её подруга. Слишком много совпадений. Она попросила отставки в роли учителя, не разговаривала ни с кем об этом, и эта молния не давала ей покоя. Мысли заполонили голову, виски начали пульсировать от такого наплыва. Поморщившись, Юки вздохнула, успокоила дрожь в руках и зашла в палату.       Мужчина сидел полулежа и внимательно рассматривал небо через приоткрытое окно. Его дыхание было неравномерным — как будто воздух уходил слишком быстро, а затем пытался вернуться в грудь. Он даже не заметил, как зашла Симидзе, глаза, усталые и стеклянные, едва уловили её силуэт в полумраке комнаты. Последствия травмы: заторможенная реакция на шорохи и движения, каждая мелочь потребовала времени, чтобы до него дошла. Немного времени спустя он повернул голову в сторону зашедшего медика, словно просыпаясь от долгого сна. — Добрый день, как вы себя чувствуете? — слегка улыбнувшись, спросила Юки, стараясь удержать в голосе сострадание и профессиональную нейтральность. — Будто все кости в пыль превратили, — сухо ответил мужчина, явно не желая говорить больше, чем нужно. Его голос показался ей слишком тихим, как отдалённое эхо.  — Сегодня придут представители АНБУ и будут опрашивать, при каких обстоятельствах вы получили травмы. Я обязана провести осмотр, чтобы оценить, готовы ли вы сейчас с ними говорить, — сказала она, пытаясь держать голос ровным. Конечно, осмотр можно было и не проводить — над ним трудились несколько опытных медиков, чтобы восстановить клетки и кости. Не обошлось и без препарата, над которым сейчас работала сама Симидзе, и, возможно, он уже начинает действовать, будто слышал голос внутри головы, подталкивающий к спокойствию, что не зря она решила вколоть ему экспериментальную сыворотку.  — Я не желаю сегодня никого видеть, — сказал мужчина, сжав простынь и сдерживая раздражение. Его голос был холодным, но в нём слышалась усталость и сомнение, которые боролись за место под солнечным светом. — Вы шиноби все ненормальные, если ещё и эти придут… — Успокойтесь, без вашего согласия они не смогут пройти, — взяв ручку, лежавшую в кармане халата, Юки пометила в карточке в графе: «состояние пациента после операции», поставив несколько галочек, чтобы не забыть важное. Голос её звучал твёрдо и упорствующе, но в глазах читалась сострадательная искра, которая искала ответ на вопрос: что именно произошло? — Что произошло? Мне нужно узнать, чтобы в дальнейшем определить, понадобятся ли вам препараты для нервной системы или нет. — Так допрос АНБУ устраивают или вы? — не желая по видимости идти на контакт, чуть ли не срываясь спросил медбрат, его тон колебался с раздражением.  — Если не хотите всю жизнь мучиться от панических атак и головных болей, то я могу ничего не спрашивать и поверхностно лечить вас, — перестав церемониться и будто уговаривая, подошла ближе, нависая над несчастным. Он побледнел, словно видел перед собой не человека, а призрака собственных страхов. — Что ж, тогда я пойду.       Развернувшись, Симидзе направилась к выходу, не раздумывая. — Нет, не хочу, — ответил мужчина более спокойно, но с холодной тенью в голосе. — Это та девка виновата.       Повернувшись обратно к пациенту, Юки подошла ближе, нашла стул неподалеку и поставила его возле койки. Сев, она положила планшет на ноги и прикрепила к нему чистый лист бумаги, чтобы записать всё важное. — Что за девушка? — Да эта из клана Курама, ненормальная, — мужчина начал с раздражённой яростью в голосе, но его речь дрожала под давлением боли. Он рассказал, как прибежал на помощь коллеге, который удерживал девушку по имени Якумо Курама. Она была дочерью Муракумо Курама, главы семьи по прямой ветке, погибшего вместе с женой во время пожара в их доме. Первый медбрат, к которому прибежали на помощь, просил второго держать девушку за волосы, чтобы та не брыкалась, и они должны были дождаться врача, чтобы вколоть ей успокоительное после того, как она сбежала из госпиталя. Якумо обладала сильным Кеккей Генкаем. Но когда девушка начала злиться, будто превращалась в какого-то монстра, и тогда мужчину пронзил электрический ток. — Это вся история.       К концу рассказа Юки почувствовала, как внутри неё зашевелились ещё неразрешённые тревоги: голос Лейлы звучал где-то на задворках памяти, перемешанный с тревогой за безопасность человека в палате и за то, что за всем этим может стоять что-то большее. Она записала ещё несколько заметок и отвела взгляд к окну, где небеса закачались облаками, словно обещая бурю. Её ладони слегка дрожали, и она намеренно сжала край планшета, чтобы вернуть себе ясность.

***

      Работа была окончена тогда, когда Юки сдала все карточки пациентов в регистратуру. Спокойная душа, будто выдохнувшая последнюю тягость смены, повела её к выходу. Но за её спиной ещё пахло холодной дисциплиной и неприятным предчувствием больницы — тем, что никогда не исчезает полностью, даже когда долг выполнен. На улице воздух был тяжёлым, дорогу освещал лишь один фонарь, который мерцал и дрожал в такт с её шагам. Юки знала, что уж точно успокоилась бы, если бы не тревожащая мысль о Куренай — о том, как резко она ушла с поста как учитель. Её сердце ныло за подругу, и в груди будто что-то хрустнуло от предчувствия, как ледяной шип, пронзивший мокрый ветер.       Симидзе медленно шла по пустынной улице, за ловко скрывающейся тенью. Только фонарь, словно одинокий свидетель, держал мир в равновесии — слабый свет, который рисовал на стенах здания размытие и заставлял звуки улицы звучать громче. Она пыталась разглядеть тропинку, как будто от этого зависело, найдёт ли она дорогу к ответам или к ещё большим вопросам. Её сомнения влекли её к той самой частоте, на которой держались их судьбы: близко от того места, где начинаются слова, которые нельзя забыть. Подняв взгляд с пыльного асфальта, девушка заметила знакомый силуэт.        Ао шёл медленно, будто растягивал каждую секунду, чтобы не дать ещё большим проблемам свалиться на него раньше времени. Его длинные волосы, растрёпанные и неухоженные, были собраны в хвост, но прядки норовили выбраться наружу, как будто сами хотели смотреть правде в лицо. На нём была простая гражданская одежда, но даже в ней проступала его усталость, его умение держать лицо холоднее ветра. По лицу Курамы было видно, что он переживает не светлые времена — не просто кризис, а длительную бурю, которая срезает и держит зажимом каждую иллюзию. Юки думала, что он мог бы получить повышение в АНБУ — будто бы относительная справедливость могла существовать в их мире, но сейчас это казалось ей далеким миражом. Может, он на самом деле знал больше, чем она думала? Он же из клана Курама, хотя бы по побочной ветке. Может, именно он хранит ответы, которых ей так не хватает?       Когда они приблизились, их взгляды пересеклись, и Ао на мгновение остановился, вглядываясь в Юки так же, как она следовала за ним глазами, вглядываясь в то, что между ними не может быть сказано вслух и что они оба знали, но молчали. И усмехнулся? Юки почувствовала, как холод подступает к горлу от его прихоти: злобная тень в улыбке, как будто он знал, что может ранить. — Выглядишь потрепанно, — произнесла Симидзе, складывая руки на груди. В её голосе слышался лёгкий металлический оттенок, как если бы она держала рот на замке и не давала себе расплескаться. — А ты вся такая эффектная, — Ао ответил саркастически, наклонился так, чтобы их глаза встретились прямо, и раздался его холодный, едва скрываемый сарказм.        После того как Симидзе покинула команду, её стиль жизни изменился: она ушла от постоянной экипировки к простой гражданской одежде — белая блузка, чёрные строгие штаны и маленький каблук. Она всё ещё была девушкой, и волосы её стали длиннее, что тревожило ветерочек, как будто сам воздух спорил с её новой ролью. В памяти она держала яркий образ прошлых дней, над которым теперь висели серые тучи. — Ну не быть же как ты, — она усмехнулась и ответила, на шаг отступив назад. Запах, что исходил от Ао, раздражал нос, стягивал дыхание. — Пьяницей.  — О, как, — надув губы, Ао лишь смеялся, — если бы ты побывала в моей шкуре, то тоже ушла бы в запой. Да, жизнь меня потрепала, но не волнуйся, у меня до сих пор слюни текут по тебе. — То есть всё это время, пока мы были в команде, ты не просто задирал меня, говоря, что я бездарность, а пытался привлечь моё внимание? — Юки подняла одну бровь, смотрела на него с едва скрытой презрительной улыбкой.       У неё было достаточно неприязни к бывшему товарищу. С самого начала их знакомства он казался ей душителем: едкими словами пытался задеть, мешал миссиям, просто раздражал своим жестоким взглядом. Но всё оказалось ещё больнее простым раздражением: она осознавала, что он мог бы нравиться ей самой, а она — слишком глупа, чтобы понять это. — Да, именно так, — сказал Ао, приближаясь ближе к Симидзе, и его дыхание стало теплее, чем холод улицы. — Просто не знал, как привлечь твоё внимание. Только ты постоянно смотрела на капитана и, возможно, фантазировала о совместном будущем с ним.       Ао рассмеялся, выпуская из себя похабную улыбку, и резко схватился за предплечье Юки, сжав так сильно, что она взвизгнула и не смогла пошевелить рукой. Он держал её как давление железной силы, не давая ей уйти. — А знаешь, что значит потерять всё? — глаза Ао блеснули в свете луны, и этот блеск сулил нечто плохое: холодное ожидание боли, которое скручивало желудок Юки и заставляло тело замирать на месте, словно она ждала удара. — Этот Хатаке рассказал Третьему, каким я был в нашей команде, и, возможно, постарался приукрасить. А твой отец сделал всё, чтобы мне не дали собственную команду. Но сейчас рядом с тобой никого нет, тебе некому больше бежать и жаловаться, прятаться за чьей-либо спиной. Пошли. — Ты ненормальный, — вскрикнула Юки, пытаясь вырвать руку, оттолкнуть его. — Я не виновата, что ты такой противный.        Симидзе хотела спросить о девочке Якумо Кураме — родственнице Ао — но он будто взбунтовался и повесил на Юки все беды, что с ним приключились после их распределения. Она не понимала, как такой человек, как он, мог попасть в АНБУ. У него были задатки неадекватности, которые постоянно мешали командной работе, и каждый удобный момент он мог на ровном месте оскорблять товарищей, провоцируя конфликты и с применением оружия. По её мнению, идти за таким человеком — значит сойти с ума. Юки давно уже не была наивной девочкой, чтобы идти в неизвестность просто так. Она знала, что у каждого золотой образ себя, но за этим золотом — холодная стальная рана или же гнилая душа. Ао был же вторым вариантом.        И всё же под поверхностью их плотного разговора прятались не только обиды и презрение. В темноте улицы, где горел одинокий фонарь, можно было услышать дыхание каждого из них. Их слова стали хуже света, а молчание между ними — крепче железа. Юки не знала, как закончится этот вечер, но точно ощущала: что Курама был опасен и если сейчас не уйти, то бывший товарищ может совершить много ошибок, после чего его жизнь, возможно, станет ещё невыносимее. А может быть, и она не сможет сохранить светлость ума.