Земля Света

      Кусты затрещали и выплюнули из себя гору металлически лязгнувших незнакомцев. Друг за другом те выкатились на поляну, и сразу стало тесно.       Иссель, еще не остывшая после схватки, невольно вскрикнула:       — Кто вы? — и тут же зажала рот ладошками.       Звезды осветили ей с десяток приземистых, кряжистых силуэтов, позвякивающих в темноте железом. Перебивая друг друга, они забурчали как разбуженные звери на неизвестном ей языке, и жрица принялась отползать куда подальше.       От строя отделилась фигура и, не приближаясь, тем же низким грубым басом перешла на всеобщий язык, которым на пустошах добывали спасение.       — Голос ребенка? Не морок ли это? Никак тут творятся черные дела! Колдовством жуть как за версту веет!       Мягко шагнув, Стрелок загородил собой попятившуюся девочку, и сложил руки на груди. И хотя в его словах сквозила насмешка, они были полны такого тепла и дружелюбия, что тревога юной жрицы мгновенно улетучилась.       — Взгляни на свою секиру, достопочтенный Громкелл Железная Спина, и ответь: горят ли руны на йельской стали?       Пожевав губы в сомнении, тот, кого назвали Громкеллом, произнес:       — Узнаю этот голос, хоть и не вижу лица. Мои руны дремлют, но готов поклясться, что пока мы карабкались от заводи по этому треклятому склону, тут светило так, что я каждую песчинку под ногами пересчитал! А теперь — хоть глаз выколи. Что скажешь, мой друг: это ли не погибельное колдовство, или полтора века, проведенные на Ельном Кряже, выжали из меня рассудок?       Вопрос прозвучал как вызов: либо признайте факт творящейся тут магии, либо назовите меня выжившим из ума стариком.       Иссель беспомощно замерла, не желая оказаться в центре внимания, ожидая, когда Стрелок ее выдаст и несколько пар глаз с разных сторон уставятся на нее с обвинением.       Однако следопыт не собирался делиться чужими секретами, он спокойно сказал:       — Нюх не подвел тебя: колдун здесь и вправду был. Только теперь он мертв. Можешь зажечь фонарь и убедиться в этом сам.       — Если нет возражений, — почти любезно, но с прежней долей настороженности ответил Громкелл, — именно так я и намерен поступить. Так бы поступил любой горб.       Он извлек из поясного мешка палочку для розжига, и тусклый свет фонаря выхватил из тьмы группу мужчин. Они стояли не кучкой, а в готовом боевом порядке, широко расставив ноги. На их низкие, чрезвычайной плотности фигуры были надеты кольчуги, а взгляды из-под густых бровей, заскользившие по поляне, выдали привычку полагаться на силу, а не слова. Их пышные бороды: рыжие, русые, седые, одинаково перехваченные посередине завязками, аккуратно лежали на нагрудниках доспехов. Вдобавок, у каждого к поясу была приторочена секира ужасающих размеров.       Для Иссель они выглядели стаей тучных медведей, разжившихся где-то одеждой.       Горбы разом, без команды, сдвинули строй, разворачиваясь к примятой траве, на которой лежало тело. Их огромные мозолистые ладони почти одновременно опустились на рукояти секир. По заросшим лицам старших, опытных, пробежала тень отвращения, те, кто был помоложе — смотрели на труп с любопытством, выискивая то ли характерные татуировки древней вязи, то ли пугающие знаки колдовства, о которых рассказывали в сказках. Фонарь в левой руке Громкелла, единственного наряженного в богатый меховой плащ, проплыл над землей и остановился, вплотную приблизившись к погасшему амулету, пробитому стрелой.       В задумчивости оправив белую бороду, которая доставала ему мало что до подола кожаной куртки, старый горб дважды оглядел пустое бледное лицо, простые темные одежды, незапоминающиеся в толпе, и наконец крякнул:       — Вот это выстрел! Полагаю, мерзавец не успел даже пикнуть!       Благодарным кивком Стрелок принял комплимент, умалчивая о том, какую цену едва не заплатил за это.       Разогнув поясницу и обстоятельно поворошив мертвое тело носом башмака, Громкелл вздохнул в седые усы:       — Жаль, не моя то была рука. Что-то часто я начал встречать этих выродков под старость лет. Расплодились как насекомые, недаром кличут их Паучьим Шабашем до самого форта. — Он перевел поблекшие с годами, но не утратившие задорного блеска глаза на отряхивающуюся от росы девочку в монашеском облачении — и каких только обетов нынче не соблюдают люди, и вновь вернулся к изучению броши.       — Однако гляди, как затейливо выкована оправа для камня, — пробормотал он тоном знатока, — обхватила эту падаль под мышками как паучьими лапками. Тыщенки две небось заплатил, и не медью. Работа мастера, сквернопрыгов что ли, но я бы сделал не так…       Стрелок кашлянул, и горб очнулся от дум.       — Да, оттуда, из-за Пустошей, вся эта нечисть и ползет, — сварливо подытожил он. — Кстати, давно ли ты сам там бывал?       — Не летал туда две зимы — ровно с тех пор как вождь Хиённ, помешавшийся от красной воды, пытался отравить Кровного Друга.       Щеки Громкелла под дорожным шлемом побагровели, усы затряслись.       — Значит, ты не видел, во что превратился Гиблый Лес! — вскричал он. — Самое что ни на есть паучье логово с развешанными по деревьям сетями. Не ведаю, какие чудища завладели теми краями, однако эти культисты из Шабаша почитают их за идолов. И не спрашивай, каким путем я добыл эти знания… Головы бы им поотрывать!       Стрелок перебрал в уме все доступные варианты, но, как ни крути, везде главенствовал один и тот же глагол — «отрывать»       — Тогда, — сказал он, — тебе придется по нраву весть, что прямо сейчас в разоренном поселении, вероятно, орудует один из них.       Горбы оживились, начали переглядываться, но Громкелл покачал головой:       — До утра я не планировал страгиваться с места. Два месяца экспедиций в поисках рудоносных жил и без того принесли немалую выгоду, которую еще предстоит подсчитать. В пяти лигах отсюда мы обнаружили целую подземную сокровищницу, но потеряли друзей, которых я до сих пор не оплакал. Там, на левом берегу заводи разбит наш скромный лагерь. Признаться, только эта чертовщина смогла выдернуть меня из нагретой постели.       Настала очередь Стрелку удивляться.       — Как? — спросил он. — Разве вы здесь не для того, чтобы помочь Аладону?       Иссель с надеждой вскинула взгляд. Неужели…       — Кому? — Громкелл пожал могучими плечами.       — Вождь племени троллей, Нге-хо-Ранг — мой друг, и его люди попали в беду. В городе, в Аладоне, вовсю резвятся вооруженные убийцы.       Услышав такое, бородатые воины перестали переглядываться и разом выпрямились. В их позах читалось уже не любопытство, а холодная готовность. Громкелл заметил это и усмехнулся. Достигший преклонных лет, но отнюдь не утративший любви к дракам, он особо не раздумывал. Ночные сражения — это не про честь или добычу. Это схватка не на жизнь, а на смерть, а какой горб не любит выпроваживать негодяев на тот свет. Доспехи — при них, оружие — тоже, так почему бы не почесать кулаки об нос врага, прежде чем нарезать ломтями.       — Ну коли правда, что ты говоришь… — высокое положение при дворе короля Йеля все же не позволяло ему тотчас броситься в бой как мальчишке — несолидно, поэтому для приличия он потянул время — не слишком долгое. — Хотя перед сном битвы не ищут — мешает, знаешь ли, пищеварению. Впрочем, к черту сон. Веди нас, следопыт. Давно я не приглашал секиру на танец.       Под одобрительный рев горбов и барабанный бой кулаками в грудь, Громкелл, по прозвищу Железная Спина, приступил к выяснению деталей:       — Сколько их там? Есть лучники? Конники? Кого ты видел? Чем они вооружены?       — Он поведет нас через крепость? — перебил хмурый голос одного из горбов. Громкелл не осерчал: Иссель почудилось, будто в пылу старый горб забыл об этом подумать, и теперь, должно быть, пожалеет, что дал скоропалительное согласие.       Вот и Стрелок вскинул ладонь, останавливая поток вопросов.       — Вести вас через логово драков — верная смерть. Звери привыкли к троллям, но звон ваших доспехов поднимет на крыло всю стаю. Есть иной путь, он лежит через восточную галерею, — мужчина обернулся и указал направление взмахом руки. — Немного длиннее и… неприятнее. Там сырость, которая проедает сталь, и кромешная тьма.       — Восточная галерея? — нахмурил кустистые брови Громкелл, что-то припоминая из слухов про затопленную часть проклятых руин.       Лицо Стрелка помрачнело:       — Я бы и сам надеялся никогда туда не возвращаться. Но другого выхода нет. Обходить крепость — потерять день в дороге. И вот еще что: вам придется выдвинуться первыми. Я нагоню вас позже.       Громкелл хмыкнул под нос:       — Не сочти за недоверие, друг мой, но какая причина побуждает тебя задержаться на пути к мести?       Стрелок не стал скрывать планов:       — Нужно проводить девочку к Кровному Другу. Я должен… должен это сделать.       Громкелл понял, что в глазах следопыта было нечто большее, чем просто просьба. Он молча кивнул, развернулся к своим и громко, будто отдавая приказ, заворчал:       — А ну, парни, проверьте бурдюки! Чтобы до последней капли были полны!       Остальные тоже отвернулись, сделав вид, что залитые по горло фляги им жизненно необходимы.       Иссель, до сих пор не проронившая ни слова, ощутила, как горит под перчаткой сжатый кулак. Мысль о том, что ее, как малое дитя, отправляют с глаз долой, заставляла сердце полыхать от стыда и беспомощного негодования. Она — воин! Воин из клана Топора! Ее место в Аладоне! До конца!       Стрелок опустился перед ней на колени и обнял горячие пальцы своими прохладными ладонями.       — Иссель, — его голос внезапно смягчился, и у девочки защипало в глазах, — у меня для тебя особое, очень важное поручение. Ты полетишь с ним на запад, в столицу одной прекрасной страны, в Дорфстор, и передашь любому, кто захочет это услышать. Запомни точно: скажи им, что от Белого Пламени нет спасения — да, его нельзя остановить. Но можно уничтожить. Дыхание драков — единственная сила, что обращает его в ничто. Я стал свидетелем, как Кровный Друг сжег одного из его порождений, и это правда.       Сперва Иссель не поверила своим ушам, настолько бесценной оказалась новость. Белое Пламя расползалось по Маалюсу как неизлечимая гангрена, присваивая все новые и новые территории, выжигая поля, разрушая горные коридоры, оставляя скрытые лавовые ловушки, что проедали путь к сердцу континента. Но вслед за надеждой на душу легла тяжесть. Ее, такую маленькую и одинокую, отправляли с вестью, которая была неподъемным грузом для целых королевств.       — И что мне делать одной в этом… Дорфсторе? — голос ее оборвался, выдав отчаяние.       Стрелок отпустил ее руку и крепко, по-отцовски, прижал ладонь к щеке, заставляя поднять голову.       — Жить. В семье очень добрых людей. Однажды они помогли мне выходить молодого раненого драка. Он довезет тебя, куда нужно, а потом ты отпустишь его на волю.       От этих слов стало еще горше. Они звучали как пророчество. Как вечное прощание. Иссель замотала головой, желая сказать, что ее семья — это племя, это Наставник, это следопыт и его рассказы о дальних странах.       Мужчина начал отстегивать серебряную фибулу. Не успел он этого сделать, как громовой рык Громкелла разрезал ночную тишину и вмиг поднял Стрелка на ноги: — У нас гости!       Горбы уже заняли позиции, встречая незнакомцев во всеоружии. Под нацеленными секирами, с другого края поляны, с осыпающегося склона, один за другим поднялись с десяток тяжело пыхтящих мужчин. Иссель от удивления раскрыла рот: гости были вылитыми горбами — та же приземистая стать, те же широкие плечи — но одеты беднее, в потрепанные кожухи и шерстяные плащи. Их бороды были заплетены в две незамысловатые косы, а за спинами, поверх тощих мешков, тускло поблескивали лезвия двуручных топоров.       Стрелок, замешкавшись на мгновение, будто решая в уме сложную задачу, поспешил вмешаться первым:       — Почтенный Увазгор, уважаемые корбы, приветствую вас в… ммм. столь необычном для встречи месте.       Однако, тот, чей мешок казался тяжелее прочих и кто носил недружелюбное имя Увазгор — бросил на следопыта взгляд исподлобья и, не удостоив ответом, обрушился на горбов, процедив сквозь зубы:       — Развалина Громкелл и его шайка прислужников. Сколько ж вина ты вылакал накануне, что не заметил наши палатки у себя под боком?       Громкелл Железная Спина сцепил зубы — желваки заходили на скулах, и Увазгор обвел округу руками:       — Что ты вообще здесь забыл среди ночи? Заключаешь сделки после полуночи, нарушая традиции? Извлекаешь выгоду из собственного бесчестья? Правду молвят: горб низко кланяется там, где кто-то обронил медяк…       Корбы, стоявшие беспорядочной толпой, угрюмо захихикали, а горбы начали требовательно поглядывать на предводителя, ожидая приказа.       Громкелл сопел, хотя его пальцы сжимались и разжимались в огромный кулачище. Атмосфера накалилась настолько, что звенела струной, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.       Внезапно корб ощерился в улыбке, продемонстрировав в рыжих усах отсутствие переднего зуба, и слегка поклонился в сторону следопыта:       — Рад встрече, друг Гунгата. Диковинная у тебя нынче подобралась компания. Не поздновато ли для прогулок, маленький человек? — последние слова он произнес без насмешки, скорее с оттенком любопытства, глядя на странное создание, словно только что вышедшее из лона шахт.       Иссель не ответила, простая грубая речь на всеобщем языке громыхала для нее как обвал.       — Молчи, девчонка! — резко обрезал Громкелл, шагом встав между человеческим дитя и корбом. — Это Увазгор Опальный. Даже от перебранки с ним нам придется отмываться неделю. Что за чума привела тебя следом за нами, отступник? Чей род ты предаешь на сей раз?       Увазгор в долгу не остался, холодно отчеканивая каждый слог:       — Предаю? Как ты предал память Короля, подземельная крыса?       — Мой Король, — старого Громкелла задела даже не брань, а суть обвинения, — правит Митрас-Йелем!       — Твой Король, Йель Четвертый, — перебил его корб, будучи на полста лет моложе, — погиб в битве с Великанами в крепости Гунгат. Тот, кто сейчас занимает его трон, не годится ему и в подметки!       — Он законный наследник престола! — вышел из себя Громкелл и схватился за рукоять своей секиры. К счастью для всех, на том дело и кончилось, и медноволосый Увазгор, обведя глазами скалящихся горбов, с нескрываемым высокомерием процедил, и каждое его слово хлестало наотмашь:       — Он не явился на зов, и сотни корбов остались гнить в ледниках из-за его трусости! Включая твоих учеников, Громкелл! Ты им так отплатил за верность? И теперь ты, бывший советник по обороне, еще и бороду свою по полу этого подлеца метешь?       Помирить расколовшийся надвое народ Стрелок и не мыслил — слишком свежа была рана, еще не все мертвецы обрели покой. Но он видел единственный шанс. Пройдя вперед, он встал в самом центре накаленного пространства, между двумя стенами из ненависти. Оба народа считали друг друга врагами, но и корбы, и горбы почитали человека своим побратимом. Он и его черно-белый драк не раз прокладывали путь торговым караванам, что были спасением для двух твердынь их мира: величайшей из военных крепостей и огромного подземного царства.       — Я не стану просить вас забыть обиды, — голос Стрелка прозвучал тихо, но с такой силой, что перекрыл ворчание. — Это выше моих прав. Но я умоляю вас о помощи как друг. Аладон — не враг никому из вас. Я чувствую своим долгом помочь им, но в одиночку я не справлюсь. Мне нужны ваши руки и ваше оружие. Без вас это просто самоубийство. Наступила тишина, которую резало лишь тяжелое воинственное дыхание.       Громкелл Железная Спина с отвращением смотрел на корбов. Делить дорогу с этими отступниками претило каждой клеточке его существа. Но он был горбом, давшим слово. Отступить теперь — значило навеки вывалять свою честь и честь клана в грязи. Его желваки заходили ходуном, но кивок был краток и сух.       Увазгор мрачно оценивал ситуацию. Он не был вождем — вождем для них навсегда остался старый Король, чья могила в Гунгате была священна. Но он отвечал за тех, кто шел с ним. Великая сторожевая крепость на Востром Пике — щит и кулак корбов — чудовищная даже в своей полуразрушенной мощи, медленно умирала без поставок. Канал с метрополией, подземным царством Митрас-Йель, был мертв. Они, мятежные корбы, держались лишь благодаря таким как Стрелок, которые одним лишь своим умением находить путь сквозь стужу поддерживали хрупкую нить, связывающую их с внешним миром. Отказать проводнику — означало перерубить эту нить и окончательно подписать смертный приговор своему оплоту. Ненависть к горбам боролась в нем с долгом перед своими. Долг победил.       — Ладно, — прохрипел он, не глядя на Громкелла. — Рубить тварей — не самая худшая работа. Мы поможем. Но не из-за этих. — Он бросил взгляд на своих корбов, и те согласно закивали.       Облегчение волной прокатилось по спине Стрелка. Он повернулся к Иссель, чтобы сказать, что все будет хорошо…, но его взгляд встретил лишь пустое место. На примятой траве, где она только что стояла, не было никого, кроме лунного света. Девочка исчезла. И следы вели на восток.       Стрелок знал, куда она направится. Прямо в самое пекло. Одна.       Бой был коротким, как удар топора по шее. Горбы, кипящие злостью за старые обиды, и корбы, рвущие глотку за нынешние, нашли в разбойниках идеальный выход для ярости. Они не атаковали — они обрушились двумя молотыми клиньями, сметая растерянных мародеров.       Бывшие морские волки, застигнутые врасплох у почти доверху груженых телег, не успели перестроиться к бою. Если среди них и был колдун — то он предпочел не искушать судьбу и растворился в ночи. Боевое охранение было смято за первые минуты. Послышался треск костей, хрипы, предсмертные крики. В воздухе пахло кровью, дымом и страхом. Но и цена была уплачена. Двое горбов навечно легли в грязь, сраженные меткими выстрелами из арбалетов. Один корб получил удар топором в плечо и, рыча, рубился на колене, по щиколотку в крови.       Стрелок, не находя себе места, метался по окраинам боя, пытаясь разглядеть в клубящемся хаосе проблеск черного одеяния. Он кричал ее имя, но голос тонул в адском грохоте секир и предсмертных воплях. Иссель нигде не было.       Когда последний из нападавших рухнул, наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь треском пожаров и стоном раненых. Победа была за ними. Но, окидывая взглядом почерневшие от сажи, заваленные телами улицы и доверху нагруженные чужим добром телеги, Стрелок понимал — они опоздали.