Земля Света

      — Иссель, — позвал Стрелок вполголоса, выбравшись из устья расчищенного хода. Он вытер руку о штаны, смахнув с ладони налипшую грязь — память о недавней схватке. Затем осторожно поманил девочку к себе: вглубь лабиринтов, некогда бывших крепостью на холме.       В траве гулял весенний злой ветер, кусающий щеки ледяной сыростью, и мужчина невольно свел лопатки, ощущая подошвами ног промозглый холод осколков щебня. Носком сапога он поддел лежащий обломок — мусор как мусор. Говорили, будто этими краями когда‑то правил один из не‑богов Маалюса, и его замок над берегом озера являлся жемчужиной плодородных долин. Летописи культурного Дорфстора гласили: золоченый шпиль самой высокой башни касался небес, а белоснежные стены были прочны как власть их хозяина. Безымянное небожество не интересовали дела смертных, и никто из соседей не мог похвалиться знакомством с ним. Что случилось потом — толком никто не ведал. Людские фантазии перемежались слухами, верно одно: владелец замка исчез, и вместе с ним испарилась и магия, скрепляющая стены. Теперь наследием не‑бога распоряжалось Пламя, обратившее угодья в пустоши, а останки крепости стали гнездом для драков.       Плохая примета — дразнить дракона, но суеверия Стрелка не волновали. Внутри крепости было менее опасно, чем снаружи.       — Иссель…       Шепот Стрелка вырвался изо рта вместе с облачком пара. Громче нельзя — обитатели руин и так встревожены пожаром в поселении, который вспыхнул в схроне сквернопрыгского пороха. Взрывом сорвало земляную крышу сарая, и пламя, хлопнув, поскакало по бревнам ближайших хижин.       До сих пор с холма, где они стояли, виднелся дым, поднимающийся к звездному небу. Смерив глазами дымные столбы, Стрелок затаил дыхание и прислушался: где‑то в глубине двора с грохотом прокатился камень, и эхо донесло до ушей низкое, похожее на рокот, ворчание. Вместе с этим грохотанием, сквозняком из темноты вымело запах звериного логова и остывшего пепла.       Страшно ли ему?       В груди не было страха, лишь спокойная концентрация следопыта. Стрелок знал повадки драков лучше, чем кто‑либо на юге, но девочка, Иссель, могла испугаться. Привалившись к наружнему своду стены, она, кажется, изо всех сил старалась не разрыдаться. Ни вздохи драков, ни хлопанье их исполинских, словно паруса, крыльев не могли заглушить отзвуков резни, доносящихся из Аладона. На поселение напали, прямо сейчас там убивают ее соплеменников, и ей пришлось бежать.       Детские слезы отозвались в мужчине горьким воспоминанием. Ему двадцать четыре, треть жизни он провел на войне, в том числе, ради того, чтобы такие маленькие девочки, как она, могли чувствовать себя в безопасности. Неумело подобрав слова на ходу, он прошептал:       — Не бойся, все будет хорошо. Они отобьются.       Он потянулся к ней, чтобы погладить склоненную головку, но спохватился: сначала перевесил вымоченный кровью кинжал из руки на бедро, зацепив за специальную скобу. Но прежде чем успел протянуть к ней теперь уже пустую руку, девочка сама отпрянула.       — Я… боюсь… тебя, — всхлипывала Иссель, отгородившись от его ласки ладошками.       И было отчего. Ему сразу припомнились потеки крови, брызнувшей из врага ему на воротник и плечо летной куртки, и вспоротый кинжалом жесткий рукав. Любой напугается, не говоря уже о ребенке, которому едва минуло десять лет, пусть даже они и дружили две полные весны.       Стрелок приблизился, на мгновение прижался губами к ее затылку, и лишь затем глухо спросил:       — Почему ты не спряталась с другими детьми?       В ответ Иссель обвила его ручонками и обиженно шмыгнула носом.       — Как можно отсиживаться в погребе, если я умею лечить? Наверное, там много раненых, кому нужна моя помощь.       Раненых. Если бы малышка знала, кого именно пожаловала эта ночь на Истерзанный Дол за легкой добычей. Стрелку это было прекрасно известно: бывшие корабельные волки морского форта в сопровождении наемных чернокнижников — одного, а то и двух, точнее не скажешь, пока не столкнешься с ними лицом к лицу. Они не оставляли раненых — только мертвецов, да и тех порой находили выпотрошенными как какую‑нибудь рыбешку. Без сомнений, эти шакалы позарились на оружие и припасы, и даже дурная слава здешних мест не помешала им сговориться. Проголодавшиеся хищники не откладывают охоту на сытые времена, а Аладон — не то чтобы укрепленный по уму город. Его даже деревушкой назвать сложно: скопище сараев и огородов в кольце частокола с воротами. А ведь он предупреждал вождя тролльего племени: соседство с драками усыпляет бдительность. Просто счастье, что на задымленной улице он обнаружил ребенка раньше, чем одичавшие головорезы, которые давно не делали различий между своими жертвами и едой. Бедная девочка сотрясалась от рыданий над трупом соплеменника возле перевернутых корыт амбара, не пытаясь укрыться ничем, кроме своей обычной ритуальной мантии с накинутым капюшоном. Да, вероятно, в тот миг загребающий землю тролль в перепачканном фартуке был еще жив, но ртом и носом у него пузырилась кровь, и в распоротом горле мелко дрожало обнаженное сизое нутро. Маленькие ладони Иссель, обтянутые черными перчатками, висели над безнадежной раной, и от них разливался слабый мерцающий свет. Стрелку не раз доводилось провожать смерть на поле боя, и он понимал — тот уже мертвец, просто его тело еще не узнало об этом. Но стоило ли мучиться бедолаге? Он встал у него в изголовье и стиснул рукоять кинжала, мысленно примеряясь к последнему удару милосердия, который малышка вряд ли бы разглядела из‑за слез. Однако залитый кровью тролль затих сам, уставившись на него в немой обиде. И тогда Стрелок, не думая объясняться, налету подхватил девочку на руки и ринулся прочь через пустые распахнутые ворота — другого шанса спасти ее не было.       — Мы должны вернуться назад, — прошептала Иссель, и фраза, приглушенная ее облачением, скрывавшим и язык, прозвучала из‑под черной маски как приказ.       Стрелок отстранился, не зная, смеяться ему или сердиться на эту отчаянную наивность. Когда Мастер отыщет воспитанницу далеко на западе, куда ее увезет на крыльях Кровный Друг, верный спутник охотника на Маалюсе — пусть тоже посмеется вдоволь. В том, что это случится, мужчина почти не сомневался. Конечно, если старый маг переживет эту ночь. Истинное искусство выживания заключалось не в деревенских фокусах с нежелающей разродиться скотиной, а в умении обойти охотящегося чернокнижника за сто верст стороной. Быстрее всего, дряхлый чародей уже мертв: годы едва ли способствовали его расторопности. Но вот в чем ирония, Стрелок летел без отдыха с благой вестью, чрезвычайно важной для всего клана Топора, а вручить ее придется не троллю, а человеческому дитя. Он вернется в Аладон, но один, и не раньше, чем убедится, что Кровный Друг и Иссель набрали высоту.       Большим пальцем Стрелок провел по щеке девочки, но под плотной, удивительно живой на ощупь тканью не было ни слезинки.       Всегда в этом траурном саване с головы до ног, — мелькнула у него мысль, — днем и ночью. Мастер Таннан спрятал ее от мира, но зачем так приметно замаскировал? Кого они боятся встретить на пустошах, что даже цвет ее глаз неразличим для опытного следопыта?       У него самого они были карие, немного зеленеющие к зрачку, ставшие свидетелями бесчисленного количества смертей. Подумав об опасности, он неосознанно потянулся скинуть лук из‑за плеча и прижался правым локтем к груди. Боль пронзила какой‑то нерв и уколола кость, да так остро, что Стрелок не сдержал шумный выдох. Он и забыл про эту царапину в адской суете побега.       — Ты ранен, — в шепоте Иссель прозвучал укор самой себе. Она, жрица, не заметила боль? Не зрением — таким, что видят все, — а тем внутренним чутьем, что должно ведать о чужой боли прежде глаз.       Ее легкие пальцы легли на сгиб локтя, точно нащупывая липкую, невидимую рану сквозь прореху в рукаве. Стрелок хотел было одернуть малышку, сказать, что сейчас не время скидывать оружие и раздеваться, но слова застряли где‑то на полпути.       Девочка склонила голову, и, хотя ничего в ее поведении более не изменилось — Стрелок почувствовал ее сосредоточенность, беззвучную молитву, обращенную к своему богу. Свет родился прямо в ее ладонях. Не ослепительная вспышка, а набирающее силу мягкое, теплое сияние, из которого посыпались вниз, словно золотая пыль, тысячи крошечных светлячков. Они коснулись его кожи, полетели к сапогам, и Стрелок — давно потерявший доверие к любым богам — изумился тому, как боль не просто утихала — она растворялась, вытесняемая волной чистого, блаженного тепла, что разливалось по жилам. Это было похоже на глоток крепчайшего эля после суточного дежурства на морозе, только во сто крат сильнее.       И в то же мгновение его настигло понимание.       Идиот! — крикнул ему внутренний голос. — Они увидят свет на холме, как мы видим зарево от пожаров!       Но оттолкнуть Иссель от себя он не мог. Не только потому, что чьи‑то добрые боги снизошли до него, а потому, что это было чудо. Чудо, сотворенное юным созданием, чьи помыслы были прозрачны как родник — и это пробивало брешь в его выученном навыке разгадывать за каждым обходительным жестом корыстный интерес.       Когда сияние угасло, Иссель уронила руки и вновь привалилась к прохладе завалов, глядя за тем, как Стрелок сжимает кулак, сгибает локоть и, наконец, хлопает себя от запястья до плеча.       — Видишь? Теперь мы можем вернуться и помочь, — прозвучала от нее все та же повелительная нота.       Ни боли, ни скованности — лишь блаженное тепло в мышцах. Стрелок ошеломленно посмотрел на черный, непроницаемый овал лица под капюшоном. Какой ценой дается магия этому ребенку?       Благодарность подступала к горлу комом, но он сглотнул то, что было готово улечься на язык. Более медлить нельзя.       — Ты не вернешься, Иссель, — заговорил он хрипло от нахлынувших эмоций. — Мы только что подали сигнальный огонь на всю округу.       Он схватил ее за руку и, не слушая возражений, потащил к узкому лазу, очищенному от каменного мусора, и надеялся, что в пылу азарта целительный свет спутают с отрыжкой драка, переевшего на ужин козлятины. Сам бы он не спутал никогда.       Согнутая спина Иссель надсадно ныла от напряжения. Завалившийся набок удушливый коридор, по которому они пробирались, был чудовищно узок — разведи локти и упрешься в перекрытия. Однако то была не самая большая беда. Изукрашенный бирюзой потолок, который когда‑то наверняка попирал собой небо, со временем изрядно поблек и однажды обрушился, подмяв под собой стены и сократив высоту прохода. Теперь макушки двух скрюченных беглецов обметали хлопья паутины. Никто сюда не заглядывал столетиями, кроме насекомых. Никому в здравом уме не пришло бы в голову бродить здешними маршрутами наугад. Но Стрелок продвигался вперед, ведомый чутьем охотника. А за ним брела Иссель, которую лишили выбора. Мужчина и девочка крались так долго, что обоим начало казаться, будто со следующим выходом на улицу их встретит рассвет. Желтый глаз масляного фонарика, притороченного к кожаному налобному ободу, выхватывал из мрака осыпавшиеся своды, поваленные куски мрамора и скелеты сгнившей мебели. Преграды приходилось тщательно обходить, вдыхая спертый воздух.       Возбуждение от битвы в Аладоне закончилось, и в конце концов Иссель выбилась из сил. Все чаще ее уставшие ноги подкашивались, цепляясь за невидимые выступы, но она в том не признавалась даже себе. Стрелок, мокрый от пота, изредка оборачиваясь, встречал жест, мол, все в порядке, смахивал влагу с усов и продолжал идти, рассчитывая на ее стойкость и благоразумие. Обратной дороги без проводника через эти катакомбы она уже не найдет. Сам же следопыт не забывал мест, где ему доводилось побывать.       На самом деле, больше чем заблудиться, Иссель боялась провалиться в какой‑нибудь подвал. Она уже один раз споткнулась и ушибла колено, хотя и заверила мужчину, что дело пустячное. Синяк — ерунда, можно вылечить и забыть, а вот самое дорогое ронять нельзя. Оно мягко постукивало по бедру — прозрачный камень размером с яблочко в поясном мешочке. Ее единственное ценное имущество и память о родном доме. Ради него она бросила в хижине любимую книжку с шитыми страницами: «Мыши, которые охотятся на кота». Из‑за него и той истории с пятнистой кошкой ее однажды отругали все четыре наставника. Сейчас, чтобы обхитрить хищников и сохранить камень, ей предстояло стать такой же тихой и незаметной, как те мыши.       Внезапно Стрелок остановился, снял и пригасил фонарь. Темнота проглотила его фигуру, сделавшись гуще, и разбудила другие чувства. Иссель не сразу различила то, что обнаружил взрослый — для этого пришлось подключить нос: впереди и справа на них повеяло сыростью и запахло сараем, в котором крестьяне закалывали свиней. Это был выход наружу: к чему‑то ужасному, считающему естественной жизнь среди смрада протухшего мяса.       Пока Стрелок проверял прочность пробоины и вылезал на разведку, глаза девочки потихоньку привыкали к темноте. Текли минуты, может, пять, а может двадцать пять. Казалось, время вовсе потеряло всякий смысл. Иссель терпеливо ждала. Когда заботливые руки Стрелка помогли ей выбраться на студеный ночной воздух, она уже без труда разглядела его на фоне горизонтально лежащей тусклой колонны. Он прижал палец к губам, и Иссель кивнула: она воин из клана Топора и на нее можно положиться. В носу у нее свербело от острого, звериного запаха — смеси псарни, пепла и сопревшей падали, но если Стрелок не выказывал недовольства — значит, и ей не пристало.       — Подумаешь, драки, — дрожало ее сердечко, — они поди и не заметят таких крошечных существ, как мы. А запах можно перетерпеть.       Они со всей предосторожностью двинули направо, придерживаясь ориентира стены, перепачканной сажей. Где‑то высоко и тонко проверещала обезумевшая птица, и то, что глаза ребенка поначалу приняли за белую, покрытую трещинами колонну, вдруг ухнуло, зашевелилось и медленно поползло в сторону. Это был хвост. Хвост гигантского зверя. Он тянулся и тянулся, теряясь в темноте, и трудно было представить размеры его владельца.       Где‑то совсем близко с сухим треском лопнул камень под грузом массивного тела, и округа пропела утробным звуком. Ему отозвались издалека громовым рокотом. От испуга Иссель схватилась за край мужского плаща, и пропахшая кострами шерстяная ткань затрещала в том месте, где края скрепляла трехлистная серебряная фибула — подарок Мастера одному следопыту. Этот звук показался ей ужасно громким.       — Тише воды, — прошептал Стрелок прямо у ее уха, и девочке оставалось лишь снова молча согласиться.       Они пересекали протяженный двор. Под ногами похрустывал помет, липнувший к подошвам. Иссель старалась не думать о том, что происходит с теми, кого драки все же сумеют поймать. Попавшиеся на пути рога, висевшие на кустарнике, прямо сообщали об этом.       Не раз она наблюдала грациозный полет этих животных, но до чего же огромны и неповоротливы звери были вблизи! Словно упавшие белые башни с крыльями. Что случится, если один из них проснется? Проглотит до косточки или плюнет огненным вихрем и превратит в горстку золы?       Обмирая от ужаса, Иссель сосредоточилась на одном — не издать ни шороха. И Стрелок был начеку. Каждый его мускул был наизготове, голова поворачивалась, ощупывая взглядом тени углов. Он знал: дикие драки, без сомнений, убьют, почуяв прямую угрозу, однако понапрасну не станут рушить вековые гнезда. А вот враг, забредший в их логово, не успеет вскинуть оружие, как стрела из короткого боевого лука поразит его в горло. Это был хороший лук, сделанный на заказ в стране такой далекой, что о ней здесь никто не слыхивал. Этот лук не единожды спасал хозяина.       Крепость была невероятно большой. Под открытым, усыпанным звездами небом они прошли череду полуразрушенных коридоров, дворов и арок. В свете вальяжно плывущей луны Иссель насчитала с десяток спящих драков. Они свернулись кольцами среди обугленных стен, и их размеренное, гулкое дыхание сотрясало воздух, поднимая клубы едкой пыли. Приходилось натягивать капюшоны поглубже, чтобы не закашляться. Наконец, за последней мшистой развалиной нашлась заросшая тропа, ведущая к заводи. Идти по ней было удовольствием. Поначалу Стрелок стерегся, но затем ободрился и даже позволил спутнице себя обогнать. Вскоре в лицо им пахнуло влагой и водорослями. Где-то там за мостом, у воды, ждал наездника черно-белый драк.       Борта древнего каменного мостика давно покоились на дне, под слоем зеленой ряски, но сам пролет продолжал стоять. Мост с достоинством выдержал вес двоих. Но едва они ступили на противоположный берег, как из тени серебристой ивы вышел он.       Тонкая, высокая фигура в темных одеждах, а на груди сияет кровавая брошка. Иссель не успела вскрикнуть. Стрелок рывком отбросил ее за спину, и в его руке уже лежал лук. Так они и повстречали колдуна.       Свист выпущенной стрелы пропел в ночной тишине почти одновременно с появлением незнакомца. Короткое расстояние, но тот даже не шелохнулся. Не долетев, стрела с сухим щелчком превратилась в голубой блик и осыпалась в траву, а вокруг фигуры в темном замерцал неровный, похожий на жидкий дым фиолетовый барьер.       Оценив скорость реакции, незнакомец лениво вскинул ладонь, будто намереваясь поприветствовать поступок следопыта, и с кончиков его пальцев сорвалась ответная молния: уничтожить свидетеля и дело с концом.       В следующее мгновение Стрелок исполнил то, что месяцами муштровали в нем в королевской армии. Скорее инстинктивно, чем сознательно, он развернулся к заклятью боком, подставляя под удар левую руку. Он знал — магический выстрел не минует цели. Пусть уж лучше это будет рука. К счастью, клинки его научили метать без промаха с обеих ладоней. Горбская сталь — не древесина кедра, она сгрызет любое черное колдовство.       Но не довелось. Земля взорвалась светом вместе с детским криком. Перед Стрелком взметнулся сияющий щит. Вырос из-под ног. Переливчатая рябь поглотила молнию. Злобное заклятье растворилось в ее поверхности, словно вода в огне.       На лице колдуна, впервые за вечер, мелькнуло нечто, похожее на изумление. Его ремесло никогда не давало таких осечек. Одну за другой он выпустил в лучника три волны особенно ярких молний — всех их постигла та же участь.       — Прошу! — воззвала к кому-то Иссель с колен, и щит, гудя как рой золотистых насекомых, растянулся и замкнулся в слепящее кольцо.       Поморгав, чтобы в глазах прояснилось, Стрелок невольно заслонился от призрачного света. Вокруг стало бело как днем. Со всех сторон от него пылал жар открытого пламени, но будь это так — окрестности, да и он сам, превратились бы в мертвое пепелище. Наоборот, это солнечное пламя вызвало в нем чувство покоя, будто после многолетних скитаний он вступил на порог родного дома.       — Прошу!       Грудь Иссель тяжко вздымалась и опадала, словно ей стало невмоготу дышать. Она обращалась к небу, к звездам, к тому, кто услышит молитву. Формально ее не посвящали в Жрицы. Не было никаких торжественных церемоний. Она не достигла нужного возраста. Но разве милосердный Свет не дарует защиту правым?       И Свет отозвался. Она сумела подняться, черные сапожки переступили по траве, оставив оцепеневшего Стрелка на шаг позади себя.       Пылающая граница щита вытряхнула шлейф светлячков и поползла вместе с ней навстречу фиолетовому свечению, за которым таилась тьма, жаждущая чужого артефакта. Впервые Стрелок был растерян. Кинжал удобно лежал в руке, но он опасался броском сломать зыбкую преграду. Тягостная мысль: но что еще приготовлено у чернокнижника напоследок, кроме молний? И ладно бы для него, а если для девочки? Он ни бельмеса не мыслил в чародейском искусстве и просто выжидал неизвестно чего.       — Это ты убил пекаря? — завизжала Иссель, двумя крошечными шажками преодолевая сопротивление гнусного колдовства. Охваченная праведной яростью пополам с чувством собственного бессилия, она одной лишь силой воли удерживалась на ногах.       Колдун не удостоил ее вопрос ответом — он был немолод и жесток. Убил, разрубил на куски, задушил в колыбели. Какое ему дело до какого-то пекаря?       Вместо слов он наморщил длинный нос и улыбнулся своим жертвам. Улыбка вышла глумливой и кривой, но победителей магических битв награждали не за красоту. И глаз эта улыбка нисколько не коснулась — они были черны, как две открытые могилы. В рубиновой бездне его нагрудной броши еще плескалась магия. Она перетекала на стальную паутинку оправы и поддерживала пульсацию барьера — излишне много сегодня было потрачено на ничтожных варваров. Он потерял счет времени, предаваясь резне в деревушке. Но этот запас теперь можно не беречь. Слепая удача: заметить свет на холме и выследить ученицу Хрустального Анклава в такой дыре, как Истерзанный Дол. Он завладеет выданным ей артефактом. Вместилище энергии, которую она так бездумно тратит в бессмысленной и жалкой попытке противостояния — займет место его разряженного амулета.       Медленно, но верно ее воняющий святостью щит наступал — непохоже, чтобы он мог хоть чем-то навредить, но стоило поторопиться, пока глупое создание не исчерпало свой источник до дна.       Ничуть не обеспокоенный близостью к свету, колдун погладил брошь, и стоящий в пределах кольца человек судорожно вздохнул.       Ошеломленный, он устремил взгляд на пальцы, разжавшиеся против его воли и выпустившие кинжал в траву. Ощущение пустоты длилось всего мгновение. Прежде чем       Стрелок успел осознать это, рука уже пошевелилась, повинуясь чужой команде.       Не я!       Прозрение для него стало худшим кошмаром.       Присутствие вязкой, стылой отравы напрочь захватило мышцы. Все сухожилия вздулись от напряжения, но то была не его сила — это его ломали. Отобрали контроль за мускулами, отобрали способность говорить, оставили запертый в клетке разум.       Немая борьба следопыта с собственным телом шла для Иссель незамеченной — она теснила вперед колдовство и полностью сосредоточилась на этом.       И пока ее взор занимал враг — недавно послушная левая рука сама потянулась к колчану, пальцы выбрали гладкое древко стрелы, предназначенной для охоты на вепря. Стрела беззвучно высвободилась из сумки. Любимое оружие — лук — не увидел разницы. И девочка не увидит.       Миг — тянется тетива. Еще миг — хвостовик уложен под подбородок. В одно мгновение стальное острие нацелилось жрице в спину.       Всевышние творцы, помилуйте. За пять шагов он не промахнется и с закрытыми глазами. И тут Стрелка осенило. Ему вспомнились ворота Аладона: они не были взяты штурмом — их открыли изнутри, добровольно. Значит, вот как разбойники проникли в поселение…       Почти сразу на смену этим догадкам пришли образы, не его: он видел, как стрела пронзает ребенка насквозь… как жадные руки обыскивают ее маленькое бездыханное тело, срывая одежды в поисках драгоценности… как нечто темное и ненасытное забирает ее душу в вечное владение…       Хуже всего Стрелку было знать, что на его губах, вероятно, застыла та самая кривая улыбка, что он видел на лице чернокнижника, встретившего обвинение в убийстве. Колдун и сейчас пребывал в приподнятом настроении: вид беспомощный жертвы, пустившей кровь носом, в безупречной солдатской стойке — был до нелепого трагичен. Такого и добивать не нужно. Моральные терзания от содеянного сами приведут его на скальный уступ, с которого он сиганет.       Горделиво расправив плечи, черный волшебник приготовился отдать последний ментальный приказ, когда ему в лодыжки вдруг вцепились чьи-то острые, по-щенячьи назойливые зубы. Их укусы не пробили жестких голенищ сапог — он убедился в этом, как только опустил глаза вниз, но боль была столь внезапной и унизительной, что разорвала нить контроля. Никаких животных не обнаружилось и в помине. Едва просматриваясь в зеленых стеблях, по сапогам скакали крошечные светлячки. Войско сияющих язычков в массе текучего полупрозрачного потока неведомым образом подточили его заслон.       Эта девчонка!        Он бы заметил ее подлое вторжение, если бы не ослепляющий щит, если бы не затеянная им игра с лучником, если бы…       Мысль оборвалась, пронзенная вместе с сердцем. Осиянная благословением Света стрела, будто и не было никакого барьера, вошла в его грудь навылет, как в ветхий пергамент.       Колдун рухнул на землю — тяжело и безвольно, словно подкошенный сноп. Треснувшая брошь вспыхнула алым в последний раз и навеки угасла.       И тут же свет исчез будто и не бывало.       Навалилась такая тьма, которой наверняка не видывали на заре сотворения не-богов. В этом мраке что-то склонилось над мертвецом и наспех, по-воровски, вычерпало из тела все, что считало пищей, после чего сгинуло столь же бесшумно, как и явилось.       Зрячие глаза Стрелка принадлежали материальному миру, потому ничего не разглядели, а Иссель, бухнувшись в траву и прислушавшись к поднявшемуся в крепости рокоту, тонким, выцветшим голосом произнесла:       — Ты нас спас… снова…       Стрелок не нашелся с ответом. Утерев соленые губы запястьем, он вернул за спину лук, поднял и тщательно вытер лезвие кинжала припасенной на такой случай чистой тряпицей, после чего убрал в ножны, стараясь не придавать значения дрожи в руках.       — Более достойной… — повел он речь после минутного молчания и осекся. Иссель не суждено было узнать, чем закончилась эта фраза, потому что заросли колючего крючколиста над пологим обрывом затряслись, будто в них запутался лось.       Только лоси, к превеликому счастью, — отметил следопыт — не обмениваются отборнейшими ругательствами на чужеродном этому краю языке.       За ругательством последовали препирательства, кто-то кому-то поддал под зад, и под беззлобный хохот кусты пробурчали с удивительно знакомой угрожающей интонацией:       — Эй вы, там… Не вздумайте бежать. Иначе моя секира подрубит вам ноги.       Стрелок окончательно расслабился: вот и помощь подоспела.