Horny Jail

В первую ночь Огненного Солнцеворота жарче всего. Андуин не знает, служит ли причиной солнце, не опускающееся только этой ночью за горизонт, пылающие костры по всем континентам или всеобщее чествование лета. С детства он впитывает песни, хороводы вокруг костра, отблески танцующего пламени от зачарованных жаровен и тепло нагретого камня. Ловит голыми ладонями мягкие и совсем не кусачие искры, и чувствует, как сам сливается с летом. Солнцеворот кружит голову, подталкивая к озорству, обнимает теплом и смехом, а развевающиеся праздничные флаги видятся крыльями феникса. Солнцеворот прославляет жизнь, и в эти дни даже самые глубокие тени отступают из уважения к его мощи. Их время настанет, но не сегодня. Андуин распрямляет плечи, вдыхая аромат наступающей ночи, но вместо привычного тепла по телу растекается прохлада, покрывая открытые руки гусиной кожей. Кончики пальцев пульсируют, будто он вновь, как в детстве, окунул их в таз полный льда. Он открывает глаза и любуется тем, как солнечный диск нежно касается безмятежной глади Великого Моря. По воздуху плывёт лёгкий дым от разведённого неподалёку от крепости костра, а эхо разносит обрывки песни о путешественнике, потерявшем сестру. Всё как обычно. Всё, как он помнит. С тем лишь отличием, что в этой ночи нет ни настоящего лета, ни тепла. Андуин моргает раз-другой, будто пытается избавиться от наваждения, заглянуть за морок, скрывающий истину мягким, но равнодушным светом. Касается мраморной колонны — прохладная, как и положено… в любое время, но не сейчас. Стягивает сапоги, ступая босиком на траву. Ступни холодит, как и должно быть вечером в тенистой части сада… в любой другой день, кроме этого. — Ты так серьёзен. Даже в праздник. Андуин оборачивается. На Вариане светлая туника с расшитым воротом и тёмно-коричневые штаны. Обуви нет; он любит гулять по саду босиком, когда никто не видит. В руках — венок из праздничного Пылающего цвета. — Не хмурься, — венок опускается на светлые волосы принца. — Веселье в самом разгаре. И вообще, почему ты здесь? Кажется, в прошлые годы ты мечтал вырваться на ночные гуляния в Элвинском лесу и Западном краю. Андуин передёргивает плечами: зябко. — Сегодня холодно. В первую ночь Солнцеворота невозможно замёрзнуть, а я мёрзну, — бормочет он невпопад. — Возможно всё, если безвылазно сидеть в библиотеке и учиться ночи напролёт, — мягко журит его Вариан. — Книги никуда не убегут, им вполне уютно на полках. А вот жизнь на месте не стоит. Из Сурамара прислали письмо, верховная чародейка Талисра будет рада видеть тебя на празднике. Кажется, это их первое лето после освобождения от власти Элисанды и Пылающего Легиона. Яркая вспышка. Режущая глаза зелень. Полный боли крик. Андуин вздрагивает и вскидывает голову, отчего венок соскальзывает на траву. — Я… — Ш-ш-ш. Тёплая ладонь опускается на плечо, большой палец гладит шею. Дольше, чем позволяют причия. Короче, чем хотелось бы. — Что тебя тревожит? От чего ты бежишь? Ладонь касается щеки — грубая, мозолистая. Ладонь воина, который чаще держит меч, чем перо. — Сон. Кошмар, из которого не вырваться. Ледяные цепи… Андуин осекается. Над головой, в ветвях деревьев, слышится смешок. “Цепи…” Андуин знает, каково это — подслушивать. Из любопытства, неосознанно желая стать свидетелем чего-то тайного, а затем отчаянно краснеть от смущения или смеяться, силясь скрыть его. Но этот звук иной. Это не ребёнок, заплутавший в коридорах дворца, и не чрезмерно любопытная служанка. Некто злой, таящийся в тенях, нарочно явивший себя в момент открытости и уязвимости. Наслаждающийся чужой запретной нежностью. — Андуин? — Мы не одни, — Андуин сглатывает и отступает на пару шагов назад, осматривается растерянно по сторонам. — Ты разве не слышал?.. Вариан качает головой и хмурится. — Ты не задремал? — Нет, — Андуин обхватывает себя руками в тщетной попытке согреться. — Я точно слышал. Кто-то ещё смотрит. Кто-то видит. Знает. Холод становится сильнее, в ноздри врезается запах мокрой слежавшейся листвы. Такая бывает поздней дождливой осенью, но никак не в разгар праздника лета. В нависших сизых тучах Андуину мерещится злое надменное лицо — как из давно забытого сна, — и от одного взгляда на него хочется застыть. Опасность. Бей или беги? Он предпочитает замереть. Смотрит на своё запястье, где на секунды проступает и тут же исчезает алый след кандалов, а кожу лодыжек царапает металл. Всё это не просто так. — Я не должен быть здесь, — выдыхает Андуин с горечью, и на его глазах молодая летняя поросль сереет, рассыпаясь в пепел. — Это всё… здесь не должно быть кипариса — буря повалила его накануне твоего отплытия на Расколотый Берег. А эти кусты роз я высадил после нашей победы над Н’Зотом. Этого не может быть. Я во сне, ведь так? Набравшись храбрости, он смотрит на Вариана, словно ожидая, что мир вокруг и сам он пойдёт трещинами, чтобы затем расколоться. Один удар сердца сменяет другой, ничего не происходит. Ни крепость Штормграда, ни король не стремятся исчезать и подтверждать худшие опасения. Вариан притягивает Андуина к себе, заключая в объятия — крепкий, тёплый. Живой. — Знал бы, что ты так мучаешься кошмарами, охранял бы твой сон стократ крепче. Холод, наконец, отступает. Андуин будто ныряет в тёплый источник, воды которого исцеляют от всех забот. Быть может, он и впрямь истощён донельзя. Воспоминания детства всегда ярче взрослых, может поэтому он решил, что каждый день Солнцеворота — тёплый? Вдыхает глубоко, впитывая аромат чужой кожи. Сейчас, в эту самую минуту, важны лишь они двое. С кошмарами он разберётся, а пока… Шаги. Тени у колонн обретают форму. Дрожат, сплетаясь, когда из-за поворота выходит Ло’Гош. Праздник для него не повод изменять себе. По обеим сторонам бёдер — деревянные тренировочные мечи, тёмная рубашка небрежно переброшена через руку. Он замирает в паре шагов, глядя на Андуина, и в его тёмных глазах плещется золото, пламя и желание — зов, который он никогда не выскажет первым. Андуин смотрит на него — грудь вздымается медленно и тяжело, словно Ло’Гош только вышел из схватки, капли пота блестят на лбу и шее, на плече — свежий порез. Ло’Гош выдерживает взгляд, и с каждым мгновением его жар отдаётся в Андуине всё сильнее, заставляя пах наливаться тяжестью, а дыхание — изменить привычный темп. Руки неосознанно вцепляются в Вариана всё сильнее, ухо щекочет понимающий и совсем иной смешок. — Как всегда вовремя. Вариан отстраняется, но лишь для того, чтобы обнять Андуина со спины, скрестив руки на животе. — Ты снова дрожишь. Ночь и впрямь так холодна? — Вариан заводит прядь волос за ухо Андуина, касаясь его губами. Андуин облизывает губы. Куда улетучилось красноречие? Неужели его, будто оказавшуюся не в том месте овечку, унесли беспокойные стихийные ветра Западного Края? Холод? Нет, уже нисколько. Охватившее его чувства больше всего напоминает стыд, семена которого прорастают по всему телу и распускаются алым на шее и лице. Плечи напрягаются, ещё немного — и возбуждение будет невозможно скрыть. О, милосердный Свет, почему сейчас… — Будь со мной откровенен, Андуин. Это из-за моих прикосновений, — рука оглаживает бок, касается пуговицы на штанах (Андуину стоит огромных усилий не толкнуться бёдрами в ладонь), — или от того, что на нас смотрит Ло’Гош? Ло’Гош… будь имя чем-то физически осязаемым, Андуин не сомневается, что весь был бы в порезах и ссадинах. Ло’Гош. Первобытное, ничем не прикрытое, хищное. Ло’Гош… Но как такое возможно? — Позволишь? Андуин тянет руку в ответ на проосьбу, и этого достаточно, чтобы тот оказался рядом. Андуин оказывается в кольце рук, чувствуя тёплое дыхание Вариана и жар первородного пламени его другого “я”. Андуин льнёт к обоим, и чем дальше так стоит, тем острее ощущается каждый миг. Это невозможно, шепчет разум — усталый, измученный, знающий больше, чем Андуин осознаёт. Открой глаза, посмотри, взгляни, увидь. Вот твои цепи и оковы. Сбрось их, не загоняй себя в ловушку, каждая секунда промедления — и ты рискуешь увязнуть, никогда не выбраться. “Ещё немного, — Андуин торгуется с незримым. — Ещё пару минут…” Листья вновь шелестят язвительным смехом. Андуин улавливает это краем уха и покачивается, в отчаянии цепляясь за обоих. Сердце подсказывает, что грядёт буря, и от неё не спасёт даже самый сильный магический купол. Если всё обратится в пыль прямо сейчас, он должен… Он распахивает глаза, чтобы встретиться с погасшим пламенем и рухнуть в черноту. *** — Как трогательно. Слова из темноты отпечатываются на теле — Андуину не нужен свет, чтобы видеть росчерки и символы, вспыхивающие на израненной коже. — Не сопротивляться. Не молить Свет о разрушении иллюзии, даже не пытаться воззвать к нему? Юный король, твой разум — сокровищница. Но тебя погубит не он. И даже не мятежное сердце. Тебя погубит гордость. Чувствуешь? Она отравляет тебя. Андуин стискивает кулаки. Каждое слово бьёт наотмашь, но слёзы прочерчивают грязные дорожки не от физической боли. Будь с ним хоть толика тепла, он бы вскинул голову и перенёс насмешки. Попытки воскресить мгновения близости в памяти отзываются болью в висках и новым смешком. — Отважный и глупый молодой лев. Мне стоит наградить тебя за усердие? Разжечь твоё пламя ещё сильнее? Резкий толчок в грудь — и мир переворачивается. *** — Совсем не щадишь себя, — Ло’Гош опускается на одно колено, принимаясь разминать стопы Андуина. — Сколько ты не спал? — Не помню, — Андуин обмякает, наслаждаясь сильными ладонями Вариана, массирующими плечи. Тёплый ночной воздух невесомо целует кожу. — Я как будто увидел кошмар наяву. — Кошмарам не место здесь, — в голосе Вариана слышится сталь. Поцелуй в основание шеи срывает с губ Андуина тихий стон. — Пока мы с тобой, сюда никто не проникнет. — И даже стража?.. — Все празднуют. — Ло’Гош целует его ступню, ведёт языком вверх. — Позволишь? Этот вопрос точно звучит наяву. Андуин кивает, но Ло’Гош продолжает смотреть: ему нужно услышать ответ. — Да, — Андуин не узнаёт свой голос. — Что насчёт меня? — Вариан мягко поворачивает его голову за подбородок, и в зелёных, как молодой лес, глазах, невысказанного в разы больше. Больше, чем он может облечь в слова, чтобы не навлечь на себя кару Света. — Ты позволишь мне быть с тобой? — Да, — Андуин пылает сильнее всех костров вместе взятых. — Вы оба нужны мне. Слух улавливает звон разбившегося стекла где-то на улице. На счастье?.. Андуин не успевает понять. Сильные руки подхватывают его под бёдра. Ло’Гош тянет на себя, вынуждая обхватить его ногами. Сухие губы прижимаются ко рту, щетина царапает подбородок. Андуин стонет от счастья, запуская пальцы в тёмные пряди, дышит прерывисто, боясь упустить даже секунду. Ло’Гош отпускает нехотя, напоследок поставив метку на шее, и Андуин отдаёт себя Вариану. Тот касается так, словно изучает, обводит лицо пальцами, давит на влажные губы. Перед глазами плывёт; Андуин тянется сам в почти отчаянной попытке почувствовать его ещё ближе. — Ты прекрасен. Вариан целует мягко, почти целомудренно, но в этом откровенности куда больше. Он пробует, изучает, узнаёт, и в этом безумии Андуин хочет раствориться. Он тянется к завязкам штанов, терпеть уже невыносимо. Одному Свету известно, как они все держатся. Если только за ними и впрямь наблюдают… Наблюдатель. — Нет, пожалуйста… — шёпот — неверящий, умоляющий, отчаянный. Пальцы зачёрпывают пустоту. *** — Понравилось? Андуин приходит в себя на полу. Натянутые цепи ослаблены, а стальные браслеты больше не пережимают ни руки, ни ноги. Наверное, приложив усилия, их можно попытаться снять. Шея горит. Одного прикосновения достаточно, чтобы на этот раз воскресить воспоминания: поцелуи Ло’Гоша, объятия Вариана, их общее желание. Андуин крупно вздрагивает, но на сей раз не от холода или страха. Ему жарко. Ему до постыдного необходимо вернуться. Тени расступаются, являя Тюремщика. Руки скрещены на груди, рот кривит усмешка. — Даже твой хвалёный Свет — ничто перед Цепями Господства. Скажи, молодой лев, ты хочешь вернуться? Андуин хватается за цепи, словно ищет в них защиту. — Подавишься своей гордостью. Я ведь говорил, что она тебя погубит. Зато теперь мне известно, как её укротить. Браслеты щёлкают. — Если я отпущу тебя, захочешь ли уйти? Будешь снова свободен и волен идти на все четыре стороны. Попадёшься на глаза своим друзьям и вернёшься в мир живых. Что скажешь? Андуин стискивает зубы. — Мы можем прекратить всё прямо сейчас. Достаточно одного твоего слова… Холод раскрывает объятия, предлагая свободу. Андуин отшатывается раньше, чем понимает, от чего отказался. Нет. Он не хочет прекращать это сладкое безумие. Свет Всемогущий, только не сейчас. Тело горит не только от желания, но и бескрайнего всепоглощающего стыда. — Одно слово, молодой лев, — науськивает Тюремщик. В его предложении ни капли милосердия, он будто ощущает себя режиссёром великолепной извращённой постановки. — Скажи это... — Нет, — Андуин сипит, и руна ледяного огня вспыхивает на тыльной стороне ладони, врезаясь в кожу. — Нет? Мне, верно, послышалось, — льдисто-голубые огни вспыхивают в опасной близости. — Ты отказываешься? Или соглашаешься? — Верни меня, — задетая гордость кровоточит сильнее других ран. — Я не могу снова потерять его. Их. Я не хочу терять… Он запрокидывает голову, но взгляд настигает его и там, проникая в самую душу. Просить о таком унизительно. Молчать в стократ хуже. — Пленник собственных страстей, — смеётся Тюремщик. — Расскажешь, почему оба? Одного ведь хватило бы с лихвой. Андуин бьёт кулаками по полу, металлический аромат свежей крови наполняет воздух. — Впрочем, неважно. Иди же. Насладись. “А я буду любоваться твоим падением”. *** В покоях тепло. Вместе с потрескиванием дров в камине и слегка колышущимися занавесками, наконец, уходят озноб и дрожь. Андуин провожает поплывшим взглядом упорхнувшую с подоконника ворону и тихо всхлипывает. — Здесь нас никто не потревожит. Не стесняйся. Не молчи. Поцелуй со спины в основание шеи — новая метка. Андуин и впрямь оказывается в сердце бури: грубые руки хозяйничают на его груди под рубашкой, сжимают ягодицы, притягивая за бёдра и вжимаясь членами с двух сторон. Как же безумно хочется принадлежать обоим. Ло’Гошу — дикому, откровенном, неистовому, сроднившемуся со сталью и ареной, принимающего собственные страсти. Вариану — спокойному, согревающему, умеющему отложить мечи и занять сердце созиданием. Как же сладко от того, что не приходится выбирать. Тайна на троих: светлый, скромный принц, покоривший хищников. В их движениях и ласках почти благоговение, и даже вечный голод Ло’Гоша, похоже, утихает. Даже обычно рассудительный и сдержанный Вариан заражается его настроением. — Скажи, чего ты хочешь? — губы вновь касаются уха, дразнят мочку, язык оставляет влажный горячий след. — Всего одно слово… Всего одно… — Вас, — выдыхает Андуин, не оставляя никому шанса на отступление. В этот момент никто и ничто не разлучит их, и пусть хоть сами законы мироздания содрогнутся. За спиной слышится сдавленный рык, рубаха скользит вниз. — Я бы убил за тебя, — Ло’Гош размашисто и мокро проходится языком по позвоночнику от копчика вверх, заставляя Андуина прогнуться и гортанно застонать. Руки вновь покрыты гусиной кожей, но на этот раз не от холода. Рука забирается под пояс штанов, и в этот момент Вариан припадает к губам, делясь страстью. Андуин хватается за его запястья как за последнюю опору, забирая инициативу. Солоноватость быстро наполняет рот, хватка становится сильнее: молодой лев ранил опытного волка. Он не помнит, как исчезают штаны и бельё. Хотел бы, возможно, но новых ощущений слишком много. Ло’Гош избавляется от своей одежды следом. Его член упирается в ягодицы, мажет по нежной коже. Андуин теряет остатки святости, когда губы Вариана накрывают его сосок — втягивают, дышат горячо, когда на смену им приходят ловкие пальцы, а сами губы переключаются на другой. Крепкие пальцы ласкают внутреннюю сторону бедра и поджавшиеся яички, и хватает пары движений по стволу, чтобы Андуин весь подобрался как перед прыжком в неизведанное. — Ещё рано, — большой палец размазывает влагу по головке, а затем и по всему члену. — Ты ведь сможешь подождать? — Я постараюсь, — Андуин не лжёт, в ответ лаской касаясь такого же твёрдого Вариана, упиваясь вмиг почерневшими глазами. — А вот сможете ли вы? Каждый хочет взять. Каждому я готов принадлежать. Вопрос лишь один: по очереди… или вместе? Его мысли громче любых слов. Тихое бряцанье по стеклу, звук открывающейся пробки — и пальцы мягко проникают внутрь, готовя, направляя, обещая. Двигаются плавно, как накатывающий прилив, за которым вот-вот придёт шторм. Сгибаются — и волны разбиваются об острые скалы, а из горла Андуина вылетает новая мольба. Он молит о спасении, вот только никому оно не светит. Ло’Гош наступает первым. В каждом движении океан нежности и предвестие грядущей бури. Андуин подаётся навстречу: сперва робко, привыкая, стараясь не сорваться в первые же мгновения от восхитительного ощущения наполненности. Жар, разлившийся в макушке, стремится вниз; жар, зародившийся от касания в паху, стремится вверх. Ло’Гош держит его за бедро уверенно, но мягко, и Андуин, накрыв его пальцы своими, сжимают сильнее: пусть останутся следы. Доказательство ночи. Пусть Ло’Гош отпечатается на нём. В нём. — Я бы умер за тебя. Андуин распахивает глаза. Вариан смотрит на него неожиданно серьёзно, а его блестящие зелёные глаза кричат о желании жить. — Нет, — чеканит Андуин. Указательный палец ложится на чужие губы, запечатывая их, оберегая от неосторожных признаний. — Сегодня никаких смертей. Сегодня только жизнь. Член Вариана напряжён до предела — блестящий от смазки, с выступающей веной. Андуин облизывает пальцы, и зелень вспыхивает огнём, принимая вызов. Вариан тянет его на себя — не как приглашение, а как знак для Ло’Гоша. Тот понимает, хоть и отпускает нехотя. Вариан накрывает Андуина собой, ноги принца скрещиваются на его пояснице. Толчок кажется глотком воды для страждущего в пустыне: Андуин, не скрываясь, стонет в голос, зарываясь во влажные и спутанные пряди. В нём хочется раствориться: погрузиться с головой, а затем выйти обновлёнными. Иронично ли, что однажды он даровал жизнь и теперь делает это снова. На краткий миг, когда их рты соприкасаются, Андуин чувствует бескрайнее, безграничное счастье. На этот самый миг, растянувшийся в вечности, он принадлежит Вариану без остатка — и только ему. Его стон полон неприкрытого удовольствия, жажды, он взывает к самым глубинным тайнам человеческой души. — Я держу тебя, — шепчет Вариан и убирает со лба налипшую светлую прядь. — Посмотри, как он прекрасен. Последние слова обращены к Ло’Гошу, но Андуин тоже не выдерживает — и смотрит. Ло’Гош ласкает себя, и взгляд его утягивает в самую дремучую чащу. — Мне нужны вы оба, — не просьба, но констатация. Андуин хочет, и никто не смеет ему возразить. И в этот самый момент, когда оба заполняют его, Андуин понимает: он восхитительно, невероятно целый. Каждая крошечная частичка его души, потерянная в далёких чужих землях, наконец, вернулась домой. — Никаких смертей, — повторяет он свою молитву. — Я буду жить за вас. Ради вас. Они наполняют его израненную душу любовью, изголодавшееся по ласке тело — семенем. На внутренней стороне ягодиц и бёдер тёплая влага, а сам он, вспыхивая румянцем, пачкает Вариану живот. “Тебе позволили хотеть. Тебе позволили получить”. Андуин обмякает, почти убаюканный кольцом рук. Тычется носом в шею Вариану, и стискивает кулаки, чувствуя вместо разгорячённой кожи безжизенный камень. Слишком рано… он открывает рот, но не может издать ни звука. Его макушки касается поцелуй. — Помни о том, что ты наш. Помни о нас. Тело сковывает дрожь. — Я помню о вас. Я — ваш. Костры Огненного Солнцеворота гаснут.