Horny Jail

Громогласный рык прорезает тишину, и Андуин, вскинув голову, выныривает из размышлений. Величественная тень на несколько мгновений закрывает солнце; сделав круг, устремляется дальше к кромке воды. Андуин провожает её с улыбкой и глубоко вдыхает, чувствуя, как наполняются лёгкие чистым лесным воздухом, а оковы забот отпускают сердце. В траву — высокую, почти по колено, — усыпанную белыми и лиловыми цветками клевера хочется упасть, раскинуть руки и позволить золотистому солнцу окутать себя ласковым теплом. Хочется бесконечно любоваться деревьями, видевшими расцвет Драконьих Островов, вглядываться в узоры на коре, вслушиваться в шёпот листвы, хранящей не одну сотню тайн. Хочется жить; здесь, вдали от стали и потерь, Андуин чувствует себя так, словно у него самого за спиной расправляются крылья. Чувствует себя дома. Дом. Ничего удивительного, что Гневион отдал всего себя на поиски родного края, свидетеля истории всех драконов. Пусть и рождённый в Бесплодных землях Восточных Королевств, он тянется — тайно ли, явно ли — к земле, которая принадлежит его виду — драконам. Что бы он ни говорил, сердце его стремится в небеса — свободные, чистые, родные. Белоснежные башни Штормграда никогда не станут ему таким же домом. Любой город для него — темница, но с темницами у чёрных драконов разговор короткий. “Андуин”. Лес знает о его присутствии, могучие ветви шепчут его имя. Острова принимают молодого короля не просто как почётного гостя — как равного, но страх принести этой земле боль сильнее хороших манер. Андуин помнит, как с хрустом ломалась пожухлая трава под коваными стальными сапогами, как вилась в воздухе серая пыль, которой больше не суждено было вернуться в мир живых. И пусть стали на нём сейчас нет, отделаться от мыслей не так-то просто. Но если отвести всё время на сожаления, когда же жить? “Андуин”. Он выходит к водопаду, у которого стоит фигура. Ветер треплет тёмные волнистые волосы, в которые немедленно хочется зарыться пятернёй. Смотрит вниз — на раскинувшуюся долину с широкой рекой, и резвящиеся вдали драконьи стаи. — Молодняк, — тепло и с лёгким снисхождением говорит Гневион. — Как будто ты убелённый сединами старец, — фыркает Андуин. — Помнится, в два драконьих года тебя самого за рога было не оттащить от приключений. Вот и поздоровались. Гневион поворачивается. Его взгляд мягкий и такой же тёплый, и тревога понемногу отпускает. — Я скучал, — продолжает он, без промедления сжимая руку Андуина, касаясь изящного металлического браслета — чёрный дракон в три кольца обвивает запястье. Андуин моргает, прослеживая движение пальцев. Нужно ответить что-нибудь, что угодно, но столь необходимые слова застревают в горле. — И я понимаю, — добавляет Гневион мягче, — ты не можешь признать, что скучал по мне. Его слова ровные и спокойные, без тени горечи, в них понимание и принятие. И это пробивает броню Андуина столь же легко, как коварная стрела находит брешь в плотно подогнанных пластинах. Это — и едва мелькнувшая тоска. На ум приходят слова из одной далёкой беседы, когда Гневион будто бы вскользь обронил несколько фраз о тоске и о том, что происходит с драконом, если он поддаётся этому чувству. — Некоторые из нас выбирают себе пару на всю жизнь, привязываясь к ней. Пара у драконов крепче любых других уз. Я бы мог сравнить это с браком, но драконы не расходятся. Выбор пары необратим. Нерушимый обет, если хочешь. — И ничто не способно разорвать узы? — В идеале — нет. Но идеала трудно достичь. Если связь рвётся, у драконов начинается тоска. Они перестают понимать, для чего нужны. Зачем каждое утро нужно расправлять крылья. Зачем дышать. Зачем… быть кем-то, если можно стать никем. Пламя медленно затухает внутри, сердце остывает. Порой тоскующего дракона милосерднее убить, чем позволить ему обратиться в камень. Губы дрожат, горло жжёт изнутри. — Просто я надеялся, что боль пройдёт, если о ней молчать, — Андуин сверлит взглядом сапоги. — Если не говорить вслух и не впускать её в свою жизнь, станет болеть меньше. Знаю, что глупо. Но какое-то время у меня успешно получалось обманывать себя. И знаешь… Гневион привлекает его к себе, обнимая за талию. От него пахнет дикими цветами и хвоей, и этот аромат откликается ёкнувшим сердцем. — На самом деле, я места не мог себе найти, — выдыхает Андуин ему в шею и сжимает плечи. — Каждый раз, закрывая глаза, возвращался мыслями к тебе. К нам. К тому, как всё могло бы повернуться, будь у нас больше времени. — Будь я бронзовым драконом, времени у нас было с лихвой, — губы касаются виска, щетина щекочет кожу. — Вряд ли Ноздорму сказал бы “спасибо” за подобное. — У него и без меня забот хватает. Андуин поднимает голову. Гневион смотрит пронзительно, с нескрываемой нежностью, выжидая. Андуин чувствует его желание и делает первый шаг. Поцелуй выходит смазанным: в этот самый момент Гневион тоже подаётся навстречу. Они сталкиваются носами, смеются, а затем язык Гневиона касается языка Андуина. Тому остаётся лишь следовать: его последние поцелуи были словно в другой жизни — пусть тоже с Гневионом, — и теперь смущение не может отпустить его. — Ты прекрасно целуешься, — Гневион будто читает мысли. — Стыдно признаться, но я почти начал забывать, как это приятно. Теперь не хочу отпускать тебя примерно никогда, если позволишь. Драконий рёв прерывает поток неловкости: Андуин смотрит на небо и хмурится. Новая тень стремительно приближается к ним, рождая внутри глубинный ужас. Когда из облаков выныривают стальные когти и рваные крылья, а на голове очерчивается отломанный левый рог, времени на раздумья не остаётся совсем. Андуин вскидывает руку к небесам, открывая израненное сердце для спасительной мощи Света. “Так вот что ты чувствуешь…” *** Камень под ладонями ощущается спасением. Пламя Торгаста вспыхивает одно за другим, вырисовывая очертания тюрьмы и её властителя. Ладони саднят — Андуин не замечает, как ободрал их. Молитва, рвущаяся из горла, затихает здесь: в ней нет необходимости. — Это всё неправда… — собственный голос кажется чужим, а эмоции — неправильными. Неужели он так быстро утратил надежду, что радуется разрушению видения и возвращению в мучительную реальность? Вспоминать тяжело, память утекает как песок, и всё же удаётся зацепиться за ниточку страха, потянув за собой весь клубок. Страх не за себя, не за свою жизнь, но за Гневиона. Смертокрыл давно растворился в пучине Водоворота, но даже мысль о нём… нет, Гневион не должен переживать это. — Трогательно. Почти на слезу пробило. Добровольно принести себя в жертву… снова взыграла твоя гордость спасителя? Не боишься, что рано или поздно всё так и произойдёт? — Смертокрыл мёртв, Зоваал. Впервые за всё время заточения Андуин называет Тюремщика по имени. Впервые позволяет себе злиться. — Я это знаю. Имел удовольствие лично встретить остатки его души — обугленные, искорёженные, безнадёжно испорченные… поверь, такое ты бы и видеть не захотел, не то, что прикоснуться или даже спасать. Впрочем… мы отвлеклись. Он приближается, и руны на теле вспыхивают. — Видишь ли… Гневион — его кровь. Хвастлив, самовлюблён и неразумен. Ты никогда не задумывался, что будет, если однажды он займёт место своего отца? Всё сгорит дотла в тени его крыльев, оставляя пепелище и разрушение, — Тюремщик намеренно растягивает слова, смакуя. — Представь, что будет, если ты спасёшь того, кто по-настоящему сможет окутать этот мир пламенем? Андуин хватается за воздух, когда его буквально с головой окунает в чёрное вязкое марево. Он выплёвывает пепел и застывает в ужасе, видя их. Пугающе реалистичных. От тронного зала Штормграда остаётся лишь оплавленный трон. Всё вокруг залито тусклым светом умирающего солнца, а посреди безумия выступает Гневион, застрявший между обликом человека и дракона. В глазах пляшет алое пламя безумия, в покрытой чешуёй лапе зажато сердце. — Наконец ты здесь. — Гневион… — у другого Андуина отчаяния в голосе столько, что хватит затопить город. — Я здесь. Обещаю, я не оставлю тебя. Мы вместе сможем… — Слишком поздно, мой маленький принц, — человеческая часть корчится от боли. — Если бы только у нас было время… Он ревёт, хватаясь за голову, и серое небо стремительно багровеет, а самого Гневиона охватывает пламя. “Такое будущее ты хочешь? Показать, как в своём безумии он упадёт грудью на шпиль собора?” Дышать сложно — на губах до сих пор привкус тлена. Андуин рвётся вперёд в слепой ярости, но Цепи Господства, будто в насмешку, останавливают его, даже не натягиваясь. — Твоё сердце ещё не раз успеет разбиться. Но не раньше, чем я это разрешу. Тени подступают ближе. *** — …тебе определённо больше идёт быть драконом, чем мне. Трава щекочет кожу. Андуин переворачивается на живот, жуя травинку. Смотрит, как Гневион отжимает его мокрые брюки и рубашку, и не может сдержать улыбку. — И почему же? — Витаешь в облаках. Кто вообще вложил в твою светлую голову идею о прыжке с водопада? — Никто, — признаётся Андуин. — Я просто понял, что хочу это сделать. — И вымок до нитки. А если бы я не подхватил тебя? Гневион опускается на колени. Смотрит прямо в глаза — пытается, отмечает Андуин, — но взгляд невольно скользит ниже: по обнажённым плечам с блестящими капельками воды и россыпью веснушек, спине, ягодицам, ногам… — Осторожно, траву прожжёшь, — Андуин болтает ногами в воздухе, стараясь не выдавать собственное возбуждение. — Уверен, что меня оправдают, — Гневиону и впрямь стоит больших усилий не стать причиной локального катаклизма. Он стягивает свою одежду, аккуратно кладёт на землю. — Наденешь это, пока не доберёмся до Вальдракена, ладно? Мысли у Андуина скверные. Почти срывается с губ грязная и совершенно несвойственная ему шутка, но он проглатывает её и набрасывает поверх рубашки и штанов гневионовский плащ, на котором лежал. — Садись, — дракон перед ним распрямляет крылья для более лёгкого подъёма. — И держись крепче: ветра иногда даже взрослых драконов уносят. Андуин ведёт ладонью по чешуе, сжимает коленями мощную шею. Теперь от Гневиона пахнет иначе: смолой, дымом и отчего-то чайными листьями. Солнечный луч блестит на золотых кольцах на малых рогах, и Андуин, не сдержавшись, тянется к ним — прикоснуться. — Осторожнее, — рычит Гневион, мягко взмывая в воздух. — Упадёшь ведь. — Тогда может тебе обзавестись седлом? — предлагает Андуин тихо, но его, разумеется, слышат. — Седлом? — интонации вкрадчивые, и Андуин жалеет, что не видит сейчас его лицо. — Прости, я предпочитаю, чтобы ты оседлал меня иначе. Андуин давится воздухом, и в этот миг Гневион набирает высоту почти вертикально. Эйфория захлёстывает с головой, разряженный воздух пьянит. Когда они выравниваются, Андуин, повинуясь внутреннему зову, раскидывает руки в стороны и восторженно кричит. Бескрайняя, сумасшедшая свобода. Солнце начинает клониться к закату, когда они прибывают в Вальдракен. Андуин во все глаза смотрит на исчезающую в облаках центральную башню города — там, на вершине, должно быть легендарный Престол Аспектов. Гневион приземляется на мост, соединяющий Престол с западной башней, тут же оборачиваясь человеком и подхватывая Андуина за талию. — И не будет никакого триумфального круга над городом? — Успеется, — тыльная сторона ладони касается его щёк. — Ты продрог. Идём к огню. Снова этот холод. Раз даже Гневион замечает, значит ли это… Горизонт окрашивается багряным. Андуин спотыкается на ровном месте но тут же выравнивает шаг. Опасности нет, говорит он себе, все кошмары пройдут. “Ты так уверен в своей реальности?” — Такое случается нечасто. — Ты о чём? — Там, — Гневион машет в северо-западном направлении, — Берега Пробуждения. Погода на них достаточно… своенравная, отцу удавалось сдерживать её. А после его… ухода и нашествия куалаши… но об этом потом, — он берёт Андуина за запястье и ведёт за собой. Когда двери башни распахиваются и они оказываются внутри, Андуин застывает, совершенно не по-королевски раскрыв рот. Вид уходящих ввысь стен, полностью заставленных стеллажами, заставляет забыть о приличии. Разноцветные корешки книг с названиям на незнакомом языке переливаются бронзой, серебром и золотом, обещая открыть все тайны мироздания. Пламя в камине вспыхивает само, бросая мягкие тени, а закатные лучи рождают причудливую игру в высоких арочных окнах. Ноги утопают в мягком ковре, Андуин тихо стонет от блаженства, стянув сапоги и ступив на ворс босиком. Гневион за спиной многозначительно хмыкает. Взгляд падает на кровать на противоположной от камина стороне: круглая, чуть отстоящая от стены, с узорчатым изголовьем из тёмного дерева и тяжёлым на вид покрывалом глубокого винного цвета. — Большая, — замечает он невпопад. — Не люблю чувствовать себя скованным. Что-то тревожное дёргается под рёбрами, но Андуин отмахивается как от назойливой мухи. “Вот, значит, как…” В комнату врывается ветер. Пробирающий до костей, злой, чужеродный. Огонь в камине взвивается вверх, а затем почти затухает, оставляя дрова тлеть. Это всё по-настоящему. — Когда-нибудь Калесгос поймёт, что тренировать молодняк в черте города — плохая идея, — Гневион захлопывает двери, погружая покои в мягкий полумрак. — Всё хорошо? Андуин? Звук собственного имени возвращает в реальность. Андуин отпускает покрывало, в которое неосознанно вцепился, и смотрит на свою руку так, будто не вполне осознаёт действия. — Ты прав. Не стоило прыгать в водопад, — бормочет он. — Я переохладился. — Иди сюда, поближе к огню. Тепло ощущается ярко, и Андуин вновь довольно стонет от ласковых объятий нагретого воздуха. Расстёгивает плащ и рубашку — не от жары, но от желания впитать ещё больше тепла. — Вот, выпей, — Гневион протягивает бокал с тёмно-красной жидкостью. — Не только люди, но и драконы считают чай почти панацеей. Он устраивается за спиной Андуина, вытягивая ноги по бокам от него и скрещивая руки на его животе. — Кисло, — Андуин жмурится и облизывает губы. — Но вкусно. Я пил похожее… правда не помню, где. — Только не говори Эрриону. Он считает, что такого больше во всём Азероте нет. Если хочешь, принесу перекусить — тут, в таверне, делают восхитительные лепёшки с сыром и зеленью, и жаркое. — Позже, — Андуин касается его ступни своей и полуоборачивается — встретиться взглядами. — Мне, правда, пока нужно согреться. Не знаю, чем я думал… — Только давай без самоедства, — Гневион целует его в висок, зарывается носом в волосы. — Ты же был счастлив. — А теперь как будто расплачиваюсь за это. Гневион протяжно вздыхает. Встаёт — неожиданно, что Андуин едва не падает, подтыкает ему под спину пару подушек, а сам садится напротив. — Когда я был… младше, один умный дракон сказал, что люди обожают создавать проблемы на пустом месте. Конечно, я не могу говорить, что и как чувствовать, но могу попытаться переключить твоё внимание на что-то более… значимое. Вопрос о том, что же это за “значимое” отпадает сам, когда Гневион клаёт его ногу себе на колени и принимается разминать: мягко, бережно, скользя большим пальцем по стопам. Его ладони плавно проходятся по всей ступне: слегка надавливая там, где нужно, вытягивая, проскальзывая между пальцев к лодыжке, а затем к пятке. Андуин приподнимается, опираясь на локти, и смотрит так пристально, как если бы хотел отпечатать это зрелище себе на сетчатке. Руки Гневиона поблёскивают от масла, заправленная за ухо прядь тёмных вьющихся волос выбивается, а из-под опущенных ресниц — он готов мечом поклясться — так и норовит вырваться огненная воронка. На секунду Андуин даже хочет, чтобы к ним, почти что на вершину мира, ворвался заплутавший искатель приключений в поисках диковинной не поцелованной белочки и щёлкнул камерой. Снимок он бы, разумеется, забрал и бережно хранил у самого сердца. — Должен предупредить: я не профессионал. И даже не подмастерье, — Гневион переходит к другой ноге, повторяя все манипуляции уже с большей уверенностью. — Ничего страшного. Всецело тебе доверяю. — Ты до сих пор напряжён. Точно всё хорошо? Если я где-то… — Всё замечательно, — в голосе прорезается хрипотца. — Просто непривычно, мне никто и никогда такого не делал. — А как же сломанная нога? Тогда, в Пандарии?.. — Лечебный массаж немного другой, — Андуин делает глоток не то прочистить горло, не то немного приглушить собственное пламя, разгорающееся от тёплых и неторопливых прикосновений. Пальцы скользят по икре — уверенно, мягко. — У тебя тут шрам, — теперь и Гневион переходит на шёпот, касаясь бледной полосы. — Это… перемахнул в детстве через ограду. Не очень удачно. Было больно, но быстро прошло. — Это хорошо. Что прошло. Смущение напоминает прилив. Попытки найти причины тщетны: он в руках того, кому небезразличен, они скрыты от всего мира, и смущаться здесь совершенно нечего… только если собственной необходимости позволить себе быть слабым. Позволить принять заботу. — По-прежнему непривычно? — Гневион возвращается к ступням, очерчивает выступающую косточку, царапает ногтем подушечку. — Немного, — кивает Андуин. Как хорошо, что самообладание и голос возвращаются, иначе… Ох. Гневион немного сгибает его ногу в колене и, склонившись, прижимается губами к нему. Дыхание перехватывает тут же, Андуин забывает вообще обо всем; спроси — и собственное имя назвать не сможет. Сердце в рекордные сроки отращивает крылья и трепещет так, как в самый первый раз, когда он осознал, что влюблён в Гневиона. Поцелуй скользит дальше, клыки оставляют едва заметные полосы. Язык чертит узоры от пятки к носку, а пальцы продолжают уверенное массажное путешествие. — Гневион… Тот поднимает голову. Губы прижаты к большому пальцу; Источник Вечности кажется лужей в сравнении с бездной в его взгляде. — У тебя рога… — шепчет Андуин восхищённо: выдержка Гневиона трещит по швам. Тянется — прикоснуться, ощутить их… “Не всё сразу”. *** Мгла — резкая, чернильная, проглатывает комнату, и вместо жара ступню царапает лёд. — Поразительно. Тюремщик подпирает плечом стену. Вид у него скучающий, словно подобное представление он видит каждый день и уже пресытился. — Чувствуешь это, молодой лев? То, насколько всё иначе теперь. Где же стыд, где отчаяние и почти болезненная зависимость? Что изменилось? Андуин гипнотизирует мерцающие руны в удерживающем его круге; вздумай выйти — стена ледяного огня заставит быстро передумать. И даже знай он причины перемен — не сказал бы. Но как бы ему ни хотелось отрицать, Тюремщик был прав: Андуин ощущал всё иначе. Да, сейчас его дыхание сбито, а ноги до сих пор ощущают призрачные горячие поцелуи, и всё же… в нём больше нет ни отчаяния, ни надлома. Нет боли и стыда, и почти жизненной необходимости продолжать. Но он будет величайшим лжецом, если скажет, что не хочет продолжить. — Твои душевные муки — топливо для Торгаста. Андуин вскидывает голову, но тьма предсказуемо отступает, оставляя последнее слово за собой. *** — Всё в порядке? Андуин моргает раз-другой, приходя в себя. Гневион смотрит обеспокоенно. — Отлично, — сглатывает вязкую слюну. — Просто… замечтался. — О чём же? — О тебе. О нас, — Андуин почти не врёт. — О том, что всё это со мной впервые. — Ночь в драконьей башне? Прыжок в водопад? Или… — Гневион усмехается уголком губ, а затем придвигается ближе, ведя языком влажную дорожку от колена к бедру. — Всё, — выдыхает Андуин и запрокидывает голову. — Почему ты… — Хочу попробовать тебя всего. Если, конечно, не возражаешь. Разговорам самое место в Бездне. Андуин тянет Гневиона на себя, и они оба утопают в мягком, почти шелковистом ковре. Теперь в поцелуе нет ни капли размеренности, Гневион терзает губы Андуина с настоящим драконьим напором, заявляя права на своё сокровище. Андуин гладит его густую тёмную бороду, пропускает меж пальцев, чешет под подбородком и улыбается, слыша гортанный звук, отдалённо напоминающий урчание. — Не знал, что ты так можешь. — Не поверишь — сам удивлён, — Гневион скидывает мешающую ему одежду с Андуина и переключается на его плечи и грудь, и от каждого прикосновения тот теряет голову как юнец, впервые увидевший молодого дракона на просторах Пандарии. В нём просыпается азарт и, улучив момент, он меняется с Гневионом местами. Седлает бёдра и с неприкрытым удовольствием трётся членом о член. — Играешь с огнём. — Разве? Ты сам сказал, что предпочитаешь быть осёдланным иначе. Это не оно? — Мне стоит покориться моему наезднику? — Не сегодня, — Андуин мягко целует его в кончик носа, а затем двигает бёдрами. Аромат возбуждения плывёт по комнате, пламя, повинуясь настроению, отбрасывает причудливые тени, словно рассказывает историю о приручённом драконе. — Тогда нам стоит… — Гневион не заканчивает мысль, поднимаясь и бережно подхватывая своего принца — короля, — чтобы через пару шагов не совсем нежно уронить их обоих на кровать. — Мои извинения. Его ладони скользят по обнажённой коже — мягко, вспоминая, исследуя. Что вызовет у Андуина сладкую дрожь, что заставит застыть в предвкушении. Вспоминать, порой, волнительнее, чем узнавать впервые, и громкие несдержанные стоны показывают: он на верном пути. Драконье терпение и выдержка поистине легендарны, но в этот раз Гневиону не хочется тянуть. Он толкается в Андуина одним пальцем, выдыхая рвано. — Как давно ты… — Собственные пальцы считаются? — тот краснеет от переизбытка чувств (и совсем чуть-чуть от смущения). — Гневион, пожалуйста… Гневион шепчет что-то неразборчивое, и, несмотря на острый слух, разобрать слова не получается. — Ты мой. Всегда был и всегда будешь, — Гневион лижет влажные губы и скользит вниз, чтобы, добавив ещё два пальца внутри, обхватить ртом влажную головку. Налети сейчас ураган и сорви купол башни, обрушься небо, звёзды и то не сияли бы ярче. Андуин уверен, что не просто не испытывал, но даже не мог представить нечто подобное. Пальцы сами вплетаются в пышную шевелюру, цепляют рога, и Гневион позволяет — как будто ждал этого — направить его, задать нужный темп. До помутнения хочется больше — и Андуин толкается бёдрами, насаживая Гневиона до упора, и одновременно принимая его. — Ты настоящий грешник сейчас, — почти мурлычет Гневион, ставя метку на внутренней стороне бедра. — Явись сюда Бездна, Древние боги — кто угодно, мне пришлось бы с боем вырывать тебя из их цепких лап. — Ты думаешь, что они… — Я знаю, — Гневион выпрямляется, прижимается членом у Андуину и несколько раз проводит по обоим рукой. — Ради тебя я бы испепелил все миры — и даже миры Смерти, если потребуется. Пепел, горечь, умирающее солнце, цветные осколки разбитых витражей… — Нет, — Ануин тянет его на себя, ощущая дежавю. — Никаких миров Смерти. Сегодня ты здесь, со мной. Гневиону не нужно повтрять. Их тела соединяются — медленно, тягуче-сладко, словно у обоих нет желания наброситься друг на друга прямо сейчас. Андуин немедленно тянется за новым поцелуем, словно может дышать только через него; Гневион поднимает его руки и держит за запястья, изо всех сил стараясь сохранить плавный, неторопливый ритм… хотя бы несколько минут. — Я скучал по тебе, — признаётся Андуин отчаянно от самого сердца. — Там, во тьме, я думал… Он осекается: нет смысла вспомнить тьму в окружении огня. Сейчас важны только они и больше ничего. — Будь со мной, — просит Гневион, и Андуин соглашается — дрожью, объятиями, глубоким поцелуем. Удовольствие пачкает его живот в ту же секунду, как Гневион изливается внутри — пульсируя, сгорая, освобождаясь. Его хватка слабеет, но бёдра не спешат отстраняться, сохраняя, запечатывая, обещая. — Найди меня, — шёпот трогает ухо. — Когда всё это закончится — найди. Его аромат и жар остаются дольше всего, даже когда грязно-серая дымка расступается, обозначая реальность. — С возвращением, — Тюремщик делает неслыханное, садясь на землю, оказываясь с Андуином примерно на одном уровне. — Вижу, твоему разуму понравилось. Жаль разочаровывать, но представление придётся прервать… ненадолго. Но у тебя будет время подумать. Задать вопросы. Принять нужную сторону. Решётка с лязгом опускается. Цепи предвкушающе звенят.