Всё позади.
21 октября 2025 г., 21:11
Едва уцелевшие повозки стучат деревянными колёсами о камни и выпирающие корни деревьев. На каждой кочке люди, сидящие в них, ощутимо подпрыгивают и ойкают, потирая и без того ушибленные бока. Тем, чьи лица скрыты за белой тканью, уже всё равно. Уставшие от громких звуков и стресса лошади изредка фыркают, звонко цокая копытами. Их осталось немного, но, во всяком случае, больше, чем людей, и Ханджи просто благодарит судьбу за то, что её кобыла, Ануйка, осталась жива и почти невредима. Пару раз она даже пропускает пальцы сквозь её спутанную гриву, будто доказывая самой себе, что всё позади. Пока что.
Закатное солнце окрашивает стену Мария в ярко оранжевый, будто направляя измученных разведчиков в безопасный Трост. Зое оборачивается, видя за спиной вздымающийся к небу чёрный дым и редкие всполохи огня. Развалины Сигансины окончательно превратятся в пыль, забрав с собой и тех, чьи тела не смогли погрузить в повозки. Прах перемешается с пылью, а ветер унесёт их далеко-далеко, покажет то, чего не способны увидеть люди в стенах, то, до чего не дожили они – отдавшие свои сердца солдаты.
Ханджи встряхивает головой, прогоняя неуместную меланхолию и моментально морщась от острой боли в левой глазнице, скрытой наспех бинтами. Сейчас ей надо думать о тех, кто выжил. Она переводит взгляд на товарищей. Саша без сил лежит в повозке с сотрясением мозга и некоторыми ожогами, спит, изредка шепча что-то под нос. Жан сидит рядом с подругой, стараясь не шевелиться, лишь бы не развязать бандаж, удерживающий вывихнутую руку. Его пустой взгляд пробивает в холодный пот даже закалённую временем Зое. Флок пристально смотрит на тело Эрвина, будто силой мысли собирается сорвать с него белую ткань, оживить и раскрыть голубые глаза так широко, чтобы он увидел весь тот ад, в который он их послал. А Армин... Армин неотрывно смотрит на руины Сигансины, и, кажется, даже не дышит. Замер как статуя и глядит всё туда. Будто в голове гоняет одну и ту же мысль. Да гоняет так быстро, что она бьётся о стенки черепной коробки, распространяя свой звон повсюду, позволяя Зое явственно услышать её. Думает, небось, что место его там, с другими солдатами. Жрёт себя изнутри чувством вины.
Ханджи поджимает губы, поворачиваясь к тем, кто способен ехать верхом: по правую и левую сторону от неё едут Эрен, Микаса, Леви и Конни. Глаза Спрингера то и дело опускаются вниз, не желая воспринимать окружающий мир. Леви смотрит лишь вперёд, не отвлекаясь ни на что, не обращая внимания на пепелище за спиной. Эрен и Микаса то и дело оборачиваются на друзей и родной город, а встретившись взглядом с Зое тут же тушуются и напряжённо осматривают высокую стену, к которой они приближаются. Стыдно им, как же.
— Я и капитан Леви останемся здесь и будем загружать в подъёмники повозки, — командует Ханджи, получая в ответ одобрительные кивки. — Эрен, Микаса и Конни – вы будете принимать сверху.
— Есть, — хором отвечают разведчики.
На вершине стены уже виднеется макушка солдата гарнизона. Тот с пару секунд смотрит на них, прежде чем сорваться с места и спустить подъёмник. Первыми заходят Микаса, Эрен и Конни со своими лошадями. Следом за ними погружаются повозки с ранеными и павшими разведчиками.
— Только не нервничай, девочка, — воркует с Ануйкой Зое, заходя с ней на деревянную платформу. — Вот так, умница.
Ханджи поглаживает кобылу по бархатному носу. Та фырчит ей в руку, а в округлых умных глазах ни тени страха.
Аккерман заходит следом со своим вороным конём и подаёт знак, что можно вновь приводить в действие подъёмник.
Когда скрежет металла и скрип тросов раздаётся в ушах, а земля отдаляется, Ханджи хочется лишь одного: рухнуть в постель и никогда больше не просыпаться. Складывается ощущение, что даже вечный сон не сможет восполнить её усталости.
— Как твой глаз? — подаёт голос капитан, впервые за всю дорогу одарив взглядом Зое.
Она неосознанно тянется рукой к скрытому бинтами глазу, который ранее пытался зашить Леви. Ключевое слово "пытался": ниток ему не хватило, но хоть небольшую часть глазницы привести в порядок удалось.
— Жить буду, — отмахивается Ханджи, игнорируя пульсирующую острую боль, и добавляет чуть тише:
— Спасибо.
— Надо доштопать, — констатирует Аккерман и замолкает.
А она лишь согласно мычит себе под нос.
"Всё позади." — думает Зое, вновь глядя на горящие дома, на густой чёрный дым, на огромную воронку в центре. С высоты стен всё кажется нереальным, почти игрушечным, будто неугомонный ребёнок в порыве злости поломал картонные домики, втоптав их в землю. Ханджи качает головой собственным мыслям и отворачивается от развалин.
"Всё позади." — думает Зое, подойдя к самому краю стены. Со стороны Троста, внизу, собрались люди. Их крики разлетаются по округе: они благодарят, они ликуют, они верят в победу человечества. Они не знают, какую цену разведчики заплатили за эту победу. Также, как и не знают, что эта победа не человечества, а народа Имир. Они не знают, что за стенами есть люди, что живущий внутри стен народ – лишь малая часть от громкого слова "Человечество". Не знают, что люди извне их ненавидят.
"Герои!", "Мы победили!", "Стена Мария отвоёвана!", "Слава Разведкорпусу!" – доносится со всех сторон, когда разведчики пробираются сквозь толпу людей к ближайшему госпиталю. В ушах звенит, слишком шумно. Голова начинает раскалываться. Рыдания, счастливые крики и свист разрывают изнутри, заставляя сжимать челюсти до зубного скрипа. Мышцы лица окаменели, а уголки губ потяжелели.
Великая победа, не принёсшая солдатам ни толики счастья. Облегчение? Да, самую малость. Но то отчаяние, словно пеплом вперемешку с прахом осевшее на их плечи, больше не исчезнет. Останется с ними, заставляя плечи сутулиться под тяжестью воспоминаний и долга, заполнит лёгкие, не позволяя вздохнуть также, как прежде.
После Великой победы разведкорпус потерял возможность дышать полной грудью.
***
— Куда ты собралась? — слышится позади. Ханджи с досадой и раздражением спускает ногу, едва успевшую зацепиться за стремя лошади. — Мне надо передать Закклаю всё, что мы нашли в подвале Гриши. — Нет, Зое, — в два широких шага капитан подходит ближе и хватает её за локоть, ощутимо сжимая. — Тебе надо зашить глаз, пока туда не попала какая-то сраная грязь. — Леви, ради всего святого... — устало стонет Ханджи, но руку из мужской хватки не вырывает и спорить не собирается. Всего полчаса назад она была готова без сил свалиться на землю, но стоило ей лично проследить, чтобы каждого разведчика уложили в койки, как в ней будто открылось второе дыхание. Может, на фоне стресса. Да, точно, стресс. Старый, добрый, родной, как вредный дед по маминой линии... Всю жизнь у Зое одно решение проблем – закопаться глубже в работу и перестать думать обо всём, что её окружает. Есть цель — выполняет, а что до остального – само решится. Вот только глаз сам по себе, вероятно, не заживёт, а вот грязь и инфекция в рану попадут точно. — Пошли уже, — ворчит Аккерман, потащив Ханджи за собой обратно в госпиталь. Ануйка непонимающе смотрит им вслед, а Зое мысленно обещает принести ей пару морковок сразу, как освободится. Внутри здания приятная тишина и прохлада: создаётся резкий контраст с громкой улицей и греющим, пускай и не так, как утром, солнцем. Леви давно уже может отпустить её руку, но делать этого явно не собирается; скользнув рукой от локтя Ханджи до кисти, будто намеренно игнорируя ладонь, он твёрдым шагом ведёт их обоих в, небось, укромное местечко, найденное им, где никто не увидит и не услышит, и, что самое важное, не будет мешаться под рукой. Зое с непривычной покорностью плетётся следом, вяло осматривая каменные стены, аркады с замысловатыми завитками во внутреннем дворе и застеклённые двери палат. Уголки губ расходятся в лёгкой улыбке. Как-то всё это навевает воспоминания из детства. Мама также силком тащила маленькую лохматую Ханджи к окулисту, под нос причитая о том, что все книги в доме сожжёт, чтобы непутёвая дочурка не сидела в темноте за очередной энциклопедией. А Ханджи шла и ныла о том, что мама выловила её из близлежащих к озеру кустов так не вовремя, распугав всех лягушек и букашек. Вот ведь трагедия. В душе тянет от тёплой и вязкой ностальгии, от того, как раньше всё было просто. Единственными врагами были соседские мальчишки, дразнящие Зое за неопрятность и странные увлечения; родители, блюстящие за своей дочерью, что с её стороны выглядело как попытка помешать невероятному научному открытию. Титаны тогда казались чем-то далёким и нереальным, а Разведкорпус – просто такие же дядьки в форме, как Военная Полиция или Гарнизон. Ханджи путается в ногах, стоит Леви резко завернуть в узкий коридорчик, в конце которого располагается деревянная дверь, отличающаяся от тех, мимо которых они проходили прежде. — Из всего разнообразия процедурных кабинетов, ты выбрал подсобку, — констатирует Зое, ни капли не удивившись. — Чтобы никто уши не грел, — бубнит Аккерман. — Садись. Она устраивается на трёхногом табурете, с опаской поглядывая в сторону иглы, лежащей на белоснежной тряпке, бинтов, спирта, ножниц и, конечно, ниток. — А мы пришли сплетни разгонять или раны зализывать? — глазницу пронзает новая вспышка боли, от чего Ханджи нервно сглатывает и вздыхает сквозь зубы. Леви встаёт перед ней, непроницаемым взглядом осматривая смуглое лицо. Шершавый взгляд скользит по мелким шрамам на скулах, обветренным губам и останавливается на раненом глазу. Он стягивает с неё очки, схватившись самыми кончиками пальцев за боковые дужки, и кладёт их на стол. — И то, и другое, — запоздало отвечает капитан, аккуратно разматывая бинты, тихо цокая при виде наиболее пропитавшегося кровью куска ткани. — Что ты собираешься делать теперь? Взгляд Зое моментально темнеет, тело пробивает озноб, а мозг вскипает. Так хочется ответить призрачное "не знаю" и закрыть тему, но теперь она не может себе этого позволить. Не тогда, когда со смертью Эрвина, она стала четырнадцатым командиром разведкорпуса; когда из двухсот восьми солдат вернулось всего девять; когда тайна, столько лет хранившаяся в подвале Гриши Йегера, вскрылась и перевернула ту картину мира, которую Ханджи по крупицам собирала все эти годы, словно вслепую составляя мозаику. — Теперь... мы будем учиться жить по-новому, — тише, чем прежде, говорит Ханджи, смотря вглубь серо-голубых глаз. — Как в старые добрые, когда Колоссальный и Бронированный пробили стены. "Хотя, не сказать, что за эти пять лет мы шибко успели привыкнуть к новой жизни." — горько усмехается командор про себя. Леви понимающе кивает, смачивая кусок марли спиртом и без церемоний прижимая его к ране Зое. Ей остаётся лишь кусать губы и впиваться ногтями в собственные колени, превозмогая боль. — А сейчас? — всё тем же ровным тоном спрашивает капитан, вставляя в игольное ушко нитку. — Какой план сейчас? — Решил отвлечь меня разговором? — Можешь не отвечать, — он подносит иглу к открытой ране... — Но на твоём месте, я бы языком почесал, — ...и пронзает ею смуглую кожу. Ханджи тихо скулит, жмурится и пытается уйти от боли, слегка отворачивая лицо. Аккерман сжимает её подбородок, фиксируя положение головы на месте, и проводит иглу с другого края раны. — Не жмурься, — грубо командует Леви, ослабляя хватку на подбородке. — Мне надо передать всю информацию... твою-ю-ю мать, — шипит сквозь зубы Зое. — Закклаю, и отдать то несчастное письмо Хистории... ха-а-а... Не останавливаясь, капитан молча продолжает накладывать швы, слушая сбивчивые планы командора. Изредка он прерывается, чтобы дать ей перевести дыхание и сморгнуть накатившие от острой боли слёзы с живого глаза. — Придётся полностью сшить глаз, да? — спрашивает Ханджи, стирая пот с ладоней об собственные грязные штаны. — Да, — коротко отвечает Леви, сразу же приступая к действиям. Боль простреливает с новой силой, так невыносимо, что начинает ломить всё тело, а слёзы подступают всё активнее. По подсобке разносится протяжный стон боли, в бедро Аккермана резко впиваются длинные женские пальцы. — Не жмурься! — Да чтоб тебя, Аккерман! — рычит по-звериному Зое, пуще прежнего впиваясь в бедро капитана. — позови Моблита, он–... Окровавленная иголка зависает в воздухе, а Ханджи жалеет, что не лишилась языка вместо глаза. Она затихает, так и не проронив ни слова после. Леви снова замотал её глаз, перед этим убедившись в надёжности наложенных швов. — Не жмёт? Зое в ответ лишь качает в отрицании головой, устало растекаясь на стуле, готовясь уснуть прямо здесь. На душе стало так гадко. В сознании яркой вспышкой промелькнул момент, когда она, падая в колодец, в последний раз видит Бернера: перепуганного, отчаянного, вновь спасающего своего непутёвого майора. Она массирует виски от гудящей боли, будто в голове поселился рой шершней. На горбатый нос водружаются очки, но даже с ними мир вокруг плывёт. Не зашитое веко стало совсем тяжёлым. Аккерман берёт её под локоть, хочет помочь встать, но она одёргивает руку, самостоятельно принимая вертикальное положение на негнущихся ногах. — Спасибо, — сипит Ханджи, похлопав капитана по широкому плечу. — Сама доковыляю до койки, иди отдыхать. Леви стоит на месте, будто в немом протесте, а она, дойдя до двери, кидает через плечо короткое: — Это приказ, Аккерман. Выполнять.***
Тяжёлая дверь захлопывается за спиной, потоком воздуха подталкивая Ханджи и остальных разведчиков подальше от приёмного кабинета королевы. Нечего, мол, тут делать, и так время зря потеряли. Не понятно, правда, какое именно время они потеряли, если его и так катастрофически мало. — Командор Ханджи? — окликает её Жан, вертя в руках документы для предстоящего совещания. — Идите вперёд, я вас догоню, — приподнимает уголки губ Зое, махая рукой. — У нас ещё есть время. Разведчики во главе Леви послушно уходят. За этот день количество разочарованных вздохов Зое переваливает далеко за десяток. Письмо, которое им передал Райнер, не несло в себе ни толики полезной информации, которая могла бы чем-то помочь и что-то да разъяснить. Просто письмо возлюбленной, вырванное словно из трагичного романа с несчастным концом. Просто письмо человека, поглощённого чувством вины перед теми, у кого отнял что-то важное. Ханджи горько усмехается, заметив, что в голове образ веснушчатой долговязой девушки преобразуется в широкоплечего блондинистого командора. Странно как два человека, находящиеся в каком-то смысле по разные стороны баррикады, могут пожертвовать собой по двум одинаковым причинам, имеющим общий вязкий горький привкус: долг и вина. Долг перед теми, кого они считали хоть сколько-то близкими, и вина перед теми, кто погиб из-за них, перед товарищами и родными тех, кого они погубили. Насколько известно, со слов самой Хистории и того, что было изложено в письме, Имир добровольно отправилась вместе с Колоссальным и Бронированным ещё и потому, что её время истекло. Как оказалось, обладатели титанов живут всего тринадцать лет. Зое крепко задумалась, хмуря брови. Если бы Эрвин унаследовал колоссального титана, то, получается, через тринадцать лет командование неизменно перешло в руки Зое, если бы она ещё была жива, конечно. От этой мысли кишки скручиваются в узелок, а пальцы начинают нервно постукивать по швам форменного пальто. Попади сила титана в руки Смита, он бы лишь отсрочил свою смерть. По прошествии десяти-одиннадцати лет он бы стал активно искать приёмника не только на пост командора Разведкорпуса, но и Колоссального титана. Эрвин бы самолично выбрал того, кто при окончании срока съел его живьём, забрав вместе с разрушительной силой титана простую человеческую жизнь. Ханджи даже не уверена, выбрал бы он её в качестве следующего Колоссального титана. Не рискнул бы подставить её под такой удар, болван чёртов. Жалел. В своей манере конечно, в силу возможностей, но жалел. Берёг как... как не пойми что. Зое с досадой разводит руками, хлопнув себя по бокам, и останавливается у окна. В небе высоко висит солнце, по улицам ходят люди, лошади возят повозки, лёгкий ветер качает макушки деревьев, и всё это до того по-обычному, что становится тошно. В носу до сих пор свербит от застоявшегося запаха крови и горелой плоти, от громких хлопков тело невольно содрогается и напрягаются мышцы, а взгляд беспокойно бегает по округе, ожидая опасности. В голове не укладывается, что мирные жители не испытывают того же, что и Ханджи. Что для них возвращение стены – огромный праздник и повод снова налакаться в баре, а не событие, что прожгло в них огромную дыру, разделяя жизнь на до и после. Для этих людей что несколько дней назад, что день сегодняшний ничем не отличаются. А Зое чувствует, как мир поменялся вокруг. Внезапно стены стали не такими давящими и устрашающими, а внешний мир наоборот будто оскалился, показывая длинные окровавленные клыки. Титаны из огромных людоедов, ненавистных монстров, превратились в невинных жертв, а разведчики ощущаются беспощадными убийцами. Мысли неизменно возвращаются к Смиту. Если бы он выжил, он объяснил ей, что делать дальше, когда время неизбежно расставит всё на свои места и Зое всё же станет командором? Она горько усмехается, поглаживая костяшки пальцев. Он не сделал этого ни в день, когда назначил её следующим командором, ни перед операцией в Сигансине, когда точно знал, что умрёт. Хоть бы пару напутствий, советов, добрых слов дал что ли. Ну хоть что-то вместо холодного факта и дальнейшего молчания, которое больше никогда не прервётся!.. Злость закипает в груди, обжигая рёбра и лёгкие, но быстро затухает, понимая свою бессмысленность. Не на кого было злиться. Хоть кричи, хоть об стены бейся, кидай угрозы вслед уходящему под землю гробу, это уже ничего не изменит. Зачем тогда злиться и думать "а если бы"? Так быстро обвинения перетекают в меланхолию и чувство собственной никчёмности. Зое ведь действительно без понятия, что делать дальше. Она не стратег. Она не способна вести за собой армию солдат. Не способна жертвовать жизнями совсем молодых ребят так же расчётливо, с таким же ледяным спокойствием, как Эрвин. Её место в лаборатории, за столом с кучей чертежей и заметок, а не в кабинете командора, за столом с кучей документов и обязанностей на плечах. — Надо просто привести мысли в порядок, — шёпотом уверяет себя Ханджи, упёршись руками в подоконник. — Отдохнуть надо. Время бы только выкроить. Прикрыв глаз и виском прижавшись к холодной каменной стене, она продолжает лепетать себе под нос. Плечи, к её удивлению всё это время пребывавшие в напряжении, расслабляются и опускаются, голова постепенно наполняется приятной пустотой, ноги подкашиваются... — Ханджи, — на плечо опускается тяжёлая рука. С громким сонным всхлипом Зое распахивает глаз, напугано озираясь по сторонам, она вытягивается как струна. Сердце загнанно бьётся. — Ты как полковая лошадь уснула здесь? — едко задаёт риторический вопрос Леви, а командор наконец опускает на него осоловелый взгляд. — Очки поправляй, скоро собрание, — лёгкими похлопываниями по спине Аккерман подгоняет её вперёд. — И ляг уже спать наконец, никуда твои бумаги не денутся. — Ты и сам не спишь ни черта, — беззлобно отвечает Ханджи, подняв очки повыше привычным движением одного пальца. Их тяжёлые шаги в унисон отражаются от стен, заполняя молчание между ними. Зое уже предвкушает массу неудобных вопросов, вечных перебиваний и переспрашиваний, чувствует, как от одной только мысли об этом хаосе на виски начинает давить, а голова побаливает. Собрание обещает быть тяжёлым.
