Боль мальчика который до сих пор жив

Петтигрю доставили в Министерство магии поздним вечером — связанного, дрожащего, но живого. Его вели по длинному коридору, и каждый шаг отдавался гулким эхом, будто сам воздух понимал: этот человек несёт в себе слишком много правды, способной разрушить всё, на чём держится магический мир. Корнелиус Фадж ждал его в маленькой комнате для предварительных допросов. Он выглядел так, будто постарел на десять лет за один день. Руки дрожали, лоб блестел от пота, а под глазами залегли глубокие тени — он не спал уже несколько суток, обдумывая каждый шаг. Дверь открылась, и Аврорат втолкнул внутрь Питера, который споткнулся и едва удержался на ногах. — Министр… — пискнул Петтигрю, — я… я всё расскажу… только защитите меня… Он умоляюще смотрел на Фаджа, но тот резко поднял руку, заставляя его замолчать. — Ты расскажешь ровно то, что нужно, — сказал он тихо, но с металлическими нотками в голосе. — И ровно тому, кому нужно. Петтигрю сглотнул, глаза бегали по комнате, как у загнанного зверька, ища выход, которого не было. — Но… но Дамблдор… он сказал… он сказал привести его… он обещал защиту… – Голос Питера дрожал, срываясь на хныканье. Фадж побледнел ещё сильнее, если это вообще было возможно. — Тише! — прошипел он. — Ты хочешь, чтобы стены услышали? Ты понимаешь, что будет, если хоть одно слово выйдет за пределы этой комнаты? Питер захныкал, но замолчал, понимая, что любое неповиновение может стоить ему жизни. Фадж выдохнул, провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость, и повернулся к человеку, стоявшему в тени. Тот шагнул вперёд. Высокий. Худой. С лицом, которое невозможно запомнить — будто оно само стиралось из памяти, стоило только отвести взгляд. Глаза — тёмные, глубокие, бездонные, словно колодцы, в которых тонули все секреты. Менталист. Один из тех, кого Министерство держало «на особых условиях» — в секретных комнатах, о существовании которых знали лишь единицы. Один из тех, кто мог переписать воспоминания так, что даже самый опытный Легилимент не отличил бы ложь от правды. Его услуги стоили дорого, но сегодня цена была оправдана. — Вы знаете, что делать, — сказал Фадж, стараясь не смотреть ему в глаза. Менталист кивнул, его движения были плавными и точными, как у хищника, готовящегося к прыжку. — Что оставить? — спросил он ровно, без тени эмоций. Фадж сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Всё, что касается Поттеров… стереть. Всё, что касается Дамблдора… стереть. Он помедлил, собираясь с мыслями. — Оставить только то, что он… — министр запнулся, — что он служил Тёмному Лорду. Что он предал друзей. Что он… действовал один. Менталист посмотрел на Петтигрю так, будто видел его насквозь — каждую мысль, каждое воспоминание, каждую трещину в сознании. — Это будет стоить ему личности, — сказал он спокойно, будто обсуждал погоду. — Он станет пустым. Полым. Он будет помнить только то, что вы скажете ему помнить. Всё остальное исчезнет — друзья, детство, надежды. Останется лишь оболочка. Фадж закрыл глаза. — Делайте. Петтигрю завизжал — пронзительно, отчаянно, как раненое животное: — Нет! Нет, прошу! Я скажу всё! Я скажу, что Дамблдор велел мне! Что он сам сказал привести Волан-де-Морта! Что он… Менталист поднял руку. Крик оборвался, словно его отрезали ножом. Тишина стала густой, как туман, осязаемой и давящей. Питер застыл, глаза стеклянные, рот приоткрыт. Менталист работал молча, аккуратно, словно хирург, удаляющий опухоль. Каждое движение было выверенным, каждое касание магии — точным. Фадж стоял в углу, дрожа, но не вмешиваясь, понимая, что обратного пути нет. Через несколько минут всё было кончено. Петтигрю моргнул, словно просыпаясь после долгого сна. Огляделся, не узнавая комнату, в которой находился. И тихо спросил: — Где я? Фадж выдохнул — долгий, тяжёлый, почти болезненный выдох. — Ты… преступник, Питер. Ты предал друзей. Ты служил Тёмному Лорду. И ты будешь наказан за свои преступления. Питер кивнул. Слишком спокойно. Слишком послушно. В его глазах не было ни страха, ни гнева — лишь пустота. Менталист отошёл в тень, сливаясь с ней, как будто его никогда и не было. — Он больше не опасен, — сказал он, и голос его звучал откуда-то издалека. — Он не вспомнит ни слова. Ни имени. Ни приказа. Память wiped чисто, как грифельная доска. Фадж кивнул, но в глазах его был ужас. Он понимал: он только что спас Дамблдора, сохранил хрупкий мир, построенный на лжи, и уничтожил последнего свидетеля правды. Цена была высока, но выбора не оставалось. Когда Фадж вышел из комнаты, он увидел Альбуса Дамблдора, стоящего в коридоре. Тот улыбался — мягко, почти тепло, словно всё происходящее было лишь незначительным недоразумением. — Всё прошло хорошо? — спросил он, и в голосе его звучала уверенность человека, который всё спланировал заранее. Фадж не смог ответить. Он лишь кивнул, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Альбус похлопал его по плечу, словно утешая. — Ты сделал правильный выбор, Корнелиус. Иногда… ради мира… приходится жертвовать памятью одного человека. История не терпит компромиссов. Фадж отвернулся, чтобы скрыть выражение лица, но Дамблдор уже пошёл по коридору легко, почти невесомо, словно тень, оставляя после себя лишь лёгкое чувство тревоги.