Только бы это был не ты

★★★ Телефон разрывает звонком густую и короткую летнюю темноту. Костя от неожиданности подскакивает и широкими шагами топает к аппарату. — Алло! Слушаю! — Кость, приве-ет, — голос Влада звучит как из бочки, он тянет слова. Костя вздрагивает. — А что это ты не спи-ишь? А я это… рассказать тебе… забыл. Костя сжимает зубы, он знает, какую «новость» ему сейчас будут рассказывать. — Что в тебя стреляли? — устало и глухо говорит Эрнст. — Кто тебе рассказал? — удивляется Влад на том конце провода, кажется, вполне искренне. — Ты, — вздыхает Костя. — Это было в марте, успокойся уже. — Это почему я должен… успокоиться? — возмущается голос Листьева в трубке. — Я между прочим чуть не… чуть не сдох! — выбирает он нужное, как ему кажется, слово. — А ты! — Что — я? — выплёвывает Костя. Ему хочется повесить трубку, но он не может, как будто та нездоровая волна, которая сейчас из неё исходит, опутала его руку корнями каких-то неведомых растений. — А ты… тебя… не было! А если б я сдох, то что? Что тогда? — скалится Влад, и Костя зажмуривается, чтобы выдержать то, что, он знает, воспоследует тотчас. — Ты меня бросил! — выплёвывает он фразу, от которой Косте хочется заорать и швырнуть в стену телефон, чтоб тот разлетелся — обязательно красиво, как в кино. — Я написал тебе готовый план, — цедит Костя сквозь зубы, пытаясь держать себя в руках. — Ты ни разу не позвонил мне, чтобы его обсудить, только чтобы обвинить. И запретил… — А вот не работает твой план, — хрипло смеется Влад, перебив его, — нихера не работает. Хочешь обсудить? Приходи, обсудим. Где меня найти, ты знаешь… Ах да, тебя же сюда не… Видимо, на последних фразах Влад делает широкий жест рукой, потому что со стола что-то со звоном падает. Трубка, не окончив фразу, пьяно матерится, на фоне падает что-то ещё. Костя не знает, зачем он это всё слушает: возможно, ощущает бессильную вину за происходящее, а может быть — теплит в себе отчаянную надежду на то, что, если этот звонок в очередной раз состоялся, то он сможет достучаться до человека, который так внезапно перестал быть ему другом. — Влад… Владька, ну харэ столько пить, я тя прошу, — не выдерживает и почти жалобно говорит Костя, когда в трубке после всех посторонних звуков снова появляется тяжелое дыхание. — А-а, вот так, значит? Ты меня, значит, осуждаешь. — с каждым словом из телефона Косте всё больше хочется напиться самому и разнести ко всем чертям съемную квартиру. — Пока вместе бухали, всё нормально было, а теперь… вот так вот, да! Свободная птичка, всё? Смотри, я те крылья-то пообломаю… птичка. Что ещё ты сейчас мне заявишь? Что твой гениальный план не работает, потому что я, — судя по звуку, Листьев ударяет себя на этом слове в грудь кулаком, — не способен его воплотить? Моих мозгов не хватает на твои, сука… завиральные идеи? Костя садится на пол и обхватывает голову руками, выпуская телефон из рук. Трубка некоторое время ещё что-то говорит с пола, но Костя уже не разбирает слов — только интонации. Впрочем, они мучают его не меньше, чем слова. Но больше всего его мучает то, что всё ещё дорогой ему в глубине души человек вдруг решил, что самой лучшей благодарностью — за проведенное вместе время и вдохновенную плодотворную работу — будет злая обида на давно анонсированный «свободный полёт». То ли Влад правда был так уверен, что его удержит, то ли принимал решение не в трезвой памяти, но Косте теперь закрыт доступ в Останкино, а шикарный, вне всяких сомнений, материал к выпуску «Матадора», который снимался в Венеции, был просто брошен на полку, даже не смонтированным. Владькина «нетрезвая память» тоже мучает, и не только Костю, а, по-видимому, всех: да, проблемы у Влада с этим были и раньше, но после выстрелов, чудом прошедших мимо, что-то в нём, видимо, надорвалось до той степени, что извечная русская беда приняла катастрофические масштабы. Костя пытался вернуться и помочь — даже, скрутив свою гордость в бараний рог, умолял однажды — но Листьев саркастично дал ему понять, что фарш невозможно провернуть назад, и извинений недостаточно. А чего именно будет достаточно — Влад не говорил, а Костя не знал. Скорее всего, не знал этого и сам Влад. Костя приходит в себя, когда в трубке уже неизвестно сколько времени идут короткие гудки. Он бросает взгляд за окно — начинает светать, значит, сейчас около четырёх утра — тяжело поднимается с пола и кладёт трубку на аппарат. Тот начинает звонить в ту же секунду. Синие утренние сумерки темнеют и багровеют в Костиных глазах, и он, срывая со звоном трубку, орёт что есть сил в неё, визгливо и почти жалко, радуясь подспудно, что это услышит только один человек. — Хватит! Хватит меня мучить! В жопу иди! Ненавижу тебя, сука, не звони больше сюда! Понятно тебе? Тварь ты останкинская! Что-то внутри вдруг щёлкает: конечно, вряд ли кто-то, кроме Влада, может позвонить ему в такое время, но почему-то сейчас кажется, что на другом конце провода не он, а чей-то молчаливый испуг, почти ужас. — Извините, — хрипло говорит Эрнст. — Кто это? — Тебе опять он звонил, — после нескольких секунд молчания утвердительно отвечает телефон голосом Толи Максимова, делая ударение на слово «он». — Да, — выдыхает Костя. Они оба знают, о ком идёт речь. — Я скоро буду, — коротко говорит Толя. Он хочет что-то добавить, но Костя, взрываясь, его перебивает. — Ты охренел? Четыре часа утра! Даже не вздумай, опасно по ночам сейчас шататься… «особенно тебе», чуть не добавляет он, но сдерживается. — Да я уже у твоего дома, — с нервным смешком отзывается тот, — из автомата звоню. — Не, ну ты… — Костя не договаривает. — Ладно, бегом ко мне тогда. Жду. — Бегу, — отзывается Толя и кладёт трубку. Через несколько минут раздаётся звонок в дверь. Костя смотрит в глазок, впускает Максимова, окидывает взглядом лестничную площадку, быстро запирает тяжёлую дверь и только тогда выдыхает и тянется его обнять. Толя, как всегда, обнимается как ребёнок, одними плечами, и роняет на него голову. У Кости едва заметно теплеет внутри. — Ты чего сорвался вдруг? — смотрит устало Костя на друга, выпуская того из объятий. — Так ты… два часа уже трубку не берешь, занято и занято, — почти виновато отвечает Максимов, суетливо скидывая обувь. — Я извёлся весь, думал, что… не знал, что и думать, — неловко заканчивает он. — Понятно… на такси, надеюсь? — бурчит Эрнст. — Не… мне до тебя всего сорок минут ходу, я из всех автоматов тебе звонил! — почти радостно и тоже совершенно по-детски отчитывается Толя. — Ещё и пешком, — хлопает Костя себя рукой по лицу, двигаясь ссутуленно по коридору в сторону гостиной. — Ну ты совсем, Толь? — Совсем! — упрямо отвечает тот, спеша за ним. — Ну я правда не знал, что думать! А если бы тебя?.. — не может он договорить и останавливается. — Если бы меня, тогда мне уже было бы всё равно! Куда спешить? — рявкает он, остановившись. — А вот если бы тебя? — тыкает он в Толю пальцем. — А если бы тебя, то мне… — у Максимова прерывается голос, он тоже останавливается. Костя долго смотрит в его чёрные глаза. — Господи, ну хоть ты-то меня не мучай, — взмолившись, отворачивается он и идёт к буфету, рывком открывая дверцу. — Кость, прости, — срывается Максимов вслед за ним. — Сядь! — рявкает Эрнст, и Толя послушно опускается на краешек дивана, зажав ладони между колен. — Звонил, короче, да. Издевается в открытую, — переводит Костя тему, разливая по двум тяжелым стаканам односолодовый виски. — Кость, я не пью, — тихо и почти стыдливо напоминает Максимов. — Да, точно, — Костя переливает порцию из его стакана в свой. — Может, и тебе не надо? — почти безнадёжно говорит Толя. Эрнст вместо ответа морщится, закуривает, откинув с лица волосы, и одним глотком вливает в себя двойной вискарь. Толя молчит. За окном начинают галдеть птицы, это сейчас кажется ужасно неуместным, но против природы не попрешь. — Что со сценарием? — Костя тушит бычок в переполненной пепельнице и откидывается на спинку дивана. — Почти закончили, — потупив глаза, отвечает Толя. — Я бы там много что ещё поправил, конечно, но… — Да, тебе б только правки вносить, — хмыкает Костя и тянется за новой сигаретой. Мятая пачка оказывается пустой, он раздражённо бросает её на стол. — У тебя не будет? — оборачивается он к товарищу. — Я не курю, — не глядя на него, вздыхает Максимов. — Как же ты живёшь-то блин? — Костя снова откидывается на спинку дивана. Толя вместо ответа неловко пожимает плечами. — Чтобы внести окончательные правки и переходить к художественно-постановочной части, нужно понимать бюджет, — глухо и размеренно говорит Толя, нарушая затянувшееся молчание. — Бюджет будет, не ссы. Я почти договорился, — Костя снова тянется к пачке, вспоминает, что она пустая, сминает её и швыряет комок в дальний угол. Толя глазами прослеживает его полёт и переводит взгляд на друга. Костя, наткнувшись на этот взгляд, отводит глаза, тянется к бутылке и наливает себе ещё пятьдесят. — Хватит всего бояться, — выплёвывает он, опрокинув в себя стакан. — Я сказал, что договорюсь, значит всё будет. Ты за своей художественной лабудой следи. И советуйся со мной почаще. Толю слегка передёргивает при слове «лабуда», но он терпит, понимая, в каком Костя сейчас состоянии. За окном звенит первый трамвай, выезжающий из депо на маршрут. — Ты сам себе противоречишь, — Толин негромкий баритон раскатывается по комнате. — Мне, значит, нельзя по ночам шастать, потому что это опасно, а тебе с бандитами якшаться можно. — Сейчас везде бандиты, — отрезает Костя. Видно, что виски его слегка забрал. — Меня интересуют только те, у которых есть деньги. А они у них есть. И я умею договариваться. — Кость… тебя некому будет защитить, если что-то случится. Ты не в системе. У нас нет крыши, куда ты лезешь?! — почти отчаянно заканчивает он свою короткую тираду. — Так. — Костины глаза темнеют. — Ты хочешь этот фильм снять? — Хочу, но ведь… — начинает порывисто Максимов, но Костя его прерывает. — Никаких «но»! Я сказал, что договорюсь. С каких вообще пор ты мне не веришь? Костя смотрит в чёрные глаза, которые теперь, при свете, кажутся ещё глубже, и читает в них всё, о чём и так знает: что Толя ему верит, но страшно за него боится — и, возможно, не зря — но сомневаться в себе Эрнст не собирается даже ради дорогого ему человека. Только не сейчас, когда один дорогой ему человек уже посчитал Костину мечту предательством и пообещал «подрезать ему крылья». Костя Эрнст им всем ещё докажет. Он понимает, что Толя тоже читает сейчас всё в его глазах, и торопливо отводит взгляд. — Трамваи уже ходят. Поедешь домой? — уныло и как-то почти смирно говорит Костя. — Если нам не о чем больше говорить, поеду, конечно, — невесело усмехается Толя. — Толь… ну ты чего раскис? — Костя хлопает его по окаменевшему плечу и притягивает к себе, чтобы обнять, но получается как-то неловко, сбоку. — Хочешь, оставайся, вон диван свободный, поспишь пару часиков, разбужу потом. Скажи только, когда. — А ты чего? — вяло спрашивает Толя вместо ответа. — Да я вряд ли усну, — хмыкает Костя. — Я тоже, — вздыхает Толя. Костя снова тянется к бутылке, но, передумав, ставит её обратно на столик и утыкается лицом в Толино плечо. ★★★ Костя выходит из машины максимально уверенно, но на всякий случай трижды оглядывается по сторонам. Ладонь, держащая ручку потёртой кожаной сумки с наличкой, взмокла, и сердце колотится чуть быстрее обычного, но он старается держаться максимально естественно. В конце концов, это не первая в его жизни сумка с деньгами. Костя доходит до своего второго этажа и снова оглядывается. В подъезде всё тихо, солнечный свет вытянутым четырехугольником из окна между вторым и третьим этажом ложится прямо на его дверь. Костя достает из кармана ключ, и в этот момент что-то тёмное перекрывает льющийся из окна свет. Костя резко разворачивается, вскинув голову, и пуля попадает ему не в голову, а в горло, раздробив гортань и моментально лишая возможности издать какой-либо звук. Рот переполняется кровью. Сумка выскальзывает из руки и падает на пол. Фигура в контровом свете, у которой не видно лица, спускается в два прыжка по ступенькам, подхватывает сумку, через пару секунд хлопает дверь подъезда. Костя хватается руками то за шею, то за стены, размазывает кровь по своей и соседней двери, сползая на покрытый побитой мелкой плиткой пол. За его дверью начинает звонить телефон. Костя откуда-то точно знает, кто это звонит, и последнее, что он успевает подумать, прежде чем свет меркнет — что умирать, оказывается, совсем не больно, но сейчас главное, чтобы этот кто-то не звонил сейчас из телефона-автомата за углом, как тогда ночью. Ему вообще должно быть всё равно, кто найдёт его труп, но для одного человека он всем сердцем желает исключения. Телефон зазвонил снова. Звонок становился всё острее и острее, бил по ушам, как будто был теперь совсем рядом. Костя мучительно поморщился, шумно, с воем, вдохнул и распахнул глаза.