Только бы это был не ты

★★★ Костя цепляется за горло руками, руки соскальзывают, перед глазами всё плывёт и никак не фокусируется, мелькают какие-то тени. Мысли толкутся в голове все разом. За долю секунды он успевает подумать о том, что если он останется жив, из-за такого ранения больше никогда не сможет говорить — это значит, что с Владом больше не нужно будет разговаривать. С мамой они и так не разговаривают, папа будет пытаться вылечить его и возможно будет плакать, а Толя будет плакать обязательно — почему-то Костя в этом уверен, хотя никогда не видел его слёз… Телефон снова звонит — резко и как будто совсем рядом. Костя понимает, что лежит не на побитой плитке лестничной площадки, а на чем-то мягком и достаточно удобном, но перед глазами всё до сих пор прыгает, а сердце колотится так, что готово выскочить. «Наверно, я в больнице», думает Костя и на автомате сжимает руку, пытаясь понять, что у него с горлом. Рука сжимает какую-то ткань, а под тканью — ровный жесткий цилиндр. Внутри у него ёкает. В голову невовремя приходит Булгаков с его рассказом про стальное горло, тут же, притянувшись к Булгакову, откуда-то из-за угла выглядывают Воланд и компания. Костя пытается кричать, но голоса нет. Телефон звонит снова. «Стоп. Почему в больнице телефон, как у меня дома, и откуда вообще в палате телефон?» — думает Костя и наконец просыпается окончательно. В окно светит неяркое предвесеннее солнце. Руки у него вытянуты вдоль тела, и в левой он через тонкое одеяло сжимает стакан, высокий и гладкий. Отпустить его сразу он почему-то не может и хватает себя за шею правой ладонью. Горло оказывается невредимым, но липким от пота. Костя шумно нечленораздельно стонет, проверяя голос, и, наконец, слезает, почти что скатывается с дивана. Ноги не держат, до телефона он добирается на четвереньках и, наконец, стоя на коленях, снимает трубку. — Алло! — хрипло выплёвывает он в динамик. — Доброе утро, непризнанный гений, — звучит в трубке Владькин голос. — Ты не охренел там? Костя, стряхивая с себя ночной морок, пытается откинуть с лица волосы: они липнут к потной коже и ужасно раздражают. — Доброе, — выдыхает он, морщась и пока не понимая, что из произошедшего было сном, а что — на самом деле. — Возможно, охренел, пока не знаю. Ты хотел меня видеть? — выбирает он самую нейтральную фразу из тех, что крутятся в голове. — Мда, — мрачно резюмирует Влад. — На часы посмотри. Костя оборачивается, большие электронные часы над диваном показывают 11:32. — Ох ё… — у Кости округляются глаза, но сил нет даже договорить фразу. — Влад, будь другом, — собирается он с духом и выпаливает: — Какое сегодня число? — Двадцатое февраля, понедельник, — негромко отвечает Листьев. — Я смотрю, хорошо выходные прошли, да? — саркастично хмыкает он. — Ага, да… да нет, — спохватывается Костя, я не… погоди, а какого года? — с ужасом спрашивает он. — Я смотрю, совсем хорошо, — в голосе Влада появляется нехорошая интонация, но Костя слишком раздрипан, чтоб её отсечь. — Тысяча девятьсот девяносто пятого. Что ещё подсказать? Век? Тысячелетие? Адрес Останкино? — А… а почему я не в Венеции? — растерянно вопрошает Костя. — А с каких хуёв тебе там быть? — вдруг срывается Листьев. — Ты там совсем до чертей допился? Чтоб через полчаса был на рабочем месте! — выплёвывает Влад и бросает трубку. Костя растерянно смотрит на трубку, из которой доносятся короткие гудки, потом на едва початую бутылку виски на столике и мятую пачку сигарет. Он кладет трубку на аппарат, выуживает из пачки последнюю сигарету и закуривает. Никотиновый заряд вышибает последние остатки морока, и Костя начинает лихорадочно собираться. ★★★ Костя влетает в кабинет Влада в три минуты первого, распахивая обычно всегда открытую дверь. У того — два посетителя, Костя их не знает. Они сидят на стульях с внешней стороны стола и смотрят на помятого Костю с удивлением и лёгким пренебрежением. — Явился не запылился, — ухмыляется Влад. Стучаться не учили? — Извини, — пугается Костя. — Извините, пожалуйста, — обращается он к посетителям и пятится к двери. — Марш работать, — цедит сквозь зубы Влад, — в 13:15 чтобы стоял вот тут, перед моим столом. И постучаться не забудь. Костя всем своим существом понимает, что что-то, а точнее, абсолютно всё — не так, но понять, что с этим делать — он пока не может. Он бредет от двери куда глаза глядят, сталкивается с какой-то девушкой, та чуть не роняет бумаги, но Костя успевает их поймать, и красивого кинематографичного кадра не случается. Косте почему-то становится от этого обидно. В этот момент он вдруг понимает, что не только не знает, в чём именно заключается его работа здесь, но и не сможет без подсказки найти своё рабочее место. Костя забивается в какой-то угол и отчаянно пытается выцепить среди бегущих по своим делам работников Останкино кого-нибудь знакомого, но это ему не удаётся. Его никто не замечает, а если замечают, то скользят по нему взглядом безо всякого интереса. Костя находит в мусорном ведре черновики телепрограмм, подводок и сценариев, и во второй раз за последние несколько часов покрывается липким потом ужаса. Это совсем не тот Канал, который он знает. Слепая, тупая, насквозь коммерческая калька с западных образцов, причём вобравшая из них всё худшее. Буквы прыгают перед глазами. Костя смотрит на часы: они показывают 13:17, хотя ему кажется, что прошло всего несколько минут. Он чертыхается и срывается с места. Коридоры путаются, как будто пытаются не пустить Костю к Владу, но он делает над собой усилие, оказывается перед нужной дверью и дрожащей рукой в неё стучит. — Даже тут опоздал, — Влад барабанит пальцами по столу и нехорошо на него смотрит. Костя присаживается на краешек посетительского стула, но тут же вскакивает, потому что Влад рявкает на него: — Кто разрешал садиться? Костя стоит перед столом, как провинившийся школьник, переминачсь с ноги на ногу, и совершенно не знает, с чего начать. Влад рассматривает его, как банковский работник — поддельную банкноту, и тоже не торопится начинать разговор. — Вдад, прости, — решается Костя. — Я не… — Да, кстати, — перебивает его Листьев. — Хотел спросить, с какого перепугу ты мне «тыкаешь»? У Кости в горле образуется комок, он пытается сглотнуть, но у него никак не получается и он начинает дрожать. — Простите, Владислав… Николаевич, — с трудом вспоминает он отчество. Теперь он совсем не знает, что говорить. — Вот, уже лучше, — кивает Листьев. — Ну? Объяснений я дождусь или нет? — Я… не знаю, что произошло, извините, — тихо говорит Костя. — И я не помню, что мне нужно сделать, — честно говорит он, рассчитывая, что Листьев подумает, мол, Костя косит под дурака. Это срабатывает. Лицо Влада приобретает скучающее снисходительное выражение. Он закуривает. — Ты себя кем возомнил? — Листьев выпускает облако душистого дыма. Косте страшно хочется курить, но он понимает, что попросить сейчас по старой привычке сигарету у Влада невозможно. — То, что я после всего тебя оставил здесь работать — так ты по струнке должен ходить и глаза от пола не поднимать. А ты что? — А я… — говорит Костя, потому что молчать не может, но что сказать — тоже не знает. — А что я? Что я такого сделал? — вдруг вскидывает он глаза на Листьева, понимая, что не боится обидеть или вылететь сейчас с работы, потому что этот человек ему чужой — ни друг, ни враг. Просто какой-то свихнувшийся начальник-самодур. И вообще, всё это место ему чужое — до спазма в горле. — Да ты же лезешь везде! — Влад вдруг снова повышает голос. — Везде! Особенно туда, где нихера не понимаешь! Ты же запорол всё, что тебе доверили! Всё! Подчистую! Ну я просто, — Влад прижал ладонь с растопыренными пальцами к груди, — по доброте душевной тебе место нашёл, думал ты образумишься. А ты чего? Совсем страх потерял? Патлы эти сальные сколько я тебе уже говорил срезать? — морщится директор, небрежно тыкая в Костю пальцем. — Когда следующая съемка и в каком павильоне? — вдруг жёстко говорит он. Костя уже понимает, что он не пройдёт этот тест, поэтому слегка расслабляется и приподнимает бровь. — Процесс беспрерывный, здесь всегда в каком-то павильоне какая-то съёмка, — пожимает он плечами. Влад багровеет. — Съемка. Твоей. Программы, — раздельно говорит он, — Где ты. Работаешь. Редактором. И куда ты до сих пор с утра не дошёл! — шарахает он кулаком по столу. — Тебе весь департамент с утра обзвонился, да и хер бы с ним, если б ты вообще не явился, но ты ж сука знаешь, что твой коллега в больнице! И неизвестно, выйдет ли он оттуда вообще! Работать некому, ничего не готово! Съемка срывается! Какого хера ты вытворяешь в понедельник с утра пораньше, что мне, — Влад делает особое ударение на это слово, — приходится тебе звонить лично?! — Какой коллега? — у Кости холодеет внутри. — Так, — Влад встаёт из-за стола. — Вон отсюда. Вон отсюда, я сказал! — орёт он, но Косте уже всё равно. — Какой коллега? Коллегу как зовут? — спокойно переспрашивает Эрнст. — Не хватало мне всех по именам помнить! — всплёскивает Влад руками. — Коля. Или Толя. Не помню я, всё, иди отсюда! Ты здесь больше не работаешь. Костя смотрит на него равнодушно. Ему хочется сказать Владу, что через десять дней его застрелят, но теперь ему не будет жаль его. А может быть, теперь его — такого — вообще не убьют, ведь это совсем другой человек, незнакомый Косте. Тот же пиджак, те же усы, а носит их другой человек. Костя хмыкает, разворачивается, выходит, хлопая дверью, и бежит по коридору, сталкиваясь с людьми. Даже если он сегодня кого-то подвёл, здесь нет ни одной программы, ради которой он готов был бы остаться. И ему не хочется даже узнавать название той, в которой, оказывается, работал он. У ближайшего телефона-автомата Костя дрожащей рукой вынимает из кармана мелочь. Нужная монетка выскальзывает из пальцев в предвесеннюю грязь, Костя брезгливо морщится, поднимает её и бросает в автомат, судорожно набирая Толин домашний телефон. На том конце провода никто не отзывается. — Толя… — шепчет Костя, — Толя, как тебя найти? Только бы это был не ты. Толька. Только бы… «То ли Толя — кореш Коли, то ли Коля — кореш Толи», вспоминает почему-то Костя скороговорку, чертыхается и, повесив трубку на крючок, вылетает из телефонной будки. Костя в полубеспамятстве возвращается домой, не разбирая дороги, почти на автомате. Он наливает себе виски, залпом выпивает его и закашливается, едва удерживаясь от того, чтобы стошнить. Он смотрит на бутылку: виски откровенно палёный, даже название написано с ошибкой. Голова начинает кружиться, Костя бежит в санузел и извергает из себя только что выпитое. Вода из крана отдаёт хлоркой и железом, но это всё ещё лучше, чем то пойло, которое почему-то стоит у него на столе. Костя, пошатываясь, возвращается к телефону и методично обзванивает по справочнику все городские больницы. Потом, скрепя сердце, морги. Толи — его Толи, Максимова — нигде нет. Он звонит на домашний снова, но никто не берет трубку. Костя садится на пол, скрестив ноги. На улице начинает смеркаться. С трудом разбирая в полутьме номер в телефонном справочнике, Костя набирает номер Музея Кино, где они когда-то познакомились. — Можно поговорить с Анатолием Максимовым? — хрипло спрашивает Костя. — Ой, Толечка у нас больше не работает, — отвечает старушечий дребезжащий голос. — А где он сейчас работает, Вы не знаете? — говорит Костя хрипло и почти жалобно. — Простите, я просто не могу его найти, переживаю, что что-то случилось. Костя понимает, что ему, по идее, не должны давать эту информацию ни под каким соусом, но трубка вдруг через релейные хрипы называет ему номер школы недалеко от Костиного дома. — Спасибо! — неожиданно звонко говорит Костя. — А кто Вы? — спохватывается трубка, но Костя уже бросает её на аппарат. Костя летит со всех ног по февральским сумеркам, пару раз подскальзывается и один — даже падает в грязную жижу, но тут же поднимается и бежит снова. Школа ещё работает, уроки продолжаются, во всех окнах горит свет. Звенит звонок, из школы весёлой матерящейся волной выкатываются дети, многие сразу закуривают. Костя печально смотрит на них и просит сигарету у пробегающего мимо пацанёнка лет десяти. — А ты мне что? — щурится тот. — А я тебя в кино сниму, — подмигивает ему Костя. — Пиздишь! — мальчишка выпускает в сторону сигаретный дым. — Бля буду, — Костя достаёт из внутреннего кармана пропуск в Останкино, который не сдал сегодня утром, когда его уволили. У пацана округляются глаза. — Ладно, убедил, — немного недоверчиво тянет пацанчик и выдаёт Косте мятую сигарету. — Пасиб, малой, — Костя прикуривает и закашливается: сигарета самодельная и собрана, судя по вкусу, из чинариков. Мальчишка смеется, Косте хочется дать ему подзатыльник, но он сдерживается. — У вас работает такой учитель, Максимов? — спрашивает Костя, щурясь от едкого дыма. Пацанёнок задумывается. — Вадимыч-то? — фыркает он. — Работает, но он старшакам мозги ебёт. — Да, это он умеет, — почти искренне смеется Костя. — А как его найти, не подскажешь? — Да чекушку принеси Кабанихе, она тебе мать родную за неё продаст, — ржёт мальчишка. — Охранница? — догадывается Костя. — Вахтёрша, — удивляется пацан. — Бывай, я почесал. Магазин оказывается в соседнем со школой доме. Костя, торопясь, покупает чекушку, прячет её во внутренний карман и спешит к посту охраны. «Кабаниха», одутловатая, оплывшая, пропитая насквозь тётка неопределённого возраста, смотрит на него сонно. Видно, что её мучает тяжелейшее похмелье. — Мущ-щина, вы куда? — вяло преграждает она ему путь рукой. Костя обворожительно улыбается и выставляет чекушку на стол. Маленькие свиные глазки вахтёрши загораются жадным огнём. Костя идёт по пустому коридору, поднимается на этаж и ищет указанный кабинет. Сквозь дыру в двери, оставшуюся от когда-то выбитого, видимо, замка, он видит Толю — живого и невредимого, обложенного со всех сторон горами тетрадок. Костя выдыхает и без стука открывает дверь в кабинет. Толя дёргается всем телом, увидев помятого и небритого мужика в шапке-гондонке, из-под которой сосульками свисают немытые волосы, и грязной в разводах куртке. — Здравствуйте, — тихо и учтиво спрашивает он, оглядывая гостя с осторожной, но явственной критичностью. — Вы… отец кого-то из моих учеников? Костя отступает на шаг, но потом делает два вперёд и оказывается у самого стола. — Толь… Толька, это я, Костя, — говорит он почти отчаянно, глядя на Максимова, который будто пытается спрятаться за толстенными стёклами очков. — Толь! Я здесь, я с тобой! — отчаянно приводит он последний аргумент. — Простите, мы знакомы? — мягко, но сухо отвечает тот, закрывшись от «городского сумасшедшего» в непроницаемый панцирь. Костя смотрит неправедно чужого — уже второго за день — близкого человека. Смотрит долго и пристально. — Вы, наверное, ошиблись, — добавляет Максимов и берётся за ручку. — Извините, пожалуйста, я работаю, Вы бы не могли покинуть класс? — заканчивает он, уже не глядя на Эрнста. Костя пятится, с грохотом сшибает парту, но удара не чувствует. Он выбегает из школы, едва не вышибая телом тяжёлую дверь, но тоже ничего не ощущает. С неба валит противный мокрый снег, который сразу тает на коже, поэтому Костя сам не понимает, плачет он или нет. Он бежит домой, но посреди дороги понимает, что там его не ждет ничего, кроме палёного виски на столике. Он останавливается, запускает руку во внутренний карман за сигаретами, вспоминает, что их нет, но не находит теперь ни ключей от дома, ни пропуска в Останкино — в кармане огромная дыра, не в подкладку, а насквозь. Костя слышит отчаянный визгливый гудок автомобиля, оборачивается и осознает, что действительно стоит посреди дороги, и прямо на него летит на огромной скорости раздолбанная «Газель». Костя не бежит. Он поворачивается к ней, чтобы встретить свою судьбу лицом к лицу, и мир в долю секунды пропадает — просто гаснет, как будто кто-то выключил экран телевизора.