Перерождение

Климент знал Григория достаточно давно. Его бойкий, неугомонный сосед всегда был якорем в этой странной, серой, будничной деревенской жизни. Гришка всегда мог пошутить так, как никто другой. Мог заулыбаться так, что сердце трепетало, а душа радовалась, смотря на эту добродушную улыбку. Первым знакомым Клима в деревне был Гриша. Климент никогда не был, а тем более даже не пытался быть общительным. Ни по природе, ни по характеру. Да, с виду добродушный мужчина, рыболов, охотник, надёжный человек для соседей, готовый прийти на помощь в трудную минуту. Но никогда не общительный, открытый, а уж тем более весёлый. Таких мужиков в мире немеренно. Климент тоже был ничем не примечающимся мужчиной средних лет. Только за счёт имени и образа деятельности был он не то чтобы знаменит, но узнаваем в деревне и по всей округе. Внешностью тоже не отличался, куда там. С виду мужик как мужик. Худой, чуть ссутулый от постоянной работы в огороде и чтения в кресле вечером. Седой, как лунь. Коротко стриженный, скуластый, а щеки и подбородок украшала аккуратно подстриженная густая щетина. Вернее, он был не до конца седым. Резкая линия былых черных, как смоль волос, ещё пыталась сохраниться, но уже поздно, увы. Возраст, стресс, нервы брали свое. В свои 55 Климент не выглядел чтобы прямо старым, в уставшим. Казалось бы, кому он понравиться? Обычный работяга, предпочитавший сельскую жизнь больше, чем городскую. А понравился он Григорию. Соседу, ставшим самым лучшим товарищем Климента. Приезжий мужик с лихвой, обожавший рыбалку ровно также, как и Клим. Ровесник этого хозяйственного, необщительного человека. Климент сначала думал, что мол павлин какой приехал, ан нет. Григорий, на удивление оказался мужиком довольно сговорчивым и работящим . За пару месяцев отстроил себе жилище, развел скот. В основном коров, конечно. У деревенских такое окупалось. Гришка был широкоплечим, горбоносым мужчиной, привыкшим к работе и тяжёлому труду. Каштановые, уже седые волосы. Не от стресса. Он даже не полысел, хотя генетика у него была не ахти. Климент не полысел тоже, но волосы у него выпадали. На нервной почве. Хотя особого фактора, чтобы прям совсем нервным быть не было. Григорий любил ходить с Климом на рыбалку. Обожал. Такое обожание вышло для него самым прекрасным моментом в жизни.

***

- Долго ты копаешься, Гришка, давай быстрее. Я устал ждать. Ну, быстрее, давай! Я же не просто так сегодня рано поднялся. У меня, вообще-то, были планы, - с приторной обидой произнес Климент, чища зубы зубочисткой и наблюдая за Григорием, который так отчаянно пытался быстренько натянуть резиновые сапоги. Вообще главным зачинщиком всей этой вылазки был Климент. Предложил сходить на речку. Не купаться конечно. Рыбки наловить. Сказал, мол с берега ловить нечего, надо лодку взять. Правда зачем - не понятно. Гриша изначально полагал, что можно обойтись и без этой чертовой лодки, что можно ловить как любой нормальный человек. Клим же был непреклонен, азартен в этом деле. - Снасти взял? Удочку? Или тебе только сапоги важны, скажи мне честно, я не обижусь. - Заткнись, Клим. Григорий, наконец, довозившись с сапогами встал, оперевшись на скамью. Климент же стоял, скрестив руки на груди, уже не чища зубы, а просто держа зубочистку в зубах. Разница в возрасте была довольна заметной. Григорий был более высок, чем Климент. Разница может в сантиметров 10-15. Не велика, но зрительно все чувствовалось. Григорий вынул зубочистку из зубов Клима, бросив ее в кучу, куда обычно Гриша выгружал разные отходы, после чего вывозил из на телеге в мусорку, находившуюся около въезда в деревню. - Это последняя зубочистка была, - с этими же словами Климент торжественно всунул ведро для рыбы мужчине, повесил себе на плечо сумку, где находились банка с червями и банка кукурузы для наживки. Одна банка была для Григория, поскольку тот ловил исключительно на червя, а вот Клим больше любил ловить на кукурузу, чем на живность. В сумке лежали грузила, темный моток лески. Все это было бережно завернуто в газету Климом ещё с вечера, ведь он, уже зная о рыбалке, сделал все пораньше. Удочки, само собой, были у двоих. -Пошли, Гриш. Знаешь, если бы был актером, допустим, то я бы называл тебя "актером погорелого театра". Звучит как надо, признайся, а? Ладно, не дуйся, я уже замолкаю. - На тебя очень плохо влияют в ранние просыпания, Климент.

***

Рыба билась внутри ведра от недостатка кислорода. Бедняжке не суждено было найти свою пару в этом ведре, так что она принимала свою смерть в одиночестве, не зная, что в будущем окажется на разделочной доске, так заботливо приготовленной Григорием для нее. Рыба не ловилась сегодня почему-то. Видимо рано утром даже живности было настолько лень клевать, что она пару раз высунулась из воды, прыгнув, поплавала перед рыбаками, да нырнула, оставив мужчин с носом и каким-то уже дохлым существом в ведре. Клим уже отчаялся на то, что сегодня клёва им, вероятнее всего, не видать. А Григорий до сих пор пытался подсечь рыбу какими-нибудь способами. Климент сидел, задумчиво смотря в лес, откуда было тяжело разглядеть деревню. Лодка чуть потяжелела, когда Григорий тоже решил присесть. Лодочку они взяли, поскольку даже банально раскладных стульев никто из мужчин не забрал с собой. Климент рассчитывал в этом плане на Гришу, но его ожидания не сбылись. - О чем задумался, Климент? - О том, что рыбу мы с тобой сегодня не поймаем. Скучно как-то, тебе не кажется? - Остаётся сидеть и ждать. - У меня есть предложение получше. - Не смей. Клим, разминая плечи, опустился на колени. Было бы странным сказать о том, что Климент сейчас ничего не чувствовал. Он чувствовал, ещё как. Климент не просто так, ради прикола встал на колени. Он знал, чего именно хотел. Климент никогда не был геем. Никогда в жизни не был кем-то другим, кроме как гетеросексуалом. Но сейчас, глядя на раскрасневшееся лицо Гриши, на капельку пота, стекающую по виску Григория он не мог остановиться. Господи, как давно Климент хотел оказаться в такой ситуации. Клим очень хотел попробовать опуститься на колени перед Григорием. Смотреть на реакцию дорогого соседа. Смотреть прямо в глаза, не стыдясь. И Климент смотрел. Своими выразительными, молящими глазами. - Прошу, Гриш. Хотя бы один раз. - Подожди, Клим, я не думаю.. Что э-это... Нормально? - Пожалуйста. И Григорий смотрел на Климента, унижающегося перед ним. Смотрел на то, как тот положил свои руки на колени Гриши. -Мне это нужно. Я хочу ощутить тебя. Можно? Хотя бы разок? - Ладно, черт с тобой, Климент... Только не говори потом, что это было по принуждению.. В ту же секунду ладони Климента переместились на мощные бедра Григория, чувствуя под тонкой тканью джинс твердые, напряженные мышцы. Гриша вздрогнул от прикосновения, закрыв глаза и откинувшись на борт лодки, а его пальцы чуть сильнее сжали скамью, на которой они лежали. Медленно, почти ритуально, Клим расстегнул его пряжку, услышав тихий, но такой громкий в утренней тишине щелчок. Это прозвучало как сигнал для рыбака. Григорий приподнял бедра, позволяя Клименту стянуть джинсы и боксеры ниже, для удобства. Гришкин член, еще не полностью возбужденный, тяжелый и теплый, лежал на шершавой ладони Клима, который с задумчивостью смотрел на Гришу. - Вот это да. Ты такой красивый когда возбужден. А то все хиханьки да хаханьки, а стоит мне обнажить твою натуру, то ты сразу становишься другим человеком. - Блять, Климент, заткнись нахуй и работай языком. Я устал ждать. - Ого, значит ты хотел, чтобы я тебе отсосал, да? Ответа не последовало, хотя его, впрочем, и не требовалось. Клим наклонился ниже. Сначала он почувствовал щекой Гришину внутреннюю поверхность бедра — горячую, бархатистую. Потом коснулся губами основания его члена, оставив легкий, почти невесомый поцелуй. Григорий резко выдохнул, его живот напрягся. Климент, не отрывая взгляда от лица Григория, провел кончиком языка от основания до головки, ощущая, как под тонкой кожей все пульсирует, как член наливается силой и тяжестью на ладони Клима. На вкус Гриша, по оценке Климента, был чистым, с легкой, едва уловимой солоноватостью кожи и чем-то мужским, что сводило с ума рыбака. Взяв член в рот, Клим действовал не спеша, размеренно. Сначала лишь головка, скользящая по влажным губам. Клим обхватил ее губами, ощущая каждую выпуклость, каждую напряженную венку. Потом погрузился глубже, стараясь контролировать дыхание и расслабить горло. Климент неожиданно закрыл глаза, стараясь прочувствовать этот момент, запомнить его. Двумя руками Клим продолжал держать соседа за бедро, чувствуя, как мышцы под его пальцами время от времени судорожно вздрагивают. Климент нежно поглаживал кожу Григория, как бы успокаивая его, заставляя дышать спокойно. Ритм ускорялся. Губы и язык Климента работали в унисон, скользя вверх и вниз по напряженному члену Гриши. Звук был влажным, интимным, приглушенным окружающим пространством. Всплеском воды, криком и пением птиц. Пальцы Григория впились в скамью так, что костяшки пальцев побелели от напряжения и удовольствия. Он запрокинул голову, обнажив шею, и прошептал сквозь стиснутые зубы: —Да... вот так...Черт, Клим... Давай, работай активнее, прошу тебя.. Рука Григорий вдруг обхватила седую шевелюру Клима, на что тот издал недовольный стон, но продолжил делать минет с той же страстью, не прерываясь. Климент чувствовал, как Григорий приближается к долгожданному оргазму. Тело соседа стало абсолютно напряженым, как тетива лука, заряженная стрелой, которая вот-вот готова быть выпущеной. Клим обхватил член до самого основания, чувствуя, как он упирается в стенку горла, и приготовился, полностью отдавшись ему, этому моменту, этому дикому и прекрасному соединению, в предрассветном тумане бескрайней реки. Оргазм Григория был ожидаемым. Мужчина застонал, долго, продолжительно, выкрикнув имя Клима. Климент проглотил сперму Гриши до последней капли, слизывая с уже вялого члена остатки семени. Позже, оттряхнув колени, он, хрустнув шеей, встал. Климент с нежностью смотрел на Гришу. На его милого, неповторимого Григория. - Ну как? - Я..Я даже не передам словами, Климент. Тебе надо делать это чаще..

***

С того момента прошло много времени. Года текли, время текло. С того дня никакой половой связи между мужчинами не было. Но была самая крепкая, надёжная дружба, которую Клим боялся потерять. И потерял только тогда, когда стал безголовой нечистью.