the color of lilies

Фаенон начинает дарить ему цветы. Хотя нет, не так. Цветки. Мидей знает, что звучит это как полный абсурд — сама идея дарить ему, наследнику Пламени титана Раздора, принцу каструма Кремноса, воину и, в конце концов, мужчине цветы как романтический жест, даже если это бестолковый Фаенон, умеющий собраться в любой ситуации, сопряжённой с опасностью жизням и благополучию окружающим людям, но не умеющий думать раньше, чем открывать рот, в любой другой ситуации. Даже если его дурная башка полностью забита желанием помогать направо и налево, химерами и спаррингами... С ним, даже он мог додуматься до того, что это абсолютно плохая идея раньше, чем вообще начать это делать. Чем впервые заложить ему за ухо эту глупую лилию — такую же белую и неказистую, без листьев и с совсем немного помятой чашечкой, как он сам. Тогда Мидей подумал, что это просто очередная бессмысленная шутка, о которой он забудет, как обычно, к следующей квинте, и, закатив глаза, просто оставил цветок в волосах. Не заметил ни разу то, как внимательно изучали его чужие голубые глаза сквозь маску привычной яркой улыбки. После этого Фаенон начал вручать ему по цветку каждый день — вкладывать в закованную в доспех руку при прощании, оставлять в комнате на краю письменного стола, вплетать в волосы, когда Мидей заснёт на его коленях, — методично, спокойно, даже ничего при этом не говоря. Мидей спрашивал. Возмущался, ворчал и огрызался первые дни, но в ответ не добивался ничего, кроме мягкой улыбки и поцелуя туда, куда Фаенону удаётся дотянуться прежде, чем получить от него тычок куда-нибудь под рёбра. Мидей не замечает, как осекается на полуслове каждый раз, когда сталкивается после этого с чужим гипнотическим взглядом, будто пожирающим его с головы до ног. Сначала это... Бесило. Мидей выкидывал каждый цветок прежде, чем добирался до собственных покоев, утешая себя мыслью о том, что когда-нибудь даже упрямому как геозавр Спасителю должно надоесть. Не то чтобы он не любил цветы — просто не видел в них как в подарке никакого смысла. Особенно в том, чтобы... Получать их от Фаенона. Мидей ошибался. Мидей на собственном опыте знал, как формируются привычки — нужны три недели, чтобы превратить осознанное в автоматическое. Фаенон приносил ему лилии больше двух месяцев, терпеливо наблюдая за тем, как каждая отправляется в мусор. Фаенон ждал. И в один день Мидей оставил у себя одну, когда он снова оставил цветок на письменном столе перед тем, как уйти в свои покои. Мидей просто закатил глаза, заметив белую чашечку сверху небрежно сложенных отчётных бумаг, роняющую на пол золотую пыльцу с длинной тычинки, покачивающейся на лёгком ветру из окна, и отвернулся к стене на своей широкой кровати. Да, которую тоже притащил к нему Фаенон. Ваза на столе появилась не сразу — неделю спустя, когда цветов на столе стало слишком много, а Мидей наконец-то смог купить её на Мраморном рынке без дополнительной пары голубых раздражающих глаз, тенью следующей за ним по пятам обычно везде, где только было можно. Хотя, даром, что так старался это скрыть — измазанный в чужой крови и грязи Фаенон влетел к нему в покои после возвращения с миссии ровно в тот момент, когда Мидей опускал в воду последний цветок, бережно поддерживая накренившийся бутон на немного погнутом стебле, и от того, как засияло его идиотское спасительское лицо, ему захотелось провалиться под землю. За накрывшим с головой стыдом и тем, как быстро он отдернул от вазы руки, отвернувшись к противоположной стене, снова не увидел, каким огнём вспыхнули чужие глаза, спрятанные за невинной улыбкой. И когда Фаенон вдруг сгрёб его со спины в охапку, налетев так, чтобы выбить весь воздух из лёгких, Мидей всё ещё не начал замечать. То, как особенно сильно вздрогнул, ощутив на неприкрытом плече поцелуй, дорожкой поднимающийся по шее.

***

Фаенон знал, что златиусы — далеко не обычные люди. Особенно носитель Ядра Пламени, полубог Раздора, дышащий кровью и пеплом, тело которого пропитано сокрушающей силой, с несгибаемой волей перед лицом самой смерти, презирающий слабость и лесть. Фаенон знал, что ему понадобится много времени. Фаенон очень долго выбирал. И тогда, когда видит на чужом столе расписанную киноварью вазу, понимает, что не зря. Мидей едва не взрывается, как только видит на следующий день в ней целый букет, но Фаенон успевает выскользнуть в залы купален быстрее, чем попасть под горячую руку едва пробудившегося ото сна принца, и сбежать на миссию, до назначенного времени на которую было ещё не меньше трети не успевшего толком начаться дня. Просто Фаенон знает, что Мидей всегда встаёт слишком рано, а то, что он смог разбудить его после трёх суточных миссий подряд всего лишь открывающейся дверью, уже давит на воспалённую голову так, что сводит руки. Мидей всегда чутко спит — но когда это Фаенон, не просыпается. Тем более с таким тяжёлым дыханием и гуляющим румянцем на нахмуренном лице, пытаясь сфокусировать на нём расплывающийся взгляд пульсирующих зрачков, пожирающих подерную мутной пеленой золотистую радужку. Фаенон смахивает пошедшую из носа золотую кровь, только размазывая её пальцем по лицу, быстрым шагом покидая купальни. Уголки губ предательски дрожат на грани от того, чтобы растянуться в абсолютно ненормальную улыбку, удерживаемые нечеловеческим напряжением в сведённой до боли челюсти. Фаенон впивается пальцами в собственное лицо, прикрывая влажной ладонью губы. Он должен терпеть, он должен терпеть, он должен терпеть— Пока что ещё не время.

***

Фаенон начинает обратный отсчёт, фиксируя дни на обратной стороне собственного поступательно расшатывающегося сознания. Фаенон наблюдает за тем, как рвётся на части чужое, когда Мидей начинает слишком резко, несобранно бить по целям на тренировках, только лишь на рефлексах вытягивая весь их бой. Он не беспокоится за чужую безопасность – в месяц радости никогда не происходит ничего, что могло бы нарушить охемский покой, а в осведомлённости Аглаи он абсолютно не сомневается, обводя взглядом застывшие вокруг невидимые нити, подрагивающие от светящегося золота его глаз, обращённых на их переплетения. И в чужом милостивом благоразумии. Фаенон прячет руки за спину, впиваясь напряжёнными пальцами в собственные предплечья, когда Мидей поправляет натирающую плечи ткань и так почти отсутствующих одеяний, придерживая за сложенными на груди руками оттянутый край накидки, задевающей метки на рёбрах, куда осторожнее, чем обычно, выбирая любые движения, которые могли бы потревожить сложенную ткань. Фаенон готов в кровь искусать себе губы, видя, как с каждым днём Мидею всё тяжелее даже просто дышать, ломаемому его личным, абсолютным безумием изнутри, не в состоянии даже примерно понять, с чем это может быть связано. Мидей такой ответственный мальчик – он не пропустит ни единого своего патруля, как бы ему ни было плохо. Стоя рядом с задыхающимся принцем на общем собрании, Фаенон чувствует себя ткачом, пропускающим иглы сквозь тонкую ткань чужого существования, и да простит его всевидящая Мнестия за наглейшее богохульство, ведь не может быть страшнее для такого грешника, как он, кары небес, чем само решение разрушить тот хрупкий баланс, что так бережно хранит в своей голове наследник самого титана Раздора. Вокруг Фаенона трещат и лопаются золотые нити, разрывая в клочья саму суть их существования, и он не находит в себе даже отголосков желания извиняться — нет смысла просить прощения у полубогини романтики за желания, давно лежащие за пределами её зоны ответственности, которые, Аглая понимает, ей с самого начала было не под силу сдержать. О, да, под прожигающим саму её душу взглядом она определённо понимает, смотря в ответ Фаенону прямо в глаза — по крайней мере, должна понимать, цепляясь им за крепкую хватку его рук на талии принца, запечатлевающую непростительную для Спасителя далеко не невинную привязанность — право на собственность, на полное, абсолютное, безраздельное владение, не допускающее к нему никого, кроме самого владельца, с закованных в доспехи ног до кончиков горящих волос, с горящих алым божественных меток, вплавленных под кожу, до разлёта мелко подрагивающих плеч и сведённых в идеальной осанке лопаток, потому что Фаенон начнёт именно с— О, да, Аглая умеет читать мысли. Определённо должна. Фаенон вдыхает запах чужой разгорячённой кожи, зарываясь носом в изгиб изрезанной мурашками шеи, ловя то, как Мидей вздрагивает от его прикосновений, всем своим существом, и слушает, слушает, слушает, как то и дело надламывается чужой глубокий голос, вещающий что-то о том, где и как нужно укреплять границы Охемы, исходящийся дрожью ещё где-то в тяжело вздымающейся груди. Фаенону так жаль, что он не может наблюдать за тем, как пронизывается его сильное, нечеловечески крепкое тело, пышущее жаром божественного пламени титана войны, нестерпимым возбуждением воочию, закладывая новую лилию за подолы чужих сбитых одежд, которую Мидей обязательно поставит к остальным, как только вернётся к себе, обессиленный от безумного головокружения. Фаенон хочет сожрать его целиком и полностью, не оставив ни единую часть.

И когда Мидей вдруг впервые за всё время не появляется на очередном собрании, Фаенон чувствует, как обрываются в голове последние нити, не дававшие ему утонуть. Он в лихорадке хватает ртом ледяной воздух, считая мысленно бесконечные ступени до чужого этажа, просто чтобы не сойти в конце концов с ума, поддерживая остаточную связь с реальностью, не утопленной в его собственных сумасшедших мыслях. Фаенон делает глубокий вдох, прислоняясь лбом к холодной двери чужой комнаты, и замирает на месте, пронизываясь таким напряжением, что в руке жалобно трещит замысловатый замок, вознося молитвы о милости к самой Янус, охраняющей его механизмы. Он не должен думать о том, чтобы причинить ему вред, во имя всех титанов, он готов дать на отсечение голову, готов лечь ему в ноги и принести себя в жертву богам, только чтобы— Фаенон полностью обращается в слух, улавливая надорванный стон с другой стороны чужой комнаты. – Мидей, я вхожу! – свой собственный голос слышит абсолютно чужим, звенящим заливистой дрожью, сталью застывающей в самом конце. И когда Фаенон делает шаг вперёд, ступая в чужие покои, мир вокруг него стягивается от точки, обрубая последнюю нить, связывающую с реальностью и без того давно перегревшееся сознание. Сладкий запах бьёт в голову с такой силой, что подкашиваются колени, и он хватается рукой за косяк двери, чтобы удержать равновесие. Пыльца цветов, распустившихся на столе белоснежным букетом, моментально забивается в ноздри, мешая сделать даже единственный вдох. Фаенон с усилием фокусирует взгляд, рукой придерживая закружившуюся голову. Мидей сжимает в дрожащих руках, с которых не сняты даже железные наручи, порванные простыни и одеяла, едва держась на разъезжающихся в стороны коленях посреди смятой кровати, и упирается ногами в съехавшую куда-то в самый её низ часть простыни, загнанно лепеча что-то абсолютно бессвязное на самой грани слышимости, топя в подушке надрывный скулёж, вторящий захлёбывающемуся дыханию, заставляющему сокращаться напряжённые до предела мышцы во всем теле сразу, усиливая накатывающую дрожь. Мёд растекается от мозга по телу, обволакивая изнутри — Фаенон отстранённо ощущает, как застилает тьмой помутневший взгляд где-то с обратной стороны реальности, пока он делает один короткий шаг вперёд и замирает на месте, не отдавая себе ни в чём вообще больше ни малейшего отчёта. [Связь с NeiKos496 нестабильна.] [Связь с NeiKos496 оборвана.] [В зоне [#%&3748] обнаружено неизвестное нарушение.] [Зона [#%&3748] стала зоной повышенного вмешательства.] [Связь с NeiKos496 восстановлена.] [Связь с NeiKos496 нарушена.] [Зона [#%&3748] активирует резервную систему адаптации данных.] [Зона [#%&3748] входит в жёлтую зону предварительного ожидания.] Закатившийся за веки взгляд без малейшей осмысленности с трудом ловит его присутствие, лишь на долю секунды фокусируясь на лучащейся нечеловеческим напряжением фигуре, и снова теряется где-то за гранью реальности, пожранной абсолютным возбуждением, давно заменившим ослабевшему телу сам кислород. Фаенона разлагает на части в тот момент, когда он слышит в чужом бессвязном лепете собственное имя, разорванное напополам прерывистым хрипом. Вдох. Выдох. Воимявсехбоговиёбанногочерноготечения— Мидей выгибается в спине, подтягивая выше дрожащие ноги, скрещивая закованные в доспехи лодыжки. Скрытые за сбившейся тканью гиматия мышцы перекатываются под покрытой испариной кожей, оживляя мерцающие не в такт чужой дрожи огненные метки, прожигающие жаром плотную ткань. Он не успел даже раздеться после того, как вернулся с патруля. Ему было плохо с самого начала — ещё до того момента, как он начал обход. Фаенон не чувствует даже земли под ногами, безучастно смотря на заливающую руки золотую кровь, льющуюся из носа. В пьянящий амброзией раскалённый воздух врезается кислый металл, разделяя на две части уплывающее сознание: одна разгоняет кипящую где-то в самой голове кровь до не совместимых с жизнью скоростей, с корнем вырывая из рыхлой почвы остатки здравого сознания, а вторая пригвождает в холодному полу, заставляя пожирать взглядом чужую абсолютную беспомощность всю, полностью, с ног до головы, до последнего сантиметра, до кончиков волос, рассыпанных по простыням, до последнего всхлипа, слетающего с искусанных губ, до малейшей дрожи, разрезающей блядски узкую линию поясницы— Фаенон рвёт разом все пуговицы и крепления своего камзола, сбрасывая куда-то в сторону стены. Он не видит ничего, кроме Мидея. Он чувствует рябь окружающего пространства, когда делает ещё один шаг в его сторону, абсолютно поглощённый чужим исступлением так, будто для него не существует больше ничего во всей жизни. Пусть прямиком в Ад отправится хоть сама Охема. Руку пронзает насквозь электричеством, когда он касается дрожащими пальцами чужой спины, которую так встряхивает от прикосновения, чтобы сбить ещё больше и так порванные простыни, превращая в абсолютное месиво всё, что было вокруг. Фаенон замирает на месте, но не отнимает руки от раскалённой кожи, собирая пальцами накатывающую мелкими импульсами дрожь, поднимающуюся откуда-то снизу спины. Даже если бы сам Аквила прямо сейчас низвергнет на них само небо, он не сделает ни один лишний вдох. Не думает, что Мидей сможет тоже. Потому что он почти вскрикивает, вжимаясь сильнее в кровать, пытаясь уйти от самого безобидного прикосновения, и захлёбывается в невысказанных словах, не в состоянии собрать их воедино. Твою Мать. Фаенон не думал, что всё будет так плохо. Фаенон не смог бы представить себе это даже в самых больных фантазиях, что всегда так старательно запихивает на самые задворки изувеченного сознания, где не существует для него абсолютно ничего, кроме самого Мидея. Фаенон, возможно, тронулся головой. Потому что это ничто иное, как ёбанная белая горячка, ибо Мидей не может смотреть на него вот так на самом деле — мутно, потерянно, краснея ещё сильнее, чем уже есть — от кончиков и без того алых волос до шеи и плеч, пятнами рдеющих вслед за ушами, которые уже абсолютно бесполезно скрывать за растрёпанными волосами. Абсолютно сломленно. Из-за него. Мидей повторяет его чёртово имя, с трудом разворачиваясь к нему, и хватается за его предплечье, притягивая к себе — и только от того, с какой пульсацией сжимаются на нём его пальцы, у Фаенона сбивается загнанное дыхание. Кровь шумит в голове, уничтожая последние нейронные связи — Мидей притягивает его к себе ещё ближе, заставляя упереться локтями в подушки по бокам от головы, и впивается в губы с надорванным выдохом, обвивая ногами за торс. — Я не... могу... Блять. Блятьблятьблятьблять. Фаенон чувствует, как реальность отслаивается от сетчатки по касательной, рассыпая перед глазами искры напополам с отчаянной мольбой, паникой переполняющей чужие сгорающие в расплавленном золоте зрачки, мутные от нестерпимого возбуждения. Мидей прижимает его к себе ещё ближе, не в состоянии бороться с самим собой, почти скуля от давления колена на пах, выгибаясь от прошивающих всё тело обжигающих волн, но не даёт ему больше двигаться, до побеления костяшек сжимая пальцы на его руках. Мидей по-настоящему не понимает, что происходит, и Фаенону кажется, что реальность вокруг него схлопывается до точки, не выдерживая перегруженный этим осознанием мозг, кипятящий кровь, набатом бьющую в висках единственным именем. Мидей, Мидей, Мидей, Мидей— Такой... Мой. – Ты меня убиваешь, — рычит, собирая языком скопившуюся на коже испарину, оттягивая назад за спутанные пряди волосы, открывая обнажённую шею, и вгрызается в светящиеся метки зубами, оплетая золотом каждую, зализывая выступающую на них кровь. – Что ты... Ахн-н- Сделал со мной?!.. – Мидей лепечет едва связно на грани осмысленности, вскидываясь от прикосновений, с вскриком выпуская весь воздух из лёгких, ощущая вдруг чужие руки на собственном возбуждении, надавливающие сверху через плотную ткань. Фаенон будто в трансе проводит сомкнутыми на очертаниях его члена пальцами снизу вверх, большим пальцем надавливая на железную пряжку ремня прямо там, где должна быть головка, переворачивая перед глазами Мидея весь мир, обрушая ему на голову несуществующее небо. Он оглушающе кончает, топя в чужих губах неконтролируемые стоны, но только чувствует, как плотнее сжимаются внизу живота чужие пальцы, и распахивает едва способные видеть глаза, встречаясь с чужим с каждой секундой темнеющим взглядом — и ощущает, как копится влага в уголках собственных от того, как заполняют остатки сознания разрушающие ощущения, поднимающихся вверх по сведённой судорогой пояснице. Бьющие по простыням закованные в доспехи ноги врезаются в чужую спину, оставляя болезненные синяки, но Фаенону требуется всего два резких движения, чтобы щёлкнуть тугими креплениями, опоясывающими голени, расположение которых он давно выучил уже наизусть, и он стягивает их вниз, освобождая подворачивающиеся на них пальцы. – Ты... Блять, Мидей, – выдыхает куда-то в ключицы, на грани с захлёстывающим безумием ощущая, как влажно под пальцами под самой пряжкой ремня, вслед за обувью избавляясь от штанов, промокших насквозь через два слоя ткани. – Сколько... Сколько ты здесь вообще?.. – С самого... Утра– С часа претворения до часа прощания. Фаенону так плохо, что от болезненной улыбки, растягивающей губы, сводит челюсть, заставляя играть на висках от напряжения желваки. Изо рта вырываются самые грязные ругательства, которые ему только доводилось слышать где-то в самых тёмных охемских трущобах, и пусть Талант самолично вырвет ему блядский язык, но Фаенон не сможет подобрать тому сейчас никакой альтернативы, чувствуя, как скользит его рука от живота и до самой мошонки, потому что Мидей даже не касался себя, задыхаясь, кусая подушки, исходясь своим возбуждением, но не смея даже подумать о том, чтобы– Охблять. Чужое возбуждение пахнет смазкой, пыльной тканью красно-золотого гиматия, теперь сбитого куда-то к самой груди, неровно вздымающейся от чужого истеричного дыхания, потом и мускусом, и терпкий вкус семени, оседающий на языке, бьёт куда-то в затылок, когда Фаенон обхватывает губами головку, намеренно задевая зубами чувствительную кожу и чувствуя, как сжимаются чужие бёдра вокруг его головы, мешая услышать надрывные всхлипы. Мидей топит их в натянутой на лицо подушке, сползая куда-то вбок на кровати, сведённый судорогой в сокращающихся мышцах перенапряжённого живота. Фаенон отводит в сторону одну его ногу, перехватывая её под коленом, и собирает пальцами смазку с огненной кожи, потому что её так много, что никакая больше не нужна, чтобы одним слитным движением вобрать в себя всю длину перепачканного в его слюне и предэякуляте члена и вставить сразу два пальца, сгиная под нужным углом. Мидей впивается в его волосы на затылке так сильно, что режет глаза, в безуспешной попытке оттянуть от себя, но его так сильно ломает, что он просто снова падает плечами на простыни, прогибаясь в спине, и не может даже выговорить его имя, хватая ртом воздух вокруг. Мидею так плохо, что его просто колотит, и Фаенону хватает всего пары движений, чтобы снова довести его до пика — и снова заставить его умирать от возвращающегося возбуждения, потому что он просто не останавливается, не даёт ему ни секунды, превращая всё в одну бесконечную пытку, и Мидей не может, просто не может перестать кончать, он мечется по кровати, пытаясь ухватиться хотя бы за что-то, извернуться так, чтобы ослабить давление, но Фаенон подстраивается под него каждый раз, и он только загоняет себя в угол, упираясь головой в изголовье, царапая его короткими ногтями и сползая ими по тёмному дереву вниз. – Хай- Хайкас... Я!.. #%^?!... – ругается на кремносском, мешая слова с начинающейся истерикой, потому что его уже просто ни на что не хватает, он не выдерживает, он больше- – Хватит, Фаенон, Фаенон!.. И снова ломается на чужом имени, падая на подушки головой, и его уже просто мелко потряхивает, когда он чувствует, как высказывают чужие пальцы, сменяясь членом, вгоняемым сразу на всю длину, выбивая едва ли ещё оставшийся воздух из пустых лёгких. Фаенон слизывает с губ остатки чужого возбуждения, пальцем по щеке размазывая снова пошедшую носом кровь, и перехватывает изломанные дрожью лодыжки, закидывая себе на плечи. Раскачивается обманчиво плавно, подхватывая Мидея под бёдра и утягивая на себя ещё сильнее, лишая почти всех точек опоры. Ведёт языком по линии метки под дрожащим коленом, собирая соль и мускус с разгорячённой кожи, и смотрит, смотрит, смотрит на него, не на секунду не отводит взгляд, как бы Мидей только ни умолял его отвернуться, потому что, потому что– Фаенон вдруг смещает точку опоры, нажимая снизу на поясницу, и поднимает его бёдра вверх – ещё выше, – улавливая в сорванном голосе что-то, что он не успевает понять даже сам, и вбивается снова, проходясь до упора по пульсирующему комку нервов внутри. Мидей не слышит даже собственного крика, захлёбывающегося в скопившейся во рту слюне. Сжимается, выгибаясь до звёзд перед глазами, и не может сделать ни вдоха, не может даже поймать воздух ртом, просто чтобы перестала кружится голова, чтобы судорогой не сводило плечи, хватается свободной рукой за простыни, повторяя часть чужого имени где-то на грани сознания, не в состоянии даже сказать, чтобы он прекратил, остановился, нет, пожалуйста, он сойдёт с ума, он только что снова— – Сухой? – чужой голос звучит слишком глухо, почти разочарованно, но Мидей не может даже перевести на Фаенона взгляд, потому что его всё ещё колотит, до волн экстаза по телу, до безумия, до спазмов в животе, они накатывают снова и снова, его не отпускает ни на секунду, и он не соображает больше вообще, он просто не может— – Странно, но я же всё делал правильно... Разве не так? Фаенон медленно выходит, раскачиваясь на весу, и будто игнорирует то, как Мидей сжимается на нём волнами, сводя перенапряжённые бёдра, и входит со звонким шлепком, вырывая из его горла задушенный всхлип, скатывающийся в бессвязное лепетание. О боже, о боже, о боже, о боже– Он выворачивается в чужих руках, пытаясь подтянуться вверх на простыни, но Фаенон перехватывает его за запястья, не давая уйти, и снова меняет положение, закидывая одну его ногу себе на плечо, притягивая к себе ещё ближе, вместе с ним утягивая и даже сбитые простыни, которые Мидей до сих пор так сильно сжимает в руках, даже не осознавая этого. Наклоняется ближе, обдавая горячим дыханием ухо, и проводит по краю языком, переворачивая внутри Мидея всё, что осталось от осознания реального мира, абсолютно уничтоженного им самим. – Фае– Нет, пожалуйста, Фаенон, это слишком– Он скулит куда-то в простыни, сдерживая рвущиеся из горла стоны, ощущая чужие движения, пронзающие тело насквозь, и это в сотни раз хуже, чем было, потому что Фаенон берёт темп прямо сквозь его исступление, усиливая стимуляцию, и Мидея просто трясёт, до снопов искр без глазами, до умопомрачения, до закатывающихся за веки зрачков, полностью поглотивших радужку. – Но ты ещё даже ни разу не кончил, – Фаенон улыбается, касаясь губами горящей ушной раковины, и шепчет так вкрадчиво, что мутит сознание. Задыхается на вдохе, ловя чужой тихий скулёж, и снова, снова перехватывает за руки, переворачивая Мидея на живот, что склониться ещё ближе, шепотом обжигая плечи. — С моим членом внутри. Слишком мало. Ему нужно ещё. Ему так хочется слышать. – Так как я могу?.. И насаживает Мидея снова на себя, поднимая над жалобно скрипящей кроватью. Мидей умирает в его руках, распадаясь на мелкие части. Ломается окончательно, рыдая от переполняющих всё тело ощущений, выламывающих давно доведённое до самого последнего предела бесконтрольно дрожащее тело, потому что он даже не понимает, что это такое, просто не может понять, потому что оно не прекращается ни на секунду, и он даже не может сказать, хочет ли, чтобы Фаенон останавливался или продолжал, сжигая его изнутри. Реальность перед закатившимися за веки глазами идёт неправильным кругами, меняя местами перед собою верх и низ. Его сорванный в чужом имени голос не может скрыть даже пропитанная слезами постель, и Мидей рвёт несчастную простынь в руках, когда Фаенон отпускает его руки, роняя головой в подушки, заставляя прогнуться в спине, пытаясь перенести на них собственный вес в попытке уйти от всех этих невыносимых ощущений, пламенем облизывающих всё его изломанное сверхстимуляцией тело. Стискивает его бедра ногами на автомате, упираясь в них пятками, в безуспешной попытке остановить движение, когда подаётся своими вперёд, пытаясь вжаться в кровать, лишь бы только уйти, уйти, уйти от проникновения, но Фаенон держит крепко — и снова подтягивает его на себя, когда у Мидея разъезжаются в стороны ослабевшие колени. И он просто исступлённо воет в такт всем чужим движениям сквозь истерические всхлипы, заставляющие ходуном ходить его грудную клетку, рыдая в пропитанную слюной и слезами кровать. Фаенону кажется, что он бредит, разлагая на части картинку перед собственными глазами, пытаясь выжечь её на обратной стороне своих век — пытаясь стряхнуть с них блядскую рябь, кружащую и без того плохо соображающую голову. Фаенон сходит с ума, чувствуя, как штормит под ним его личного бога, принца Каструма Кремноса, Мидеймоса Бессмертного, которого так боится вся Охема — который рыдает с его именем на губах, вымаливая у него передышки, не в состоянии справиться с собственными ощущениями от того, как Фаенон втрахивает его в кровать, лишая последней способности мыслить. Фаенон с абсолютно невменяемым взглядом отводит в сторону покрасневшую от трения кожи ягодицу, рассматривая место их соединения и то, как пульсирует плотно сжатое вокруг его члена кольцо мышц, блестящее от смазки. Ёбанный пиздец. – Титаны, Мидей, – пересохшее горло раздирает изнутри, но рот полнится слюной от вида чужого заплаканного лица, заставляя сглотнуть на вдохе. – Ты сведёшь меня с ума. Чужие глаза не реагируют даже на свет мехагелиоса, бьющий в окно – Фаенон видит в чёрном стекле расширенных зрачков своё отражение, снедаемое мутной пеленой из слёз и бесконечного возбуждения. Кожа, пошедшая красными пятнами по всему телу, горит ярким алым на ушах, скулах, шее и даже плечах, сливаясь с метками, вспыхивающими алым не в такт его дрожи, возвещая о потере любого контроля над кипящей под нею разрушительной силой, обжигающей взгляд. Фаенон проводит по ним языком, собирая разрезающие гладкую кожу мурашки, и медленно поднимает к чужим лопаткам одну руку, проводя от поясницы вверх пальцами ровную полосу. Считает позвонки, задерживая сбитое дыхание, и начинает обратный отсчёт, чувствуя, как всё сильнее колотит чужое тело, стоит надавить ему ещё выше, задерживая на впадинках пальцы. И в тот момент, когда доходит до нужного, у Мидея перед глазами взрываются сверхновые, выламывая дрожащие руки, и он почти отключается, чувствуя, как разрывается узел, завязанный внизу живота. Он уже столько раз кончил, но это что-то абсолютно другое, но он не может разобрать даже того, что должен видеть на собственном потолке, лицом к которому его переворачивают, пожирая взглядом с головы до ног. – О боги. Очерчивая идеальный рельеф лихорадочно вздымающегося живота, собираясь в рваные ручьи, по чужому торсу растекается прозрачная жидкость, смешиваясь с семенем и предэякулятом, пачкая и без того уже грязные простыни. Мидея выкидывает куда-то за грань даже тех осколков реальности, которые ему удаётся сохранить в себе до этого момента, уничтожая с ней последнюю связь. И Фаенон всегда готов вернуть его обратно.